Атаман А.И. Дутов

Название отряда	Командир	Пункт формирования	Состав	Время и пункт прибытия на фронт против Дутова
—	Гавриленко	Самара	300 рабочих завода Масленникова	Бузулук
«Чёрная гвардия»	Карасик	Самара	550 анархистов	Бузулук
Сводный от­ряд красно­гвардейцев из Самары и Уфы	В.К. Блюхер, А.П. Галакти­онов, М.П. Ге­расимов	Самара	500 солдат Самарского пехотного полка, 8-я орудийная батарея1	Челябинск, 20.11.1917
Сызранский кавалерийский дивизион		Сызрань	120 уланов	Челябинск, 20.11.1917
		Томск	2 пулемётные команды	Челябинск, 11.1917
		Омск	300 штыков2	Челябинск

2 Отряд отправлен в начале 1918 г. по распоряжению перешедшего на сторону большевиков начальника штаба Омского военного округа Генерального штаба генерал-лейтенанта А.А. Таубе. См.: Познанский В. На службе революции //Военно-исторический журнал. 1960. № 8. С. 117.

Название отряда	Командир	Пункт формирования	Состав	Время и пункт прибытия на фронт против Дутова
Екатеринбургский отряд	П.З. Ермаков	Екатеринбург	500 человек (в т.ч. 300 красно­гвардейцев Верхнеисетского завода), 2 орудия, 2 пулемёта1	Бузулук, 01.1918
		Казань	200 солдат казанского гарнизона и красногвардейцев, 50 пулемётов
	А.Л. Борчанинов	Пермь	300 красногвардейцев мотовилихинского завода	Челябинск
	А. Авдеев	Екатеринбург	120 рабочих завода тяжёлых артиллерийских снарядов Злоказова (ехали в эшелоне с пермским отрядом А.Л. Борчанинова)	Выехали 30.12.1917 из Екатеринбурга
Бузулукский смешанный отряд2		Бузулук	150 красногвардейцев, 120 кавалеристов из Сызрани, 20 пехо­тинцев3	На месте
	И.И. Осокин, И. Опарин, Л. Напалков	Аша-Балашовский завод	Более 1500 вооружённых рабочих
	Д.П. Заикин	Миньярский завод
	Н.А. Маслен­ников	Симский завод
Отряды Красной гвардии	М.Г. Назаров, В. Ковшов, В. Сулимов	Златоуст

1 2 37-мм орудия и 2 пулемёта были подарены отряду на Верхнеисетском заводе. См.: Ермаков П.[З.] На Дутова! //Правда. 1937. № 116 (7082). 27 апреля. С. 3.

2 Есть сведения о том, что из Бузулука на борьбу с Дутовым выступили солдаты 170-го и 264-го (по другим данным, 244-го) запасных пехотных полков. См.: Ташкинов П. Из воспоминаний о Красной Гвардии // Искра (Кунгур). 1927. 23 февраля. (Материал предоставлен М.Г. Ситниковым (Пермь).

3 По другим данным, был сформирован двухбатальонный пехотный полк (700 человек), кавалерийский отряд — 70 человек, советская рота (100 человек), железнодорожный красногвардейский отряд (160 человек). См.: Александров Ф.А. Указ. соч. С. 20.

Название отряда	Командир	Пункт формирования	Состав	Время и пункт прибытия на фронт против Дутова
Отряды Красной гвардии	С.Я. Елькин (Челябинский смешанный отряд — 300 бойцов), В.И. Евтеев	Челябинск	Более 700 человек, 15 пулемётов, артиллерийские орудия	Челябинск, 12.1917
Сводный Северный летучий отряд	Мичман С.Д. Павлов	Петроград	1500 бойцов: до 500 матросов, стрелки 17-го Сибирского стрелкового полка	Челябинск, 16.12.1917; Бузулук, 12.01.1918
	Г.И. Занузданов	Румынский фронт	350 солдат 196-го пехотного полка, 5 пулемётов	Самара,	23.12.1917
	В.Н. Ходаков		128 артиллеристов при 8 лёгких орудиях 24-го артиллерийского дивизиона и 2 морти­рах мортирного дивизиона с Румынского фронта
Дружина	А.М. Чеверев	Уфа	450 человек1	Не позднее 27.12.1917
		Казань	200 солдат и рабочих
Туркестанский отряд			Красногвардейцы
Пехотный отряд		Кунгур
			2 аэроплана «Фарман»	Бузулук
Технический железно­дорожный вспомогательный поезд	Железно­дорожный мастер Федотчев		40 рабочих

1 Есть сведения о том, что из Уфы прибыл магометанский полк. См.: Ташкинов П. Из воспоминаний о Красной Гвардии //Искра (Кунгур). 1927. 23 февраля. (Материал предоставлен М.Г. Ситниковым (Пермь)).

Основным пунктом сосредоточения по линии Ташкентской железной дороги был Бузулук, а непосредственно на Урале — Челябинск. Как видно из таблицы, отряды, выступившие на борьбу с Дутовым, были достаточно разношёрстными. Кроме того, из таблицы следует, что уже в декабре 1917 г. против Дутова красные бросили не менее 7500 человек с пулемётами и артиллерией (20–25 орудий[550]), в том числе не менее 4000 из района Челябинска[551].

Таким образом, уже в первом наступлении на Дутова красные превосходили противника по численности как минимум в три раза. Это, однако, не помогло им успешно завершить операцию, хотя, в отличие от сил Дутова, у красных имелись далеко не случайные кадры. Матросы Балтийского флота, входившие в состав Сводного Северного летучего отряда мичмана С.Д. Павлова (член РСДРП(б) с мая 1917 г. и участник «штурма» Зимнего дворца), были набраны в основном из команд линейных кораблей «Андрей Первозванный» и «Петропавловск» (помимо этого с линкоров «Севастополь», «Полтава», крейсеров «Рюрик», «Олег», «Богатырь» и с миноносцев). Именно распропагандированные социалистами матросы с «Андрея Первозванного» и «Петропавловска» наиболее активно участвовали в убийствах собственных офицеров в Гельсингфорсе в марте 1917 г.[552] Эти люди в слепой ненависти были готовы уничтожить любого противника. В отряде Павлова также находились стрелки 17-го Сибирского стрелкового полка, «отличившиеся» мятежом ещё в декабре 1916 г. — задолго до событий Февраля 1917 г.[553] Помимо матросов и стрелков в борьбе с Дутовым на её начальном этапе участвовали ветераны революционного подполья, состоявшие в отрядах боевиков ещё в годы первой русской революции[554]. Об этом впоследствии писал, правда применительно к весне 1918 г., и председатель Уралоблсовета А.Г. Белобородов, по свидетельству которого «наиболее надёжные воинские (только что сформированные) части зарождавшейся Красной Армии были в походе против Дутова, туда же были оттянуты и все красногвардейские отряды»[555].

К началу 1918 г. на борьбу с Дутовым красными было стянуто уже не менее 10–12 тыс. человек[556]. Между тем нет сведений о том, что силы Дутова к началу второго наступления красных сколько-нибудь увеличились — красные численно превосходили своего противника в 4–4,8 раза. Всего же Петроград планировал бросить против Оренбурга до 25.000 человек с артиллерией и пулемётами[557]. 23 декабря на содержание красногвардейских отрядов СНК ассигновал 50.000 руб.[558] Позднее Кобозеву из Петрограда было направлено 10.000.000 руб.[559] Постановлением от 18 декабря 1918 г. СНК обязал председателя Коллегии народного комиссариата по военным делам Н.И. Подвойского делать ежедневные доклады о мерах по оказанию помощи Самаре и Оренбургу[560] — настолько сильно большевистская верхушка испугалась выступления Дутова. Подвойский, в свою очередь, обязал ежедневно докладывать обстановку чрезвычайного комиссара Оренбургской губернии и Тургайской области П.А. Кобозева — непосредственного руководителя борьбы с Дутовым. Большевистское руководство считало необходимым покончить с Дутовым до весенней распутицы, т.к. иначе у атамана, по их мнению, появлялось бы преимущество[561].

В организации борьбы с Дутовым Кобозеву содействовал бывший штабс-капитан Масальский, являвшийся начальником сводных отрядов. 20 декабря Кобозев направил Дутову ультиматум: «Если через 24 часа вы не передадите обратно захваченную вами власть в надёжные руки Советов рабочих, солдатских, крестьянских, казачьих и железнодорожных депутатов, то я принужден буду внешней воинской силой восстановить народоправие в Оренбурге…»[562] Ответа от Дутова не последовало.

