История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 7

– У меня есть дюжина, но торговец не желает распродавать их поштучно.

– Я куплю дюжину.

– В добрый час.

Она звонит и приказывает девушке принести пакет, который лежит у нее на туалете. Лицо и приличный вид той меня поражают, и я говорю об этом.

– Ей пятнадцать лет, – говорит она; – но она дура и ничего не хочет делать, потому что предпочитает оставаться девственной.

– Позволишь ли ты, чтобы я ее посетил?

– Она не хочет. Предложи ей, и ты увидишь.

Входит девушка с пакетом. Я встаю в позицию и предлагаю ей показать, какой выбрать, чтобы мне подошел, и она сердито начинает выбирать и замерять.

– Этот не подойдет, – говорю я, – попробуй другой; другой, другой, – и внезапно всю ее обрызгиваю, ее хозяйка смеется, а она, в возмущении от моего дурного поступка, швыряет мне в нос весь пакет и уходит, сердитая. Не имея более желания что-либо делать, я оплачиваю чехлы и ухожу. Девочка, которую я так обидел, выходит между тем посветить мне дорогу, и я компенсирую ей обиду, дав луи. Удивленная, она просит меня ничего не говорить мадам.

– Это, действительно, правда, дорогая, что вы сохранили еще свою девственность?

– Правда.

– И почему вы не хотите, чтобы кто-нибудь вас посетил?

– Потому что это меня возмущает.

– Надо, чтобы вы определились, потому что без этого, такая хорошенька, как вы – непонятно, что с вами делать. Хотите меня?

– Да, но не в этом доме.

– Где же?

– Велите отвести вас завтра утром к моей матери, и я буду там. Ваш местный слуга знает, где я живу.

Вернувшись к себе, я спрашиваю у этого слуги, знает ли он эту девочку, которая мне светила, и он отвечает, что да, и что он был удивлен, увидев ее там, потому что полагал ее порядочной.

– Вы отведете меня завтра утром к ее матери.

– С удовольствием.

На завтра, в десять часов, он отводит меня на окраину города, в бедный одноэтажный дом, где я вижу женщину, которая мотает клубок пряжи, и детишек, едящих хлеб. Она спрашивает, чего я желаю.

– Вашей дочери здесь нет?

– Нет. А когда она придет, вы что, принимаете меня за ее сводню?

В этот момент появляется дочь, и эта мать в ярости швыряет ей в голову бутылку, которая у нее под рукой и которую она бы осушила, если бы не бросила. Я вхожу внутрь, подняв трость, дети кричат, заходит мой слуга и закрывает дверь, но эта женщина не успокаивается, она обзывает во весь голос свою дочь потаскухой, велит ей выйти вон, говорит ей, что она больше не ее мать, и я вижу, что ее невозможно удержать. Мой слуга говорит ей не кричать так громко из-за соседей, и она отвечает:

– Молчи, сводник.

Я даю ей большой экю, она швыряет его мне в лицо, и в результате я открываю дверь и выхожу, вместе с бедной девочкой, которую мой слуга вырывает из рук матери, которая вцепилась ей в волосы. Я оказываюсь обшикан и тесним канальей, которая следует за мной и готова была бы порвать меня в куски, если бы я не спасся в церкви, откуда вышел через четверть часа через другую дверь. За всю свою жизнь я не выпутывался из большей опасности. Меня спас страх перед толпой, чью свирепость я знал.

Пройдя две сотни шагов и прибыв к своей гостинице, я увидел, что меня догнала девочка, повисшая на руках слуги.

– Зная грубость вашей матери, – говорю я ей, – как вы могли подвергнуть меня столь большому риску?

– Я думала, что она вас будет уважать.

– Уймите ваши слезы. Я не знаю, как вам быть полезным.

– Я не вернусь, конечно, туда, где я была вчера. Я на улице.

