История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 7

– Идите и скажите ей, что в дальнейшем они с мужем будут есть в своей комнате утром и вечером, и что я за это буду платить, пока я остаюсь здесь.

– Вы знаете, что за еду в комнате платят вдвое.

– Я это знаю.

– В добрый час. Я отправляюсь туда .

Идея выставить эту женщину таким образом за дверь внушила мне ужас, но трактирщики отнюдь не галантны. Секунду спустя явился Стюарт благодарить меня и просить, чтобы я зашел в его комнату убедить его жену сменить свое поведение.

– Она мне не ответит, и вы знаете, что это неприятно.

– Приходите, она знает, что вы собираетесь делать, и она будет говорить, потому что, наконец, чувство …

– Что вы мне говорите о чувствах, после того, что я видел вчера вечером?

– Этот месье отбыл в полночь и хорошо сделал, иначе я бы убил его этим утром.

– Вы меня смешите. Это вчера вечером вы должны были швырнуть ему тарелку в лицо.

Я иду с ним. Я вижу ее в постели, повернувшуюся спиной, укрытую до шеи, и слышу ее рыдания. Я взываю к ее разуму, но она, как и всегда, мне не отвечает. Ее муж хочет выйти, но я говорю ему, что выйду тоже, потому что никто не может ничего для нее сделать, и что он должен сам в этом убедиться после той сотни луи, что она отвергла от маркиза Гримальди, который, единственно, хотел поцеловать ей руку и увидеть ее смеющейся.

– Сотня луи! Проклятье, что за дела! Мы немедленно отправляемся в Льеж, где наш дом. Принцесса позволяет поцеловать руку за просто так; даже аббатиса. Сто луи! Проклятье, ну что за дела!

Он вызывает у меня смех, он ругается, он сыплет проклятьями, и я ухожу, потому что, притворные или настоящие, конвульсии у несчастной возобновляются. Они завершаются движением руки, которую она протягивает, бросая на середину комнаты бутылку с водой, что стоит на ночном столике. Стюарт подбегает, хватает ее за руку, она трепещет, она вытягивает вторую, силится, стараясь освободиться, выворачивается постепенно, с закрытыми глазами, и конвульсии сотрясают ее до бедер и ступней, скидывая одеяло до такой степени, что я вижу вещи, которым, всю мою жизнь, я не мог сопротивляться. Подлец идет искать воду и оставляет меня там недвижимым зрителем этой женщины, которая остается неподвижной, как мертвая, в позе, соблазнительней которой нельзя себе представить. Я чувствую себя захваченным, и я не хочу этого. Я уверен, что это только игра, устроенная гордой дурой, чтобы заставить меня сделать то, что я хочу, и чтобы иметь удовольствие отречься от всего впоследствии. Рискуя лопнуть, я решаюсь расстроить их планы. Я беру одеяло и набрасываю на нее. Это был сильный ход. Я был приговорен терпеть муки от ослепительных красот, которые чудовище желало использовать лишь для того, чтобы меня унизить.

Возвращается Стюарт, держа в руке бутылку воды, он смачивает ей виски, он говорит с ней по-льежски и сует руки под одеяло, чтобы выпрямить ее; она делает вид, что ничего не чувствует. Четверть часа спустя я встряхиваюсь, напряжение рассеивается, я оставляю их и иду прогуляться по берегу Роны.

Я иду большими шагами, разозленный на себя самого, потому что мошенница меня положительно околдовала. Я нахожу, что наслаждение, грубое или нет, всем тем, что я видел, необходимо для восстановления моего сбитого с толку рассудка. Я вижу, что должен купить ее, не только своими заботами, но используя деньги, и еще, поддаваясь на все ее уловки. я был сердит на себя, что воздержался от того, чтобы надругаться над ней, даже если бы муж застал меня за делом. Я был бы удовлетворен и в полном праве ею пренебречь в дальнейшем, и дать ей это почувствовать. В моем замешательстве я видел, что есть еще время, и я решил сказать мужу, что дам ему двадцать пять луи после того, как он устроит мне новую беседу с ней, для того, чтобы закончить дело.

Я вернулся к себе с этой идеей и, не заходя узнать, как она себя чувствует, пошел обедать в одиночку. Ледюк сказал мне, что она также обедает в своей комнате, и что хозяин сказал, что она не будет больше спускаться к столу. Я это знал.