23 декабря красные перешли в наступление, передвигаясь в эшелонах. Дутов активных действий не предпринимал. Красногвардейцы доехали таким образом до станции Платовка, однако продвинуться дальше могли только с боями. В районе разъезда № 13 произошёл бой с отрядом защиты Комитета спасения Родины и Революции под командованием есаула Кузнецова (до 350 человек при 2 пулемётах). Белым пришлось отойти. Первый бой с применением артиллерии произошёл у станции Сырт. Красные заняли Сырт и 15-й разъезд. Далее на перегоне между Каргалой и Переволоцком были подпилены телеграфные столбы, чего оказалось достаточно для бегства красных в Платовку, решивших, что все казаки поднялись против них. Официально Кобозев заявлял, что неудача произошла «из-за отсутствия резервов, истощения и недостатка в командовании»[563]. Красные в общей сложности потеряли не менее 100 человек. Небезынтересно, что в ходе этого отступления красные умудрились потерять даже один из двух имевшихся у них аэропланов. Самолёт был захвачен на 16-м разъезде казаками хорунжего Балабанова[564].

По мнению Ф.Г. Попова, в провале наступления был виноват начальник штаба Кобозева бывший штабс-капитан Масальский, напившийся ещё в Бузулуке и первым бежавший с поля боя[565]. Кстати, штаб Масальского даже предпринял попытку устроить самосуд над П.А. Кобозевым[566]. История сохранила для нас любопытное описание «штаба» Масальского, сделанное одним из офицеров: «В комнате, куда нас ввели, кроме двух стульев, трёх бутылок из-под «денатуры» или «самогонки» (на этикет не обратил внимания), штабс-капитана Масальского и одного «товарища» из женского батальона, я ничего не заметил»[567].

К 11 часам 25 декабря на оренбургском вокзале собралось около 1000 казаков, юнкеров и офицеров[568]. Именно эти силы и приняли основное участие в дальнейших боях под Оренбургом. 28 декабря белые заняли станцию Сырт. В этот период на стороне Дутова сражались дружины самообороны станицы Донецкой и посёлка Переволоцкого, партизанский отряд подъесаула Вагина, санитарный отряд станицы Бердской и т.д. Местное население помогало защитникам войска хлебом и мясом[569].

Уже в эти дни со стороны красных имели место случаи зверств по отношению к противнику[570]. Для сравнения: 30 декабря 1917 г. приказом по Оренбургскому сводному отряду белых предписывалось не допускать самосудов над красными[571].

Сложно сказать, задумывалось ли это специально, или стало просто совпадением, но наступление на Дутова сторонники большевиков начали практически одновременно с северо-запада и северо-востока — от Бузулука и от Челябинска. Общее руководство и координация действий противников Дутова находились на очень низком уровне, что признавали сами красные[572]. Правда, впоследствии советские авторы писали даже о замысле концентрического наступления на Дутова[573]. Первое серьёзное наступление вооружённых формирований Кобозева на Оренбург полностью провалилось. В то же время начавшееся 22 декабря наступление большевиков в районе Челябинска увенчалось успехом. 23 декабря произошёл бой в районе станции Полетаево. 24 декабря красные заняли станицы Еманжелинская и Нижне-Увельская, а в ночь на 25 декабря и город Троицк — центр 3-го военного округа Оренбургского казачьего войска (пленено около 300 казаков). По слухам, казаки в Троицке перепились по случаю Рождества, чем и воспользовались большевики, взяв город[574]. По данным красных, к моменту их вступления в город казаки были заняты разграблением складов амуниции[575].

Борьба казаков с красными в районе Троицка тогда сводилась в основном к порче железнодорожного пути и подрыву водонапорных башен (без воды не двигались паровозы). Вооружённых столкновений было немного, однако, несмотря на это, красные сполна продемонстрировали местному населению свою сущность. Так, в станице Еткульской отряд мичмана Павлова расстрелял станичного атамана и священника за то, что те созывали казаков набатом[576]. По занятии Троицка стрелки 17-го Сибирского стрелкового полка были оставлены в городе, матросов же перебросили под Оренбург, где дела у красных обстояли не столь благополучно. 27 декабря матросы выехали из города.

31 декабря 1917 г. атаман выступил на заседании Малого Круга с докладом о политическом моменте. Дутов был настроен оптимистично: «Мы постепенно вытесняем противника. Движение идёт успешно. Потерь мало. Начальник отряда действует осторожно. Наша казачья территория кончается станицей Новосергиевка. На вопрос различных организаций, что будет дальше, я отвечал: «Что прикажет Круг, то и будет». Теперь вопрос: идти ли нам дальше, на Бузулук, как предлагают городские Организации, помогавшие и помогающие материально и чем угодно теперь, например, продовольствием, фуражом, одеждой, и в данное время являющиеся охраной по тишине и спокойствию самого Города? После сказанного обращаюсь к вам и прошу указаний, как действовать дальше. Мнение Войскового Правительства таково: занять Платовку, установить наблюдение за Новосергиевкой, на этом кончить наступление. Идти на Бузулук просят др[угие] организации для того, чтобы выручить весь груз, направленный для Оренбурга», — заявил он[577]. За выступлением Дутова последовали прения. Высказывались разнообразные суждения: не ходить «за грань», чтобы не нарушать постановление Войскового Круга и не рисковать, оставить заслон лишь из обеспеченных людей, оставить заслон лишь из молодых казаков, уволив стариков. В итоге было принято решение занять Платовку и наблюдать за Новосергиевкой, казаков, кроме присяги 1916 г., распустить по домам.

Очень осторожно Дутов просил Малый Круг наделить его хоть какой-то властью в отношении не исполняющих его приказы офицеров. Дутов просил разрешения лишать их офицерского звания, а также не позволять им покидать войско в настоящий момент. Предложение поддержки не нашло, поскольку, по мнению одного из депутатов, запрещение выезда из войска может коснуться и простых казаков, что «нарушит права свободного Гражданина пользоваться завоёванными революцией свободами»[578]. Таким образом, депутаты Малого Круга не только не понимали складывавшуюся обстановку, но и серьёзно мешали Дутову в его работе. О том, насколько непросто приходилось Дутову в этот период и какие умонастроения царили в войске, наглядно свидетельствует уникальный документ — «Временный воинский устав о наказаниях, налагаемых на казаков Оренбургского казачьего войска», разработанный Малым Войсковым Кругом. Одним из его пунктов была отмена единоличной дисциплинарной власти воинских начальников. Устав также содержал интересные статьи о наказаниях за уклонение от службы (до 3 месяцев тюремного заключения), первый и второй побеги со службы (до 1 и до 3 лет тюремного заключения соответственно) и т.п.[579]

Дутов с одобрения Комитета спасения Родины и Революции и Малого Войскового Круга 31 декабря приказал войскам по занятии станции Новосергиевка прекратить преследование противника, поскольку территория Оренбургской губернии и войска таким образом была бы очищена от большевиков. При этом предполагалось на станции Новосергиевка выставить пеший отряд из офицеров, юнкеров и добровольцев-казаков численностью 100–150 человек с пулемётом и вести ближнюю конную и агентурную разведку, резерв (200 человек из казаков призыва 1916 г. и признанных негодными к службе казаков призыва 1905 г. с пулемётом) должен был находиться на станции Платовка. Эти части должны были периодически сменяться. Остальные силы должны были быть отведены в Оренбург[580]. По занятии Новосергиевки Дутов разрешил всем ранее задержанным большевиками солдатам отправиться домой[581]. Первое наступление красных было отражено силами нескольких слабых «добровольческих отрядов эсеровского толка и отдельных казачьих сотен, тоже из добровольцев, довольно низкой боеспособности»[582]. Небезынтересно, что после отхода красных ненадолго возобновилось железнодорожное сообщение.

В эти дни в Оренбурге получило распространение следующее нескладное, но злободневное стихотворение (небезынтересно, что сохранилось оно в воспоминаниях самого П.А. Кобозева)[583]:

Полетят повсюду пули, Загорятся все дома, Всем покажут чёрта в стуле, Будет «ёлка» всем да «Фарман» на. Дядя Кобозев сморозит Большевистский переворот; Уж недаром он подвозит Вместо хлеба — пулемёт, Так в дни равенства, свободы Ждём мы «ёлочки» теперь. Дед Мороз — в былые годы. Дядя Кобозев — теперь.

Для обороны линии Ташкентской железной дороги, по которой наступали большевики, Дутов организовал Оренбургский Сводный отряд под командованием георгиевского кавалера полковника В.К. Нейзеля. 25 декабря всем офицерам, проживавшим в Оренбурге, было приказано зарегистрироваться, чтобы нести службу по охране города[584], а на следующий день Дутов пошёл на беспрецедентный шаг — временную мобилизацию для несения внутренней службы в Оренбурге «ввиду исключительных обстоятельств текущего момента» 7-х классов 1-й и 2-й Оренбургских военных гимназий[585].

В новогоднем поздравлении войскам Дутов писал: «Поздравляю отряд и Вас с Новым Годом, желаю здоровья, уверен, что правда и закон восторжествуют в Новом Году после урока, данного доблестным отрядом под Вашим предводительством Кобозевым бандам (так в документе. — А.Г.). Пользуясь случаем, благодарю Вас и чинов всего отряда за тяжёлую боевую службу минувших дней на благо родины, родного Оренбурга и войска. Командующий войсками и Войсковой Атаман Дутов»[586]. С 8 января 1918 г. всё войско, Ташкентская железная дорога и Оренбург (с 7 января на осадном положении) были объявлены на военном положении, а в одном из документов отмечалось, что «выступление большевиков рассматривается как открытие военных действий против Оренбургского казачьего войска и всего Оренбургского края»[587]. Впрочем, станицы вяло отреагировали на призыв Дутова. О своём «нейтралитете» заявила станица Мамолаевская[588]. Опасались воевать в одиночку и офицеры. В этой связи 7 января офицерский отряд 104, 105 и 238-го запасных пехотных полков запросил Малый Войсковой Круг о том, какие казачьи части будут действовать на фронте и считает ли Круг необходимым выступление офицерских отрядов. Разумеется, Круг ответил успокоительным заверением[589].