Я спрашиваю у слуги, знает ли он какую-нибудь приличную женщину, куда ее можно поместить, пообещав, что я ее буду содержать; он отвечает, что знает, где сдают меблированные комнаты; я говорю ему идти туда, а я за ним последую. Он входит в один дом, где старик показывает мне комнаты на всех этажах. Девочка говорит, что ей неважно, какое жилье дадут ей за шесть франков в месяц, и человек поднимается на чердак, открывает своим ключом чулан и говорит:

– Вот что стоит шесть франков; но я хочу аванс, за месяц вперед, и предупреждаю, что в десять часов моя дверь закрывается, и что никто не должен проводить ночь с вами.

Я вижу кровать с большими простынями, но грубыми, два стула, стол и комод. Окно застекленное, с двумя ставнями. Я спрашиваю, сколько он хочет в день за питание, и он запрашивает двадцать су и два су за служанку, которая будет приносить еду и убирать в комнате. Девушка отвечает, что ее устраивает, и платит ему за месяц и двадцать су за сегодняшнюю еду. Я оставляю ее там, сказав, что еще ее увижу.

Спустившись со стариком, я спрашиваю у него комнату для себя, и он дает мне одну за луи, который я ему сразу плачу. Он дает мне общий ключ от двери на улицу, чтобы я мог входить, когда захочу. Он говорит, что у него своя кухня и что он даст мне еду по той цене, что я назову.

Проделав это доброе дело, причиной которого явилась добродетель, я пошел обедать в одиночку, потом зашел в большое кафе, где увидел любезного мальтийского кавалера, который играл в марсельезу [11] . Он вышел из игры, когда увидел меня, положив в карман десять-двенадцать луи, которые выиграл. Спросив, остался ли я доволен девочкой, с которой ужинал, и узнав, что я ничего не делал, он спросил, хочу ли я, чтобы он представил меня своей танцовщице, и мы направились туда. Мы нашли ее за туалетом, на попечении парикмахера. Болтая, она рассказала мне, как было дело с одним из ее бывших знакомых. Она меня не интересовала, но ради шевалье я не подал виду.

После ухода парикмахера, собираясь одеться, чтобы идти в театр, она не церемонилась. Шевалье помог ей сменить рубашку, что она проделала с большой свободой, попросив, однако, у меня пардону. Я сказал ей, смеясь, что она, действительно, доставила мне некоторое неудобство; она не поверила, подошла ко мне, чтобы узнать правду, и, убедившись, что я обманул, назвала меня плутишкой.

Нет города во Франции, где распущенность девок зашла бы так далеко, как в Марселе. Они не только ругаются, не получив ничего, но они первые предлагают мужчине то, что мужчина не всегда осмеливается попросить. Она показала мне репетицию, в которой она разыгрывала лотерею по двенадцать франков за билет, и предложила мне один, сказав, что у нее еще десять. Я взял у нее все десять, дал ей пять луи и затем подарил ей эти билеты. Она пустилась меня целовать, говоря своему кавалеру, что она сделает его рогоносцем, как только я захочу. Он ответил, что будет очень рад. Он просил меня поужинать вместе, и я согласился из вежливости; однако после ужина единственное удовольствие, которое я себе доставил, было увидеть шевалье в постели вместе с ней, передав ему свои обязанности. Я нашел, что ему далеко до Дольчи.

Пожелав ему доброй ночи, я покинул их под предлогом плохого самочувствия и направился в меблированные комнаты, где поместил бедную девочку. Имея ключ, я вошел, служанка встала, чтобы проводить меня в мою комнату. Была полночь. Я спросил у нее, могу ли пройти на чердак, и она сразу меня туда отвела. Она постучала, и когда девочка услышала мой голос, она отперла, и я отправил служанку подождать меня в моей комнате. Я сел на кровать, спросил девочку, довольна ли она, и она отвечала, что чувствует себя счастливой.

– Я надеюсь, что вы будете со мной любезны, и я лягу с вами.