Пообедав, я отдал визит г-ну Дольчи, который представил меня своему отцу, очень любезному, но недостаточно богатому, чтобы отвечать желанию сына путешествовать. Этот мальчик был проворен, как обезьяна; он продемонстрировал мне свою большую ловкость в фокусах. Он был нежен, и, видя, что мне интересно узнать его успехи в любовных делах, рассказал мне несколько небольших историй, которые показали мне, что он находится в том счастливом возрасте, когда только отсутствие опыта приносит неудачу. Он не хотел женщины богатой, потому что она требовала бы от него того, что представлялось ему низким, – давать ласку без любви, и он тщетно вздыхал по одной юной, потому что она требовала уважения. Я сказал, что он, будучи смелым, должен заставить служить себе богатую и щедрую, и с большой учтивостью пренебречь уважением по отношению к молодой, которая, поругавшись сначала, всегда будет готова его простить. Он не был распутник, и склонялся к некоторому нонконформизму; он невинно забавлялся с друзьями своего возраста в саду близ Авиньона, где сестра садовника его развлекала, когда его друзей там не было.

В сумерках я вернулся к себе, и Астроди с Лепи – таково было имя горбуньи – не заставили себя ждать. Когда я увидел пред собой эти две фигуры, я почувствовал что-то вроде растерянности. Мне казалось невозможным присутствовать при том, что, однако, как я знал, должно произойти. Астроди, некрасивая и опытная, была уверена, что дополнит все свои недостатки чрезвычайным распутством. Лепи, совершенная горбунья, но исполненная таланта и ума, свойственного ее состоянию, была уверена, что возбудит желания, со своими прекрасными глазами и своими зубами, которые, казалось, выскакивали из ее рта, чтобы показать свою красоту. Астроди, прежде всего, влепила мне поцелуй по-флорентийски, который мне пришлось так или иначе переварить, а Лепи подставила мне только щеки, которые я сделал вид, что поцеловал. Когда я увидел, что Астроди готова начать делать глупости, я попросил ее продвигаться помедленнее, так как, будучи новичком в подобного рода затеях, мне следовало подготовиться к этим вещам. Она обещала быть разумной.

Перед ужином, не зная, что говорить, я спросил у нее, завела ли она любовника в Авиньоне, и она ответила, что у нее есть только аудитор вице-легата, который, хотя и антипатичный, но любезный и образованный.

– Я не приспособлена к его вкусам, – сказала она очень свободно, – к тому, что в прошлом году в Париже я считала невозможным, потому что воображала, что это должно быть вредно, но я ошибалась.

– Как! Аудитор имеет тебя как мальчика?

– Да. Моя сестра его обожала, так как это ее страсть.

– Но у твоей сестры широкие бедра.

– А у меня? Вот, смотри, трогай.

– Ты очень хороша; но погоди, еще слишком рано. Мы будем творить глупости после ужина.

– Знаешь ли ты, – говорит ей Лепи, – что ты сумасшедшая?

– Почему сумасшедшая?

– Фи! Можно ли подбирать так подол?

– Дорогая, ты сделаешь так же. Когда находишься в доброй компании, пребываешь как бы в Золотом Веке.

– Я удивлен, – сказал я Астроди, – что ты всем раскрываешь тот образ действий, который ты применяешь с аудитором.

– Это не я раскрываю всем, а все мне про это говорят и делают мне комплименты, потому что никто не любит девушек. Мне было бы странным отрицать очевидное. Я удивляюсь моей сестре, но в этом мире ничему нельзя удивляться. Эй, значит ли это, что ты сам не любишь этого?

– Нет, я больше люблю это .

Говоря « я больше люблю это », я протягиваю руку к Лепи, которая стоит передо мной, в то место ее одежды, которое должно соответствовать ее « этому », и моя рука не находит там ничего, а Астроди разражается громким смехом. Она встает, берет мою руку и тянет ее, чтобы поместить туда, где находится « это » ее товарки, она кладет ее не далее чем на шесть дюймов ниже ее горба. Именно там, к моему великому изумлению, мои пальцы ощущают верхушку опоры . Лепи, которой хватает стыда состроить из себя недотрогу, отодвинувшись, начинает смеяться, но я чувствую себя немного озадаченным, так как, вместо того, чтобы иметь это место в центре своей персоны, она имеет его в верхней четверти, остальные три четверти приходятся на ляжки и ноги. Я развеселился, представляя себе удовольствие, которое доставит мне это зрелище, для меня совершенно в новинку, после ужина.

– Может ли быть, дорогая Лепи, что у вас не было любовника?

– Нет, – говорит Астроди, – она девственница.

– Это неправда, – возражает та, – потому что у меня есть любовник в Бордо и другой – в Монпелье.

– Несмотря на это, – парирует Астроди, – ты могла бы говорить, что ты девственница, потому что ты никогда не была иной, чем теперь.