Второе наступление Кобозева на Оренбург началось уже 7 января. Организовано оно было так же оригинально, как и первое. В связи с сильными морозами и бураном войска «наступали» в эшелонах непрерывной цепью с промежутком в полверсты между составами[590]. Каких-либо манёвров практически не было. Первый и сильный бой произошёл под Новосергиевкой, восточнее железнодорожной станции. Фанатично настроенные матросы атаковали дутовцев в рост с пением революционных песен.

Одновременно красные пытались действовать, наступая из Туркестана со стороны Ташкента, причём на ташкентском направлении к Дутову присоединилось несколько киргизских разъездов[591]. Белые отряды на этом направлении возглавлял полковник Г.М. Фаддеев. 27 декабря 1917 г. белые на этом направлении оставили станцию Ак-Булак. Боевые действия в январе 1918 г. развернулись в районе станции Чашкан[592] — следующей за Илецкой Защитой, если ехать от Оренбурга. Основу белых сил составляли отряды станиц Григорьевской и Угольной, а также юнкера. На этом направлении активные действия предпринимали белые. В частности, ими было совершено нападение на станцию Ак-Булак[593].

Отряды красных имели выборный командный состав, в результате чего часто непосредственно во время боёв были вынуждены нерационально тратить время на стихийно возникавшие митинги и перевыборы командиров[594]. Вообще же в отряде Кобозева было аж три комиссара: сам Кобозев как «правительственный» комиссар, бежавший из оренбургской тюрьмы С.М. Цвилинг — чрезвычайный комиссар Оренбургской губернии и А.Т. Джангильдин — чрезвычайный комиссар Тургайской области. Для большего воздействия на противника красные организовали самодельный «бронепоезд» из двух платформ, на одной из которых были установлены два орудия, а на другой — снятый с колёс бронеавтомобиль[595].

7 января на фронт отправился отряд казаков станицы Нежинской, приказ отправиться на фронт был отдан и 1-му Оренбургскому казачьему запасному полку, которому предписывалось отправить против большевиков «всех свободных казаков в конном строю»[596]. Уже 8 января белые с боем отступили от разъезда № 12, фронт пролегал между этим разъездом и станцией Переволоцк. Донецкая и Татищевская станицы направили Дутову подкрепления. На следующий день белые продолжали отходить с боями, был разобран железнодорожный путь и разрушены мосты. В эти дни добровольцами на фронт пошли даже кадеты Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, вскоре принявшие участие в бою под Сыртом. Убит в цепи кадет 7-го класса М. Кулагин (16 лет), ранен 6-классник М. Пискунов[597]. Казаки же продолжали плыть по течению, оставаясь, в большинстве своём, сторонними наблюдателями.

Оставив разъезд № 13, по которому красные выпустили не менее 120 снарядов, сторонники Дутова ненадолго закрепились на разъезде № 14, мост между разъездами был взорван. Под угрозой исключения всего населения из казачьего сословия Дутов осуществляет мобилизацию казаков от 20 до 55 лет близкой к линии фронта станицы Донецкой. Как впоследствии вспоминал сам Дутов, у казаков в тот период оставалось по 10 патронов на винтовку и по 2 снаряда на орудие, приходилось драться штыками[598].

13 января в Оренбурге была объявлена мобилизация всех торгово-промышленных служащих в возрасте от 18 до 55 лет для несения караульной службы и оборонительных работ[599]. С призывом к казакам — приверженцам левых взглядов обратился Т.И. Седельников, по мнению которого нежелание казаков бороться с большевиками вызвано непониманием складывающейся ситуации. «Не пора ли бросить прикрываться «левыми словами» для оправдания нашего бездействия, если не нашей трусости?» — писал он[600].

Наибольшим ожесточением отличались бои за станцию Сырт, занятую красными 13 января. Бой длился три дня — особенно упорно шла борьба за сопку возле станции. Исход столкновения решили красные лыжники во главе с П.З. Ермаковым, обошедшие белых с тыла. В том бою белые потеряли не менее 60 человек убитыми и ранеными[601], в плен к красным попали 10 человек, в том числе трое мальчишек-кадетов. По одному из свидетельств, кадеты ревели и валялись в ногах у взявших их в плен матросов, прося о пощаде[602]. Какова их дальнейшая судьба — неизвестно. По воспоминаниям одного из участников, в боях красными активно использовались гранаты, штыков для ближнего боя было очень мало[603]. Красные оценивали численность сторонников Дутова, отступивших после этого в Оренбург, всего лишь в 300 человек[604]. Возможно, это даже преувеличение. Есть сведения, что Оренбург обороняло всего 200 бойцов[605]. В то же время фигурирует цифра в 1500 человек, имевшихся в общей сложности в распоряжении Дутова[606]. Несмотря на малочисленность защитников Оренбурга, бои были очень упорными — красным приходилось брать с боем почти каждую станцию.

Газеты того времени сохранили до наших дней имена первых защитников войсковой столицы, дающие представление о том, кто сражался на стороне белых в начале Гражданской войны. Вот некоторые из них: подъесаул П.Г. Тюрин — умер от ран и контузий, юнкер Портнягин — убит большевиками; доброволец И.И. Трусов — 18 лет, воспитанник 6-го класса оренбургской гимназии, ранен; юнкер Оренбургской школы прапорщиков И.В. Карташев — 22 года, ранен; прапорщик Петров — убит большевиками, «в левом крыле носа имеется рана, но не рваная, а пулевая, колотой штыковой раны в области груди нет, а имеется на её правой стороне и на внутренней стороне правого бедра по одной большой колотой ране»[607]. У Оренбурга были очень юные защитники, но это не остановило красных перед самыми гнусными жестокостями в их отношении. На станции Новосергиевка в начале января 1918 г. был обнаружен труп неизвестного юнкера, который был «исколот штыками, прострелен, в области живота вырезан кусок тела, в другой части тела обнаружена большая рана, нанесённая, как предполагают, тупым орудием, язык, уши, нос и половые органы были вырезаны»[608].

В Оренбурге в условиях военного положения все заведения должны были работать до 22 часов, была запрещена торговля спиртным. 16 января 1918 г. был издан приказ о мобилизации домовладельцев 1-й части Оренбурга в возрасте от 18 до 55 лет для формирования боевых, трудовых и охранных дружин. Боевые дружины формировались из мужчин 20–35 лет, трудовые — 18–19 и 36–55 лет[609]. Однако было уже поздно.

16 января 1918 г. произошёл решающий бой под станцией Каргала в 35 верстах от Оренбурга. Этот бой стал «лебединой песней» оренбургских кадетов, откликнувшихся на призыв последних защитников города. На фронт под командой 18-летнего прапорщика Хрусталёва, который сам лишь год назад окончил Неплюевский корпус, пошли даже 14-летние. Один из них впоследствии вспоминал:

«Нас спешно одели. Ватные куртки, штаны, бараньи полушубки, валенки, папахи. До вокзала шли в кадетских фуражках. Первый раз запели ротой уже дошедшую до Оренбурга песню:

Смело мы в бой пойдём За Русь Святую…

Был солнечный, морозный день пятнадцатого января восемнадцатого года, один из последних дней белого Оренбурга. Об этом мы даже не думали. Не могло же быть, чтобы мы с нашими старшими друзьями юнкерами не отбросили банды Кобозева обратно к Самаре. А там Корнилов и Алексеев двинутся с Дона и разгонят большевиков. До Каргаллы ехали час в отопленных и хорошо оборудованных теплушках… На станции сотня казачьих юнкеров и роты две эсеровских добровольцев. Эсеровские добровольцы (они ходят без погон и называют себя отрядами Учредительного Собрания) величают друг друга — «товарищами». Пытаются так называть и нас. Дело чуть не доходит до драки, а связиста из штабного вагона выкидывают из купе. Даже не мы, а дежурный офицер, бывший кадет 2-го корпуса. Их офицеры, они в погонах, приходят с извинениями. Слово «товарищ» у них было будто бы в обращении всегда — и употребляют его они не в политическом, а в «обиходном» смысле.

Славно поели жирного солдатского кулеша, и, как настоящим солдатам, нам выдали по полстакана водки. Вечером, в двух вагонах, кадетскую роту передвинули к железнодорожной будке, в двух верстах от станции. Сменяем в заставе офицерскую роту. Застава в полуверсте от будки, в снеговых окопах, по обеим сторонам железнодорожного полотна. Там, на всю ночь, остаётся одно отделение… На дворе градусов двадцать мороза. Каково должно быть нашим в заставе… У большевиков всё тихо, только где-то очень далеко слышны паровозные гудки. Должно быть, в самом Сырте — верст 10 или 12 впереди. В Поповке, что почти на фланге заставы, только лают собаки. С этой стороны позицию защищает глубокий снег.