– Вы здесь хозяин; но я вас предупреждаю, что отдавалась моему любовнику, только один раз, это правда, но этого довольно, чтобы вы не сочли меня совсем уж новичком. Извините, что я вас вчера обманула. Я не могла догадаться, что вы меня полюбите.

Нежная, как овечка, она представила перед моими глазами все свои красоты, мои руки по ним пробегали, мой рот их поглощал, и сама мысль, что я стану их обладателем, бросила мою душу в огонь, но сам вид ее покорности меня удручал.

– Дорогая Розали, – таково было ее имя, – твоя покорность меня убеждает, что ты меня не любишь. Почему не идешь ты навстречу моим желаниям?

– Я не смею; я боюсь, что вы предположите, что я притворяюсь.

Уловка, притворство могли дать такой ответ; но в этот момент она не могла его дать иначе, чем искренне. В нетерпении заключить ее в свои объятия, я освободился от всего, что могло помешать моему наслаждению, и улегся рядом с ней и в следующий момент меня ждал сюрприз, что она меня обманула, сказав, что у нее был любовник. Я сказал ей об этом.

– Никогда меня еще девушка так не обманывала.

– Я очарована, что это вам не кажется правдой, но… но это слишком правда, то, что я его имела, и вот как это было.

Два месяца назад моя мать, хотя она и груба характером, меня любила. Я работала в парикмахерской. Я зарабатывала двадцать, а иногда тридцать, су в день, и все ей отдавала; у меня никогда не было возлюбленного, и я не искала этого; мне было смешно, когда хвалили мое благоразумие, в то время, как я не знала, что значит быть разумной. С детства меня приучили не смотреть на лица молодых людей, которых я встречала на улицах, и не отвечать, когда они говорили мне всякие пошлости.

Итак, два месяца назад один молодой человек, довольно зрелый, родом из Генуи, мелкий торговец, познакомился с моей матерью, отдавая ей в стирку чулки. Когда я его видела, он не очень меня занимал, но говорил мне приятные вещи, он мне стал нравиться и стал бывать у нас каждый вечер; моя мать при этом все время присутствовала, сидела возле меня, и он только брал мою руку, чтобы поцеловать. Моя мать, будучи рада видеть, что этот молодой человек меня любит, часто ворчала на меня, что я с ним недостаточно вежлива. Он должен был уехать в Геную на маленьком судне, принадлежащем ему и нагруженном товарами, и он заверил нас, что вернется весной следующего года, и что тогда объявит о своих намерениях, что это зависит от того, буду ли я разумной и не заведу любовника. Этим было все сказано. Рассматривая его, как моего будущего мужа, моя мать позволяла мне болтать с ним у дверей дома, иногда вплоть до полуночи. Когда он уходил, я закрывала дверь и шла ложиться рядом с ней. Она при этом всегда спала.

За четыре или пять дней до своего отъезда он позвал меня отойти с ним на полсотни шагов от нашего дома, чтобы выпить стаканчик хорошего муската у торговца грека, который держал свою лавочку открытой всю ночь. Мы провели там вдвоем только полчаса, и в этот день я позволила, чтобы он дал мне несколько поцелуев. Если бы, вернувшись домой, я увидела, что моя мать проснулась, я бы ей все рассказала, поскольку удовольствие, которое я получила, представлялось мне вполне невинным.

Через день, на просьбы доставить ему то же удовольствие, я согласилась, и любовь разрослась. В ласках, которыми мы обменивались, мы не остались в границах невинности; мы знали, что выходим за рамки, предписанные порядочностью; несмотря на это, нам было простительно, потому что мы воздерживались от главного, что поставили себе препоной.

Наконец, через день, мой возлюбленный должен был отчалить этой ночью, он попрощался с моей матерью, и после того, как она легла, я не поколебалась доставить ему удовольствие, которого желала еще больше, чем он. Мы пошли в то же место, что и обычно, поели, чтобы вызвать жажду, выпили, чтобы ее загасить, и наши разогретые чувства настолько возбудили нашу любовь, что, забыв наш долг, мы сочли, что достигли триумфа. После нашей оплошности мы заснули и, пробудившись, поняли при свете дня ошибку, которую совершили. Мы поднялись, более грустные, чем довольные, и я вернулась к себе, где моя мать, проснувшаяся, встретила меня почти так же, как вы видели этим утром. Я заверила ее, что замужество загладит позор моего преступления, и на это заявление она взялась за палку, которой, быть может, меня бы и прибила, если бы я не убежала.