Утро шестнадцатого января. День обещает быть таким же солнечным и морозным, как вчера… На Оренбургском фронте воюют только днём. Было часов девять утра, когда, со стороны заставы, послышалась частая ружейная стрельба и, почти сразу, разорвался первый снаряд. Вошёл в дело приданный нам пулемёт… бой разгорается, и мне видно с полотна, как ложатся, совсем близко от нашей будки, снаряды. Из Поповки показалась стрелковая цепь. Чёрные муравьи на белом фоне. Отсюда, за две версты, кажется, что они не двигаются. Их цель, по-видимому, обойти нашу позицию справа. С Каргаллы их цепь, конечно, видят, и вот красивым барашком рвётся первая шрапнель нашей бронированной площадки. От меня, с высокой насыпи полотна, всё видно, как на ладони… На станции добровольческие роты уже грузятся и юнкера седлают коней. Они постараются обойти красных на нашем левом фланге, но — снег их остановит… Паровоз, прицепленный сзади, толкает пять теплушек с добровольцами. Я примостился на подножке паровоза. Холодно, светло, весело и жутко. Там, в стороне Сырта, перестрелка принимает характер настоящего огневого боя. Пули уже посвистывают около будки, у которой разгружаются добровольцы. Одна из их рот разворачивается полоборотом направо против цепи, вышедшей из Поповки, и медленно начинает продвижение, утопая в глубоком снегу… «фронт» был в полуверсте, и идти на «фронт» можно было только по полотну железной дороги.

— Идите осторожно, — напутствовал меня начальник участка, — ниже полотна, если сможете.

Но ниже полотна лежал глубокий снег, с подмерзшей корочкой, дающей ему обманчиво солидный вид. Два-три раза я провалился по пояс и в конце концов взобрался на насыпь. Я как-то не сразу сообразил, что то, что свистит и мяукает в воздухе или со стеклянным звоном бьёт по рельсам, — это и есть пули, которые убивают людей. Но и поняв это, я до первой крови не мог вообразить, что они могут убить или ранить… Вот, наконец, вправо от полотна, перпендикулярно к нему вырытый в снегу окоп. Красно-чёрные фуражки — Неплюевская рота… Над ними свистят те же пули, которые свистели только что на насыпи. Кадеты сидят, покуривая, выданную вчера махорку. Винтовки прислонены к брустверу. В амбразуре — пулемёт. Мы не стреляем. Впереди, шагах в восьмистах, перед нами лежит «их» цепь. Все в чёрном, должно быть матросы. Это мне рассказывают, т.к. цепи почти не видно: она зарылась в снег. Когда матросы поднимаются и пытаются сделать перебежку, Хрусталёв поднимает роту и даёт два-три залпа. Говорят, что успех потрясающий, и цепь зарывается снова. Конечно, сильно помогает пулемёт. Всё же они продвинулись шагов на пятьсот, но, как объясняет Хрусталёв, нужно было их подпустить поближе для большей меткости огня. Справа, из Поповки, большевицкая цепь отходит, а добровольцы приближаются к деревне. Красный бронепоезд пытается нащупать нас из своей пушки. Но им тоже нас не видно, как и мы не видим их цепи. Только головы, когда стреляем залпами. Уже за полдень. Едим мёрзлый хлеб и вкусные, мясные консервы под свист пуль и, иногда близкие, разрывы снарядов.

Вот по насыпи прошла наша броневая площадка, привлекая на себя огонь красной артиллерии. Целая очередь падает совсем близко от окопа, засыпая нас снегом. К счастью, снаряды «глохнут» в снегу и не дают осколков. Бой оживляется. Всё чаще и чаще поднимает Хрусталёв свою роту к брустверу. За красной цепью, вне достижимости ружейного огня, останавливается эшелон. Виден, как на ладони, паровоз и красные вагоны, из которых высыпаются люди и двигаются, густыми цепями, на поддержку матросов. Матросы снова поднялись и идут перебежками. Между залпами, «беглый огонь», — командует прапорщик Хрусталёв… Вот она, первая кровь… Почти сразу, после ранения Миллера, убит пулей в лоб один из офицеров-пулемётчиков. «Рота… пли. Рота… пли», — командует Хрусталёв. «Веселей, ребята, веселей». Он боится, что этот первый в кадетском окопе убитый плохо подействует на его молодых солдат.

«Рота… пли. Беглый огонь». Матросы не просто останавливаются, а убегают. «Рота… пли», — винтовки накаляются. «Урра… Рота… пли»… Вот капитан, начальник боевого участка, спокойный, молодой ещё офицер. «Славно, однокашники, славно… Приятно за своих». Оказывается, мы только что отбили сильную атаку. Снег нам, конечно, помог, но и без снега мы её отбили бы… Короткий зимний день на склоне. Синие тени ложатся в окоп, и холод начинает пронизывать до костей. С той стороны красные начинают грузиться в эшелоны. «Едут спать в Сырт», — шутят знатоки «железнодорожной» войны. Мы тоже скоро на Каргаллу»[610].

Той же ночью кадетов отправили в Оренбург. Похоже, это единственные белые воспоминания о боях за Оренбург в начале 1918 г.

Несмотря на весь героизм немногочисленных защитников Оренбурга, наступление Кобозева отбить не удалось и вечером станция была захвачена силами красных, 15-й и 16-й разъезды были заняты ими уже без боя. В этот же день было разослано сообщение о переносе Войскового Круга в Верхнеуральск[611].

Кстати, по свидетельству П.А. Кобозева, обороняя Оренбург, белые стреляли не боевыми, а учебными снарядами, не дававшими разрывов[612]. Красные же использовали боевые.

17 января красные заняли 17-й разъезд. В тот же день войсковой старшина Протодьяконов и сотник Б.А. Мелянин под артиллерийским и пулемётным огнём красных взорвали железнодорожный мост через реку Каргалку у разъезда № 18[613]. И наконец 18 января в результате отступления белых и восстания городских рабочих, атаковавших железнодорожный вокзал, Оренбург был сдан. Потери отряда мичмана Павлова на Урале составили всего 19 человек. Вскоре погибшие были торжественно похоронены на Марсовом поле в Петрограде[614].

Белые добровольческие отряды было решено распустить. Те из участников дутовской эпопеи, кто не пожелал сложить оружие, отступили по двум направлениям: на Уральск во главе с Генерального штаба генерал-майором К.М. Слесарёвым (до 500 человек, включая остатки офицерских рот, кадетов старших классов Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, юнкеров и добровольцев[615]) и на Верхнеуральск или временно укрылись по станицам. Судьба раненых и оставшихся в Оренбурге его защитников неизвестна, но по аналогии со схожими событиями на Юге России она должна была быть весьма печальной.

Самому атаману пришлось спешно покинуть Войсковую столицу в сопровождении шести офицеров, вместе с которыми он вывез из города Войсковые регалии и часть оружия. 19 января в город вступили красные. Один из очевидцев писал в те дни: «Молчаливо и пусто в войсковых учреждениях. Валяются связки бумаг, в беспорядке раздвиганы (так в документе. — А.Г.) стулья, чернеют футляры пишущих машинок. И ни души. Только изредка забредёт в помещение кто-нибудь из служащих, и его шаги гулко раздаются в пустых комнатах»[616]. Не менее печально и другое свидетельство о состоянии Войскового штаба в те дни: «Всё, конечно, было перерыто и раскидано по полу и столам, некоторые портреты и фотографии, имеющие для войска историческую ценность, уничтожены совсем. Все более важные дела унесены. Из трофейной исторической коллекции взято всё с исторической точки зрения более ценное, в том числе два немецких[617] знамени, взятые в эту войну нашими казаками»[618].

Как позднее отметил один из авторов, «в отношении всей этой шумной «Дутовской» истории нужно, во-первых, указать, что она носила агитационный характер, обе стороны были слабо организованы не только в военном, но даже и в политическом отношении. Отсюда борьба имела раздутый темп и развитие. Население в очень слабой степени отозвалось на призывы по мобилизации, из многомиллионной массы Южно-Уральского населения едва выявилось 1½—2 тысячи добровольцев с обеих сторон для проведения первых столкновений гражданской борьбы»[619]. Впрочем, если для белых эти цифры соответствуют действительности, то численность красных была существенно больше.

Восставшие рабочие-железнодорожники во главе с Г.А. Коростелевым выехали из Оренбурга на поезде навстречу войскам Кобозева, принявшим их поначалу за белых, однако вскоре недоразумение выяснилось и стало ясно, что путь на Оренбург для красных открыт[620]. Красные при огромном численном превосходстве смогли-таки уничтожить первый очаг антибольшевистского сопротивления на Южном Урале.

По занятии Оренбурга Ленин 22 января 1918 г. отправил радиограмму «Всем, Всем»: «Оренбург взят Советскими властями, и вождь казаков Дутов разбит и бежал»[621]. По другой версии, текст радиограммы был следующим: «Оренбург занят советскими войсками окончательно. Дутов с горстью приверженцев скрылся. Все правительственные учреждения в Оренбурге заняты советскими войсками. Властью на месте объявлен Оренбургский Совет Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казацких Депутатов»[622].

В Оренбурге красные организовали военно-революционный комитет, а противники Дутова, которого они называли «неумелым и недальновидным капитаном»[623], из казаков (А. Бочкарёв, Т.И. Седельников, М.П. Копытин, А.И. Завалишин, А.С. Беленинов, И.Ф. Ильиных, Н.Ф. Турчанинов, Панов и другие — в основном сотрудники «Оренбургского казачьего вестника») образовали уже 19 января Временный совет Оренбургского казачьего войска. Седельников первоначально выступал с антибольшевистскими лозунгами, призывал защищать идею войскового самоуправления. С горечью писал он на страницах «Оренбургского казачьего вестника», не сразу прикрытого большевиками, о поражении по причине несознательности казаков и несамостоятельности их в общественно-политических вопросах при старом режиме[624].

Тем временем в городе начались обыски, грабежи, изъятия церковных и иных ценностей, аресты и расстрелы. Три дня красные грабили станицу Оренбургскую. В монастырской церкви Оренбурга 7 красногвардейцев сбрасывали иконы, но были схвачены и арестованы возмущёнными местными жителями[625]. Новой властью был арестован оренбургский городской голова В.Ф. Барановский, начальник Оренбургской школы прапорщиков Игнатьев, задержан епископ Мефодий (М.Л. Герасимов), которого красные подозревали в сочувствии Дутову. Епископа отвели на вокзал и допрашивали в вагоне, обвиняя в отпевании дутовцев. Мефодий заявил, что отпевал жертв Гражданской войны вообще и выступает против братоубийства. Доводы подействовали, и он оказался на свободе[626].

Первое время важную роль в Оренбурге играл мусульманский военный комитет, однако в ближайшие дни красные взяли управление городом под свой контроль в полном объёме, разоружив 26 января мусульманскую дружину[627]. Много арестов было произведено по доносам, тюрьма оказалась переполненной. Имели место и бессудные расправы. Уже 24 января 1918 г. матросы расстреляли юнкера А. Бабичева, который укрывался в монастыре у станции Платовка и, по их мнению, выпустил сигнальную ракету[628]. В тот же день на разъезде № 18 был расстрелян возвращавшийся с фронта к семье бывший командир 2-го Оренбургского казачьего полка генерал-майор П.В. Хлебников, ранее задержанный на станции Платовка и доставленный для краткого допроса в Оренбург[629]. В своей квартире был убит 67-летний генерал-лейтенант Шейх-Иль-Ислам Абдул Вагапович Кочуров и с ним бывший командир 12-го Оренбургского казачьего полка полковник М.Ф. Доможиров. С бывшего атамана 2-го военного отдела Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенанта Н.А. Наследова на улице сорвали погоны и избили. Лишь чудом 63-летнему генералу удалось добраться домой живым. На глазах собственных малолетних детей был убит есаул Г.М. Нагаев[630]. Расстреляны есаулы С.С. Полозов и А. Кручинин.

Новая волна насилия против офицеров и казаков последовала после набега белых на Оренбург 4 апреля 1918 г. 7 апреля 1918 г. были расстреляны шесть штаб-офицеров 2-й Оренбургской гимназии военного ведомства, в том числе её директор генерал-майор А.К. Ахматов[631]. Расстреляны отставной генерал-майор Ф.С. Воробьёв, старик войсковой старшина Никитин[632], полковник в отставке А.Н. Полозов (позднее сообщено, что расстрелян «по недоразумению»)[633], разжалованный ещё в период первой русской революции сотник Н.В. Стрелковский.

Разумеется, это лишь отдельные сведения. Неподалёку от Оренбурга в станице Сакмарской в мае 1918 г. было арестовано и расстреляно 14 человек, в том числе несколько казачьих офицеров[634]. Всего, по данным оренбургских эсеров, на городском кладбище Оренбурга за несколько недель владычества большевиков было захоронено около 400 трупов[635]. Около 100 офицеров в Оренбурге при большевиках находилось в заложниках, причём населению было объявлено, что за каждого убитого советского работника или красногвардейца будет расстреляно 10 заложников[636].

Ленин, очевидно, считал контрреволюцию на Южном Урале ликвидированной окончательно, однако Дутов схвачен не был, что имело для большевиков весьма печальные последствия — борьбу с ним пришлось начинать сначала. Заявить об окончательном разгроме Дутова большевики поспешили и в своей печатной пропаганде[637]. Тем не менее до настоящей победы над восставшим атаманом было ещё далеко.

За неделю до вступления в Оренбург красных Дутов, видимо, для собственной безопасности переселился в казачий Форштадт (предместье Оренбурга, населённое казаками) по адресу ул. Черновская, дом 26[638]. Несмотря на требования большевиков по взятии Оренбурга задержать Дутова, обещание вознаграждения за его поимку и почти полное отсутствие у него охраны, ни одна из станиц не выдала Войскового атамана. Дутов решил не покидать территорию войска и отправился в Верхнеуральск, где намечался созыв Войскового Круга. Верхнеуральск находился вдали от крупных дорог и давал возможность продолжить борьбу и сформировать новые силы против большевиков, не теряя управления войском. Туда же отдельно от атамана уехали члены Войскового правительства и депутаты Круга. Красные же предполагали, что Дутов может уйти на Дон[639].

Уже в июле 1918 г. атаман сам подробно изложил обстоятельства своего побега из Оренбурга. Дутов вспоминал, что «17 января в 8½ час[ов] вечера для меня поданы были лошади для отъезда из г. Оренбурга. Однако мусульманская организация, которой в тот момент в городе принадлежала власть, этих лошадей арестовала. Тогда я пошёл в Форштадт. Иду по войсковой площади, меня догоняет подпоручик Гончаренко.

— Куда вы? — спрашивает он.

— Домой.

— Куда домой?

— В Оренбургскую станицу…

Гончаренко берёт меня, и едем в Нежинскую станицу. Приезжаем. Там идёт сход, на котором выносится решение о том, чтобы меня арестовать. Узнав об этом, являюсь на сход и предлагаю привести в исполнение их постановление обо мне. Нежинцы смягчились, напоили чаем и отправили дальше. Приезжаю в Верхне-Озёрную станицу. Там имеется телеграф, по которому в эту станицу уже было сообщено о том, что за поимку меня обещана награда в 200.000 руб.

Являюсь в станицу и говорю:

— У вас бедно. Заработайте на мне…

Тоже устыдились и проводили дальше. Приезжаю в посёлок Хабарный, от которого до г. Орска 17 вёрст. Проехал и еду дальше на г. Орск, около которого стоят уже пикеты. Проезжаю Орск. Кругом пьяно. Видны пьяные хвосты. Приезжаю в пос. Куртазымский[640], где сталкиваюсь с четырьмя каторжниками-казаками, которые вначале хотели было меня арестовать, но чего-то медлили[641].

— Почему же не арестуете, — спрашиваю.

— Да мы думали, что вы не такой, какой вы есть… Казак-каторжанин на своих лошадях бесплатно отвозит меня до следующей станции, причём 60 вёрст делает в 4 часа[642].

В Верхнеуральске меня встретили довольно торжественно. В других станицах меня встречали частью хорошо, частью сдержанно, причём везде я собирал сходы. В г. Верхнеуральск я мог проехать в шесть дней, а я ехал 12 дней, так что если у большевиков была бы организация и хоть одна умная голова, то они поймали бы меня…»[643]. Таким образом, Дутов оказался в Верхнеуральске около 29 января 1918 г.

Известный писатель-эмигрант Р.Б. Гуль так описывал события: «Дутов не признал октября ни на один день. Атаман печатно заявил, что не подчиняется большевистской власти, и в Оренбурге начал формировать казачьи отряды для вооружённой борьбы. Но на Оренбург, по улицам которого в жёлтом овчинном полушубке, в руке с атаманской булавой, окружённый охраной ходил Дутов, в декабре 1917-го двинулись красные матросские отряды. Пришедшие с фронта мировой войны, разложенные казаки-фронтовики не захотели сражаться ещё и под родным Оренбургом и открыли матросам город. Красная гвардия ринулась в казачью столицу. До последней минуты Дутов оставался в Оренбурге. Только когда уж по улицам бежали ворвавшиеся матросы, атаман с комендантом города высадили с извозчика какого-то седока на мостовую и на рысаке в сумерках помчались из Оренбурга. За голову Дутова большевики объявили награду, но так и ушёл от красных матросов казачий атаман, увёзший с собой только булаву, и, засев в Верхнеуральске, созвал войсковой Круг оренбургских казаков, чтобы снова отсюда вести сопротивление большевикам. В русскую революцию и гражданскую войну многие белые и красные военачальники освежали в памяти биографию Бонапарта. Не забыл её и Дутов. У Дутова были данные: военный талант, храбрость, ораторский дар, уменье поднять войска; но люди близкие атаману знавали и иные черты казачьего офицера: легкомыслие и любовь к удовольствиям жизни, из-за которых подчас на многое махал рукой весёлый атаман. В 1923 году[644] в Западном Китае к штабу уже выбитого из России Дутова подскакал степной киргиз, привёзший для атамана «секретный пакет». Дутов вышел к посланцу на крыльцо. Подкупленный агентами ГПУ киргиз подал атаману левой рукой пакет, а правой выстрелил в упор в Дутова и убил наповал. Так кончил жизнь казак, атаман А.И. Дутов. Но тогда в 1918 году в Верхнеуральске за ним пошли старики-казаки, башкиры, сформировались партизанские юнкерские и офицерские части, и Дутов двинулся на север на захват железнодорожного узла у Челябинска. План Дутова был правилен: отрезать от большевистской России Сибирь. Но этот план поняли и в Москве. Против Дутова из Великороссии пошли первые красногвардейские отряды всевозможной шпаны и матросов. Эти отряды были б малострашны, если б внезапным сильным противником атаману не встал самарский комиссар, неизвестный Блюхер, пошедший на него из Самары»[645].