Я провела все утро в церкви и в обеденное время оказалась, не зная, куда идти, на улице, где встретила знакомую женщину, которая занималась тем, что устраивала в дома служанок. Я обратилась к ней, не может ли она найти мне место, и она ответила, что как раз утром у нее спрашивали девушку, но что хозяйка куртизанка, и что, соответственно, я подвергнусь риску стать такой же, как она. Я ответила, что уверена, что смогу защититься, и добрая женщина устроила меня в тот дурной дом, где вы меня нашли. Мадемуазель встретила меня с удовольствием и сразу согласилась, когда, отвечая на ее расспросы, я сказала, что никогда не имела дела с мужчиной. Но я очень пожалела, что сказала ей эту неправду.

Восемь дней, что я провела у этой развратницы, я терпела каждый день самые ужасные и оскорбительные обиды, которые может только вытерпеть девушка. Все мужчины, что туда приходили, лишь только меня видели и узнавали, что я нетронутая, хотели меня иметь и предлагали мне за это пять или шесть луи, но я должна была после этого начать принимать визитеров. Я этого не хотела, и тогда меня начинали высмеивать. Я должна была пять-шесть раз в день присутствовать при грубых забавах тех, кто приходил развлечься с моей хозяйкой, и ночью, при их уходе, когда я выходила им посветить, они говорили мне самые грубые оскорбления, потому что я отказывала им в том, что они хотели за свои двенадцать су; тогда они совали мне шесть медных грошей, говоря, что я, должно быть, порченая. Когда я уходила в мою конуру спать, я баррикадировалась; я хотела, в конце концов, убить себя, когда вы пришли вчера вечером и обошлись со мной таким образом, которого я не могла себе вообразить более унизительного; но при вашем уходе я нашла вас столь рассудительным и столь вежливым, что не только я вас простила, но и полюбила, решив, что вы именно тот человек, которого посылает мне Провидение, особенно для того, чтобы успокоить мою мать и убедить ее принять меня обратно, будучи уверенной, что мой возлюбленный, вернувшись весной и найдя меня с матерью, женится на мне. Но с того утра я разочаровалась в своей матери, которая считает меня, очевидно, проституткой. Теперь я ваша, если вы меня хотите, и я отказываюсь навсегда от своего возлюбленного, которому, я знаю, я теперь противна. Возьмите меня вашей служанкой, и я буду любить вас постоянно и исключительно, как если бы я была ваша жена, и вы никогда не увидите от меня никаких претензий.

То ли из-за добродетели, то ли по слабости, Розали увидела мои слезы даже прежде, чем я увидел ее. Но она извергла их целый поток, когда увидела, что я растроган.

– Полагаю, – сказал я ей, – у тебя только одна эта рубашка.

– И другая, которая случайно оказалась в моем кармане. Все, что у меня было, осталось у матери.

– Умиротвори свое сердце, дорогая Розали, ты получишь завтра утром все, что необходимо, и ты будешь ужинать завтра вечером со мной в комнате, что я снял на втором этаже. Я позабочусь о тебе, спи спокойно.

– Вы пожалели меня?

– Полагаю, дорогое дитя, это скорее любовь.

– Дай-то Бог.

Это «Дай бог», сказанное от души, заставило меня выйти с улыбкой, и служанка, которая ждала меня свыше двух часов, оттаяла, когда увидела шестифранковый экю. Я велел ей сказать хозяину, что буду ужинать скоромным в своей комнате с Розали, и что я люблю хорошо поесть.