Нельзя не упомянуть о том, что с этим периодом была связана одна из нескольких неудачных попыток спасения при содействии Дутова семьи императора Николая II. План этой операции был выработан главой одной из московских гражданских организаций убеждённым монархистом присяжным поверенным В.С. Полянским, вероятно, совместно с епископом Камчатским Нестором вскоре после октябрьского переворота. Царскую семью предполагалось вывезти из Тобольска в Троицк, занятый силами Дутова. С целью разведки в район городов Тюмени, Омска, Екатеринбурга и Троицка должны были несколькими группами выехать 30 человек из московских подпольных антибольшевистских организаций во главе с ротмистром Сумского гусарского полка М.С. Лопухиным (расстрелян большевиками в Москве летом 1918 г.[646]). При проезде через Оренбургскую губернию этот отряд должен был стать конвоем императора и цесаревича, которые должны были ехать инкогнито (по некоторым данным, императрицу и великих княжон предполагалось вывезти в Японию[647]). Непосредственное освобождение семьи Николая II в Тобольске было возложено на сотню гардемарин под руководством командира одного из пехотных полков кавалера ордена Св. Георгия 4-й степени и французского ордена Почётного легиона полковника Н.[648] Группа Лопухина выехала из Москвы в первой половине января 1918 г. разными маршрутами: князь А.Е. Трубецкой и 5 офицеров — по маршруту Вятка — Пермь — Екатеринбург — Челябинск (выехали двумя группами 10–11 января), а сам Лопухин и его люди — по маршруту Уфа — Оренбург. По прибытии в Челябинск стало известно о том, что ещё 25 декабря 1917 г. Троицк был занят красными. В Москву была направлена телеграмма: «Цены изменились, сделка состояться не может»[649]. Одна из составляющих плана рухнула, а впоследствии не удалась и вся операция.

Следует отметить, что в основе плана операции лежала слепая вера её организаторов во всеобщий монархизм оренбургского казачества и в то, что, даже если инкогнито императора и наследника будет раскрыто, опасности для них со стороны оренбуржцев не будет[650]. Возможно, оренбуржцы бы и не выдали бывшего императора, однако отношение казаков к представителям старого режима было в этот период совсем иным. К примеру, газета «Оренбургский казачий вестник», официальный орган войска, писала 16 января 1918 г. о Каледине, что тот «сделал Луцкий прорыв, после чего Алиса настояла на почётной ссылке его на Дон»[651]. Автор этой довольно хамской, на мой взгляд, характеристики, разумеется, имел в виду императрицу Александру Фёдоровну — урождённую принцессу Алису Гессенскую и предполагавшееся, но так и не доказанное её вмешательство в государственные дела. Сведений о том, что редактор газеты А.С. Беленинов за публикацию такого материала понёс какое-то наказание от Дутова, не имеется. Следовательно, сам Дутов в этот период не считал подобную оценку непозволительной. Конечно, нельзя исключать, что оренбургский атаман не читал эту статью (хотя это маловероятно), но даже в этом случае о монархизме оренбургского казачества и его лидеров после 1917 г. говорить не приходится. Кстати, это далеко не единичный пример антимонархических пассажей «Оренбургского казачьего вестника». Например, в декабре 1918 г. в газете появилась панегирическая статья «Первые мученики», посвящённая декабристам[652]. Сам Дутов в 1919 г. писал: «Разве русскому народу свойственен царский строй; нет, и глубоко нет. Он навязан с Востока, из Византии и потом укреплялся влиянием Запада»[653]. Антимонархизмом отличались и другие представители войсковой администрации периода Гражданской войны. Например, молодой атаман 2-го военного округа подъесаул В.Н. Захаров заявил на 3-м окружном съезде в конце 1918 г.: «Демократические иностранные государства нам помогут, и мы не доживём до монархии»[654].

В моём распоряжении имеются данные и ещё об одной попытке спасения царской семьи, связанной с именем Дутова. Впрочем, эти данные представляются довольно сомнительными. Дутов якобы в июле 1918 г. послал в Екатеринбург есаула Тюменцева, поручив ему освободить пленников, однако Тюменцев прибыл в город лишь через неделю после казни[655]. Скорее всего, это легенда, т.к. ни офицера с такой фамилией, ни стремления спасти царскую семью у Дутова не было.

К этому можно добавить лишь то, что подавляющее большинство лиц, задействованных в охране, а позднее и в расправе над семьёй последнего императора, до этого принимали активное участие в борьбе с Дутовым — то есть имели свежий боевой опыт и были вполне преданными большевикам[656]. Кроме того, есть данные о том, что среди причин расстрела царской семьи были сведения о подготовке похищения узников при содействии Дутова[657]. Впрочем, едва ли подобные слухи имели под собой какое-либо основание.

Итак, Дутов был вынужден оставить Оренбург, его выступление потерпело неудачу, однако на этом атаман не остановился и решил продолжить борьбу.

Глава 5

Одиночество

В Верхнеуральске. Продолжение борьбы

Верхнеуральск — центр 2-го военного округа Оренбургского казачьего войска, куда отправился Дутов, — был расположен вдали от крупных дорог. Здесь можно было в течение некоторого времени, не теряя управления войском, относительно спокойно заниматься формированием новых сил для борьбы с большевиками. Основу нового формирования составили партизанские отряды отставного подъесаула Г.В. Енборисова и войскового старшины Ю.И. Мамаева (из Троицка), подъесаулов В.А. Бородина и К.Н. Михайлова, есаула Е.Д. Савина и сотника В.М. Свиридова. Всего до 600 человек. Кроме того, в окрестностях Верхнеуральска было сформировано несколько станичных добровольческих дружин, оружие которым было выдано из арсенала 2-го военного округа. На территории округа отряды Дутова продержались до середины апреля.

Прибытие Дутова в Верхнеуральск было неожиданным. Обосновавшись в городе, атаман арестовал местный совдеп во главе с прапорщиком С.П. Поповым (вскоре освобождены по решению Круга и выселены из города) и сторонников большевиков. По некоторым данным, в Совет явился переодетый Дутов и предложил содействие в поимке самого себя[658]. 29 января 1918 г. в Верхнеуральске под председательством М.А. Арзамасцева открылся 2-й чрезвычайный Войсковой Круг Оренбургского казачьего войска. Первоначально он должен был состояться в Оренбурге, однако захват столицы войска красными не позволил это реализовать. На Круге присутствовали 74 делегата.

В своей речи Дутов кратко рассказал о ходе борьбы с большевиками и причинах неудачи. Атаман упомянул о вредной и непоследовательной политике Т.И. Седельникова. Дутов трижды отказывался от своего поста, ссылаясь на то, что, возможно, войско страдает из-за него лично, однако делегаты не позволили ему уйти в отставку. Дутову был разрешён лишь двухмесячный отпуск, отгулять который атаману так и не пришлось.

30 января депутат Белобородов в конце своей речи заявил: «Пал Оренбург, но не пало войско, да здравствует Оренбургское казачье войско и Атаман Дутов»[659]. Таким образом, имя Дутова для части казаков постепенно становилось символом бескомпромиссного сопротивления большевизму.

Войсковой Круг был объявлен единственной легитимной властью в войске вплоть до решения вопроса о государственной власти на Учредительном собрании, руководители образовавшегося в Оренбурге самочинного Временного совета войска были исключены из казаков. Дутов также высказался за создание в войске офицерских отрядов. 4 февраля Кругом было принято постановление о формировании для самообороны в каждом военном округе одного полка в составе трёх конных и трёх пеших сотен и одной четырёхорудийной батареи. Было принято решение о мобилизации казаков от 19 до 45 лет. Для самообороны предполагалось организовывать партизанские отряды. Было постановлено, что офицеры не должны снимать погоны. Кроме того, Дутов высказался за перенос войсковой столицы из Оренбурга в станицу Магнитную, как расположенную в географическом центре войска. Круг официально постановил не признавать Верхнеуральский Совет рабочих и солдатских депутатов законным, поскольку в городе нет ни фабрик, ни воинских частей. Также был официально упразднён Малый Круг[660].

Несмотря на некоторые колебания, в целом Круг одобрил политический курс оренбургского атамана на вооружённую борьбу с большевиками, а решения Круга были объявлены обязательными как для казаков, так и для неказачьего населения войска. В то же время антибольшевизм депутатов Круга и войсковой администрации не имел ещё сколько-нибудь законченного характера. Например, подъесаул И.Д. Каширин, известный своими революционными взглядами, всего лишь не был принят Кругом, но никакого наказания за свои политические убеждения не понёс[661]. По мнению В.М. Войнова, решения этого Круга в организационном плане положили начало противостоянию оренбургского казачества и большевиков, причём в основе конфликта была бескомпромиссная позиция обеих сторон[662]. Такая оценка отчасти оправдана, однако до бескомпромиссного противостояния, в особенности со стороны казачества, было ещё далеко.

Подробное, правда не всегда лицеприятное для Дутова описание его деятельности в этот период оставил в своих воспоминаниях председатель Верхнеуральской городской думы М.П. Полосин. Он писал:

«Меня познакомили с Дутовым в кулуарах съезда[663]. Я увидел перед собой небольшого, полного, сутулого человека, в жёлтом овчинном полушубке, заросшего давно не бритой бородой, половина которой на контуженой стороне была совершенно седая. Волосы на голове, стриженные ранее под машинку, отросли и были с проседью. Кисть правой руки намазана йодом и висит на чёрной повязке. Мне сказали, что с ним на съезде был обморок, при известии, что его жена и дети убиты большевиками в Оренбурге, и после этого у него отнялась рука. (Известие это, как потом оказалось, не было правильным.) Глаза у него голубые, большие, были очень красивы и поразили меня тогда своим грустным выражением. Я, как врач, поинтересовался состоянием его руки, на что услышал приветливое:

— О нет. Это ничего. При нервных потрясениях это со мной случается, а потом быстро проходит. А вы видите, какое время мы все переживаем…

Несколько дней эта рука ещё фигурировала на съезде на чёрной повязке, потом повязка исчезла.

Речи Дутов произносил громко, складно и дельно. Во время речи он смотрел через головы слушателей, на противоположную стену. Голова его сутулилась, и поднятые вверх глаза останавливали на себе внимание слушателей. Седая борода и голова импонировали аудитории, состав которой был, главным образом, из стариков.

Через несколько дней съезд кончился, и в последний день произошла разительная перемена. Дутов явился на съезд в изящном штатском костюме, выбритый и гладко остриженный. Румяные щёки его пылали здоровьем, и на вид ему нельзя было дать более 35 лет. В то время ему было года 42–43[664], но с бородой он выглядел лет на 50. Дутов не забыл порисоваться штатским костюмом, объяснив его тем, что ему приходится переодеваться, так как простые люди кидаются в сторону, когда он идёт с булавой по улице в сопровождении своей охраны, и высказал надежду, что скоро, вероятно, ему не придётся переодеваться и маскироваться и жизнь, особенно казачья, быстро наладится. (Вероятно, это обстоятельство послужило позднее к рассказам о нём как [об] оборотне.) При громких аплодисментах и криках «ура» он покинул трибуну»[665]. Вскоре Дутов решил отказаться от личной охраны. «От судьбы не уйдёшь», — говорил он, стремясь к большей свободе (на самом деле речь шла о возможности более спокойно ухаживать за дамами)[666]. Для государственного деятеля такое поведение было крайне легкомысленным. Что же касается судьбы семьи Дутова, то в июне 1918 г. Н.Д. Каширин, узнав, что в Оренбурге остался отец Дутова, распорядился приставить к дому престарелого генерала охрану[667]. Вряд ли этот шаг можно поставить в заслугу красному командиру — он ведь отлично понимал, что, пострадай семья Дутова, той же участи не избежать и семье самого Каширина.

Денег у Дутова на организацию борьбы с большевиками не было. Касса верхнеуральского казначейства, в течение нескольких месяцев не получавшая денег из центра, была пуста. М.П. Полосину удалось провести через Верхнеуральскую городскую думу постановление об обложении местных богачей налогом в 100.000 руб., однако на добровольной основе удалось собрать лишь порядка 18.000 руб. Причём многие богатые верхнеуральцы скрыли свои сбережения от белых, красным же позднее отдали всё, в том числе и жизнь.

5 марта 1918 г. Дутов из Верхнеуральска отправил с двумя партизанами письмо М.П. Богаевскому на Дон. Сам Богаевский был расстрелян большевиками 14 апреля 1918 г. в Новочеркасске, однако письмо, попав в мае на Дон с одним из партизан, не только не затерялось, но даже было в октябре 1918 г. опубликовано на страницах журнала «Донская волна», дойдя до нас в таком виде. Моральное значение получения этого известия из далёкого Оренбуржья на Дону весной 1918 г., думаю, трудно переоценить. Дутов писал: «Податели сего письма партизаны Червь и ваш донец Дмитриев командированы к Вам изложить всё. Писать и некогда, и лучше они на словах передадут всё. Войсковое правительство просит оказать им доверие и наладить к нам доставку оружия. У нас мало пушек и особенно снарядов. Пулемёты есть и тоже маловато. Хотелось бы иметь всего, но как — сказать не умею. Силы последние выматываю, но борюсь до конца. Пережил три круга и всё ещё на посту. Очень и очень нужны офицеры и главное — деньги знаками прежними. Если вы сумеете послать нам деньги, посылайте со своим доверенным, это будет лучше. Вам всё податели сего передадут — где мы и что мы. Привет Вам и всему Пр[авительст]ву. Ваш преданный и глубокоуважающий Вас атаман А. Дутов»[668].

3 марта 1918 г. оренбургские большевики с целью упреждения возможных вооружённых выступлений против советской власти объявили о том, что за каждого убитого красноармейца или представителя советской власти будет расстреляно десять представителей оренбургской буржуазии, станицы, оказывающие содействие контрреволюционерам, будут расстреливаться артиллерией, та же участь ожидает все станицы, которые не сдадут оружие в течение трёх дней. По имеющимся сведениям, инициатором подобного ультиматума в ответ на требования подполковника Корчакова был председатель Оренбургского губисполкома С.М. Цвилинг[669]. Небезынтересно, что в эти дни (12 марта) в Оренбурге открылся 1-й Оренбургский губернский съезд Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов. Всего присутствовало 1200 человек, включая около 1000 большевиков и только 130 казаков (и это в казачьем регионе!). Неудивительно, что практически все казаки, осознав невозможность отстаивать свои интересы при таком соотношении сил, покинули съезд. Осталось лишь 13 казаков, образовавших казачью секцию. Со съезда также ушли меньшевики и эсеры[670]. На съезде был избран Оренбургский губисполком, в состав которого вошли 74 человека, в том числе 9 представителей казачества (А.А. Галин, К.П. Лызлов (в 1919 г. — председатель войсковой ЧК Оренбургского казачьего войска!), Н. Захаров (избран войсковым комиссаром), Х.Г. Абузяров, В.Л. Кутелев, Г. Лыков, Журавлёв, А. Пименов и А.С. Шереметьев (избран военным комиссаром войска), которые, по одному из свидетельств, представляли собой «подлинную революционную казачью бедноту»[671].

Между тем Дутов распространял по войску приказ о мобилизации «для защиты станиц и имущества от грабителей»[672]. Для подобного призыва имелись все основания, поскольку даже сами большевики в своих военных сводках признавали, что посылаемые под Оренбург отряды деморализованы и занимаются мародёрством[673]. Вместе с тем Дутов вроде и не хотел формировать казачьи отряды, не доверяя казакам[674]. Аналогичная ситуация складывалась и с офицерскими формированиями. Дутов бездействовал. По свидетельству очевидца, он «никого не принуждал, сидел в Верхнеуральске и, как мне казалось, ничего не делал. Ходил в клуб, ухаживал за дамами, танцевал, ходил по гостям, играл в карты; пил он немного. Рассказывал много о себе, сам себя называл исторической личностью, охотно притом ругал Керенского и вообще социалистов и, несомненно, мечтал о лаврах Наполеона… он отвечал мне:

— Ну, что, по-вашему, надо делать? Отряд формируется, до весны боёв никаких не будет! Вы думаете, большевики пойдут сюда, в Верхнеуральск? Да никогда! Они, дорогой мой, привыкли воевать с комфортом: штаб их в международных вагонах, а солдатня, матросня — в классных. Пойдут они вам сюда, за 150 вёрст от железной дороги, да ещё в такие морозы!»[675]. В этот период Дутов предпринял попытку получить оружие у казаков 15-го Оренбургского казачьего полка, вернувшихся в войско (станица Карагайская) со всем вооружением. Первая попытка закончилась перестрелкой между казаками и посланцами Дутова, однако затем Дутов всё же получил оружие (в том числе 4 пулемёта).