Я направился в «Тринадцать кантонов», действительно влюбленным в эту бедную девочку, которая, в конечном итоге, рассказала мне своим хорошеньким ротиком свою настоящую историю. Я нашел ее столь разумной, что мне показалось, что она не совершала никакой ошибки. Я почувствовал решимость никогда ее не покидать. Так всегда решают, когда влюбляются.

На следующий день я пошел пешком, в сопровождении местного слуги, чтобы он отвел меня туда, где я мог бы купить все, что может понадобиться моей бедной Розали, без изыска и не нищенское. В свои пятнадцать лет она выглядела на двадцать, с полной грудью и пропорционально сложена. Я нигде не ошибся в размерах, я употребил на это все утро, и слуга отнес ей в небольшом чемодане два платья, рубашки, юбки, чулки, платки, чепчики, перчатки, домашние туфли, веер, мешочек для работы и накидку. Радуясь приготовленному для моей души чудесному спектаклю, я с нетерпением ждал ужина.

Мальтийский кавалер пришел ко мне запросто отобедать и доставил этим удовольствие. Потом он уговорил меня пойти в комедию, поскольку, как он сказал, это день отложенных абонементов, и я увижу в ложах все, что есть лучшего в Марселе и никаких девиц в амфитеатре, потому что в этот день они могли являться туда только за плату. Он представил меня жене, которая собирала у себя хорошее общество и которая меня туда приглашала, но я отказался, сказав, что должен уехать. Это было, однако, хорошее знакомство, в свете того, что со мной должно было произойти некоторое время спустя, во время моего второго приезда в Марсель. Ее звали Одибер.

Я не стал дожидаться конца комедии, спеша поскорее к Розали, которую не узнал, когда она предстала передо мной. Это была брюнетка высокого роста, с черными глазами, тонкими бровями, тонкими чертами лица и кожей белой, как лилии. На щеках у нее были две ямочки, появляющиеся, когда она смеялась, а на подбородочке – еще одна. Ее нижняя губка, сияющая кармином, выступала немного впереди верхней, казалась созданной, чтобы принять поцелуй и помешать ему упасть. Ее лицо было изысканным, из тех лиц, что останавливают взор, потому что они разговаривают и рождают желание узнать, что они говорят. Чтобы разглядеть красоту Розали, нужно было видеть ее смеющейся, а вплоть до того момента я видел ее только грустной; грусть исчезла, чтобы уступить место нежным чертам благодарности и удовлетворенности. Внимательно ее разглядев, я почувствовал гордость от своего творения, но должен был поскорее рассеять свое изумление, чтобы не вызвать у нее страха, что она произвела на меня невыгодное впечатление. Я поторопился высказать ей свои мысли, закончив тем, что заверил ее в том, что с такой, какой ее создал Бог, я совершу несмываемую ошибку, если возьму с собой в качестве служанки.

– Ты станешь, моя дорогая Розали, моей настоящей любовницей, и мои слуги будут оказывать тебе такое же уважение, как оказывали бы моей жене.

Розали, как будто возродившаяся от смерти к жизни, высказывала мне все, что чувствует по поводу моих благодеяний, ее смущенные выражения заставляли мою душу купаться в радости, потому что я был уверен в том, что они безыскусны.

Не имея в своем чулане зеркала, она оделась кое-как. Я видел, что она не осмеливается встать перед большим зеркалом, имевшимся у меня, я подбодрил ее посмотреть на себя, и увидел, что она смеется; она сказала мне, что старается воспринимать себя как будто в маске. Она хвалила вкус и простоту своей одежды и сердилась, сознавая, что ее мать сочтет все это дурным.

– Ты должна забыть свою жестокую мать. У тебя приличный вид, и я буду чувствовать в Генуе гордость, когда там будут спрашивать, не моя ли ты дочь.

– В Генуе?

– Да, в Генуе. Ты изменилась в лице?

– Это от неожиданности, потому что я увижу, быть может, человека, которого я еще не забыла.

– Ты хочешь здесь остаться?