Тем не менее в период пребывания в Верхнеуральске мобилизовать казаков на борьбу Дутову не удалось. Казаки поднялись сами, но несколько позже. Положение же Дутова в Верхнеуральске тем временем начинало ухудшаться. Местное население всё меньше считалось с его властью, подняли голову сторонники красных и просто хулиганы. Доходило до откровенного унижения. Например, пьяный хулиган разбил окно квартиры Дутова, ругал атамана прямо рядом с его домом, а затем уехал[676]. Правда, горячие головы из партизанского отряда Дутова во главе с поручиком Гончаренко, которого за его красную фуражку прозвали «красной шапочкой» (в Оренбурге Гончаренко служил комендантом железнодорожной станции), догнали наглеца и ранили его. Но при этом стрельба на улицах города средь бела дня пошла явно не на пользу авторитету Дутова. Задержанные позднее активисты местного совдепа умоляли о пощаде, ссылаясь на собственную темноту. Дутов решил поиграть перед арестованными демократизмом и заявил в ответ на обращение к нему: «Здесь нет высокоблагородий, я такой же человек, как и вы, и если вы думаете по-своему, то позвольте и мне думать и делать так, как мне кажется лучше!»[677]

После этого Дутов вновь забросил государственные вопросы. В газете «Уральский маяк» он под псевдонимом «Гражданин» стал публиковать свои статьи. Кроме того, как писал очевидец, «ухаживания его за дамой сердца приняли систематический характер. Муж этой дамы поспешил уехать из города, даже со скандалом: партизаны не хотели его выпустить, посчитав его за шкурника. Дутов не вылезал из квартиры дамы, или она от него. Часть членов правительства куда-то выехала, часть сидела, ругала Дутова и ничего не делала»[678]. Почта и телеграф прекратили свою работу, в городе начались аресты. Тогда же Дутов предпринял попытку захватить соседний Троицк, причём лично возглавил операцию, обратил красных в бегство под станицей Сухтелинской и преследовал их до самого Троицка, 26 марта атаковал город, но овладеть им не смог. По имеющимся сведениям, атаману удалось отрезать город от окружающего мира[679], однако дальнейшие события вынудили его свернуть операции на этом направлении.

В отсутствие Дутова в Верхнеуральске был застрелен комендант города поручик Гончаренко. Воспользовавшись слабостью Дутова, 25–26 марта его противники подняли восстание и взяли власть в Верхнеуральске. Войсковое правительство успело уехать, однако вещи Дутова остались на его квартире и были захвачены восставшими. Активную роль в восстании и в последовавших за ним погромах и терроре сыграли женщины-солдатки. Восставшим достался городской арсенал, однако патронов было мало. В качестве подкрепления после восстания в город из Белорецка прибыл отряд красных. Небезынтересно, что дама, за которой ухаживал Дутов в Верхнеуральске, по занятии города большевиками уехала с каким-то красным прапорщиком.

28 марта партизаны Дутова предприняли безуспешную попытку отбить город. Казаки наступали с двух сторон: основная группа под командованием Генерального штаба полковника И.Г. Акулинина — со стороны станиц Урлядинской (родная станица Акулинина) и Карагайской. По свидетельству участника событий, «была дурная погода, сильная метель. Большие расстояния, пройденные бойцами, прежде чем дойти до Верхнеуральска, утомили их. Бой длился до вечера под самым Верхнеуральском, но городом овладеть не смогли и отошли — партизаны в район ст. ст. Краснинской и Кассельской, а дружины — в свои станицы»[680].

В занятом красными Верхнеуральске на службу к большевикам поступили сыновья атамана станицы Верхнеуральской и бывшие подъесаулы Н.Д. и И.Д. Каширины, возглавившие сторонников большевиков в Оренбургском казачьем войске. Каширины пользовались авторитетом в Верхнеуральской станице, однако, как вспоминал В.К. Блюхер, «я бы не сказал, что они в то время (речь идёт уже об июле 1918 г. — А.Г.) были вполне политически сложившимися и полностью понимали свою роль. И.Д. Каширин был беспартийный. Одевался он немного помпезно, обычно носил красную рубашку. Н.Д. Каширин представлял собой резкую противоположность своему брату. Он уже в то время был членом партии. Это был скромный, сдержанный и умный командир»[681]. По оценке председателя Верхнеуральской городской думы М.П. Полосина, Каширины — «типичная казачья семья-подхалимов. До революции отчаянные монархисты… Отец, станичный атаман Верхнеуральской станицы, до пупа увешанный большими серебряными и золотыми медалями, урядник, за выслугу лет и подхалимство перед начальством произведённый потом в хорунжие. Три сына, офицеры, с юнкерским образованием. Младший сходил с ума. Мать их — алкоголичка. После свержения большевиками Временного Правительства все они сделались большевизанами»[682]. Похожую оценку привёл Г.В. Енборисов: «Я уверен, что Каширин[ы], особенно Иван, — люди совсем не идейные, а просто они привыкли смотреть на своего отца — атамана станицы — в течение 27 лет как на человека, занимающего должность «Божественного происхождения», и они, как наследники его, должны быть тоже атаманы, тоже власть, а большевикам это всё равно… Раз человек из ярого монархиста легко перелетел в революционеры, то ещё легче он способен явиться обратно, как и вообще все перелёты-трусишки-шкурники идут за шкуру»[683]. И.Д. Каширин отличался жестокостью. Например, есть данные о том, что он лично застрелил 11 казаков посёлка Куропаткинского, в станице Арсинской им же было сожжено 90 домов[684]. Сложно сказать, достоверны ли эти сведения. Тем не менее финал жизненного пути братьев Кашириных был закономерен — в 1937–1938 гг. они получили от советской власти вполне заслуженную ими благодарность.

По оставлении Верхнеуральска атаман 2-го военного округа хорунжий В.Н. Захаров перебрался в посёлок Кассельский в 25 верстах от города, а Войсковое правительство во главе с Дутовым переехало в станицу Краснинскую (в 12 верстах от Кассельской и в 20 верстах от Верхнеуральска). В самом городе вовсю шли расстрелы офицеров, казаков, простых людей. По имеющимся сведениям, казнено было около ста человек (в том числе и не успевший покинуть город член Войскового правительства И.С. Белобородов, городской голова Верхнеуральска П.С. Полосин, войсковой старшина П.Ф. Воротовов, протоиерей М. Громогласов), что для захолустного городка было немало[685]. В связи с верхнеуральским террором печальную известность приобрёл прибывший в город уфимский большевик М.С. Кадомцев.

После провала наступления две недели у Дутова ушло на установление связи с различными районами войска. На 14 апреля в станице Кассельской был намечен созыв окружного съезда 2-го округа, а на 18 апреля — созыв Войскового Круга, однако события пошли по другому сценарию. 14 апреля Кассельская была занята красными, в станице произошёл бой, которым руководил отставной подъесаул Г.В. Енборисов (ранен в этом бою), из Краснинской подоспел партизанский отряд подъесаула В.А. Бородина (также ранен в этом бою), в результате красных к вечеру обратили в бегство и преследовали на протяжении 25 вёрст вплоть до самого Верхнеуральска. При бегстве красными было брошено 13 пулемётов, в их рядах убито около 20 человек[686]. По слухам, сам В.К. Блюхер при отступлении едва спасся, спрятавшись в куче навоза возле горы Имамоевой[687]. Впрочем, для занятия и удержания города, несмотря на панику в нём, сил преследователей было явно недостаточно.

Наступление красных было лишь первым тревожным сигналом. Тучи над загнанными в уральское захолустье немногочисленными силами Дутова постепенно сгущались. В начале апреля в Троицк прибыл В.К. Блюхер с красногвардейскими отрядами из Екатеринбурга (командир — С.В. Мрачковский) и Челябинска (командир — С.Я. Елькин), двумя ротами мадьяр и батареей[688]. В Троицке в распоряжение Блюхера поступили пермский отряд Лупова и Уральский красногвардейский отряд Циркунова. 17-й Сибирский стрелковый полк, некогда оставленный в Троицке С.Д. Павловым, составлял городской гарнизон. Кроме того, красные располагали дислоцированными в Верхнеуральске отрядами Н.Д. Каширина и М.С. Кадомцева. Впрочем, последний предпочитал не подчиняться приказам Блюхера, а действовать самостоятельно. Таким образом, силы красных были разделены на две группы, сосредоточенные в Троицке и Верхнеуральске.

К середине апреля станица Краснинская оказалась окружена красными[689]. На военном совете было принято решение пробиваться на юг и, если не удастся удержаться на войсковой земле, уходить вдоль реки Урал в киргизские степи. Там планировалось находиться до тех пор, пока не представится возможность вернуться обратно в войско для продолжения борьбы с большевиками (здесь уместна параллель со Степным походом донских казаков)[690]. Сам Дутов впоследствии отрицал вынужденный, отступательный характер похода и утверждал, что в поход казаки выступили с целью получить патроны со складов в Тургае, а также отдохнуть после напряжённой борьбы[691]. На самом деле ситуация была совершенно иной.