– Ах нет! Любите меня! Будьте уверены, что я предпочитаю вас, и это не из-за выгоды.

– Тебе пришла охота поплакать. Обнимемся, мой ангел.

Она пришла в мои объятия и оросила меня сладкими слезами, которые не могла больше сдерживать. В этом состоянии мы сели за стол, обслуживаемые одной домашней прислугой. Нам подавали блюда, более вкусные, чем то, что подавалось в «Тринадцати кантонах». Я ел каракатиц, которых здесь называют « сипионы », и нашел их превосходными, печень угря, крабов, более изысканных, чем из океана; я ел, как у Апиция, и был огорчен, видя, что Розали не может есть.

– С тобой что-то случилось, мое сердечко, что у тебя нет аппетита?

– Ни у кого нет такого аппетита, как у меня, и у меня прекрасный желудок, вы это увидите, когда мои сердце и душа немного справятся с радостью, которая меня обуревает.

– Но ты и не пьешь, а это вино превосходно. Может быть, ты любишь греческий мускат, я пошлю за ним. Он напомнит тебе твоего любовника.

– Если вы хотите быть со мной вполне добры, избавьте меня в будущем от самой большой обиды, которую вы можете мне причинить.

– Никакой обиды, моя дорогая Розали, я прошу у тебя прощения. Это больше не повторится.

– Когда я вас вижу, я в отчаянии, что не узнала вас раньше, чем его.

– Этого чувства мне достаточно, дорогой друг; прекрасно, если оно живет в твоей прекрасной душе. Ты прекрасна и умна, потому что следуешь только любви, и когда я думаю, что ты моя, я в отчаянии, что не уверен, любишь ли ты меня, потому что мой враждебный Гений хочет, чтобы я верил, что если бы я тебя не спас, ты бы меня не полюбила.

– Плохой Гений! Очевидно, что, встретив вас на улице и не зная вас, я бы не полюбила вас до безумия; но я также уверена, что вы бы мне понравились. Я чувствую, что люблю вас, и это не из-за ваших благодеяний, потому что я чувствую, что, если бы вы были бедны, а я богата, я сделала бы все для вас; но я этого не хочу. Мне нравится больше быть вам обязанной, чем чтобы вы были моим должником. Вот что я знаю, и мой ум не идет дальше этого. Догадайтесь сами об остальном.

Была полночь; мы были еще за столом и я увидел старого хозяина, который спросил, доволен ли я.

– Я должен вас поблагодарить. Кто приготовил этот ужин?

– Моя дочь; но он дорог.

– Не дорог; мой друг; вы останетесь довольны мной, как я вами, и завтра вечером вы примете меня таким же образом; и очаровательная особа, что вы видите здесь, будет чувствовать себя лучше и будет есть.

– Она почувствует аппетит в постели. Шестьдесят лет назад со мной случилось то же самое. Вы смеетесь, мадемуазель?

– Я смеюсь от удовольствия, что вы вспомнили об этом.

– Вы не ошиблись. И поэтому я извиняю молодым людям все ошибки, что они совершают по любви.

– Вы мудры, – сказал я ему.

– Если этот человек мудр, – сказала Розали, когда он вышел, – моя мать – большая дура.

– Хочешь ли ты, чтобы я отвел тебя завтра в комедию?

– О нет! Прошу вас. Я послушаюсь вас, но мне это будет неприятно. Ни комедии, ни променада. Какие пойдут разговоры! Ничего в Марселе, но потом все, что угодно, и от всего сердца.

– Будет, как ты хочешь; но ты займешь эту комнату. Никаких чердаков. Мы уедем через три дня.

– Так скоро?

– Да. Ты скажешь мне завтра утром все, что может понадобиться тебе в путешествии, и о чем я могу забыть.

– Другую накидку, утепленную, маленькие боты на пол-ноги, ночной чепец, гребни, мешочек с пудрой, кисточку, тюбик помады и молитвенник, чтобы ходить к мессе.