– Это правда.

– Как, – говорю я ей, – вы никогда не были девственны? Расскажите же мне, потому что это уникальный случай.

– Никогда, потому что это факт, что когда мой первый любовник меня трахнул, я была такая же, как и после того, как он меня поимел. Мне было двенадцать лет.

– Что он сказал, когда нашел вас не девственной?

– Когда я поклялась ему, что я такова, он поверил и отнес этот случай на счет радикулита.

– Он причинил вам боль?

– Нет, потому что я просила его действовать осторожно.

– Надо, чтобы ты попробовал, – говорит мне Астроди, – мы проделаем это после ужина.

– Ах! Это – нет, – отвечает Лепи, – потому что месье такой большой.

– Что за беда! Ты боишься, что он войдет туда весь целиком? Полно, я сейчас покажу тебе его.

– Ладно! – говорит Лепи, – я представляю себе его. Никогда он не влезет.

– И правда, – говорит Астроди, – что это немного нечестно; ты поторгуешься, и месье согласится, что ты туда примешь лишь половину.

– Речь не идет о длине, дорогая. Эта дверь слишком тесная.

– В таком случае, ты счастливая. Ты сможешь продавать свою невинность после того, как имела двух любовников. Это, однако, не новинка.

Диалог этих двух девиц меня насмешил, и наивное рассуждение горбуньи, которое имело всю видимость правды, натолкнуло меня на решение попробовать после ужина с нее.

Мне доставило удовольствие наблюдать за столом, как эти девицы набросились на еду как оголодавшие и пили немилосердно. Вино оказало свой эффект, и Астроди первая предложила нам перейти в состояние натуры, и я согласился, улегшись первым и повернувшись к ним спиной. Я повернулся к ним, лишь когда Астроди меня позвала, и Лепи привлекла все мое внимание. Она была стеснительна, но, насколько я мог судить, чувствовала себя передо мной свободно, и я убедил ее пойти лечь около меня, но без Астроди она ни за что бы не смогла лечь на спину, потому что у нее ее не было; был только горб. Но Астроди положила вторую подушку и приладила ее настолько хорошо, что смогла уложить все ее члены параллельно, и дело пошло, в конце концов, наилучшим на свете образом. Она взялась произвести ввод, который прошел настолько хорошо, что Лепи, ободряя меня, сказала, что теперь я могу ничего не опасаться. Таким образом, мы с большим удовольствием окончили первый акт.

В антракте она стала дарить мне поцелуи, которые не могла давать во время своего экстаза, потому что ее голова положительно была утоплена в ее груди.

– Теперь моя очередь, – заявила Астроди, – но поскольку я не имею желания делать рогоносцем моего аудитора, посети сначала мою страну. Я хочу этого, потому что потом ты будешь путешествовать с наибольшей смелостью. Подожди.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал с этой половинкой лимона?

– Запусти сок от него внутрь. Я хочу, чтобы ты был уверен, что ничем не рискуешь. Разве ты не знаешь, что если я больна, я не могу переносить чувство жжения?

– Ну вот, это сделано. Ты довольна?

– Да. Но ты не должен меня обманывать, потому что если я забеременею, моя репутация пропадет. А ты, Лепи, дай дилижанс нашему другу.

– Что это дилижанс?

Я вынужден был прервать дело, потому что умирал от смеха. Она изо всех сил старалась преподать подруге этот маневр, и я должен был с этим согласиться, если хотел, чтобы она сделала мне то же самое. При обязательстве не обманывать ее, дело затянулось, но это было как раз то, чего она хотела. Она поносила Лепи, которая, будучи приставленной к тому, чтобы делать мне « дилижанс » [10] , торопила меня, и настолько хорошо показала, что может обойтись без нее, что мы кончили все вместе.

Отсмеявшись и отработав, полагая, что больше не могу, я сказал им, чтобы они уходили, но Астроди воспротивилась и попросила у меня пуншу. Я хотел его сделать, но, больше ее не желая, оделся.

Пунш, который я им сделал из шампанского, так их возбудил, что они заставили меня возбудиться вместе с ними по-новой. Астроди расположила ту, другую, так, что, не видя ни одного из ее горбов, я вообразил, что насилую великаншу, дочь Юпитера. Лепи мне поклялась, что она кончила, и я в этом не сомневался; однако Астроди, видя, что я мертв, не желала ничего слушать. Она хотела сотворить чудо, но я не захотел терпеть, чтобы она меня убила, с целью воскресить. Я обещал ей другой ужин в том же вкусе, с намерением нарушить свое слово. Когда в момент ухода они увидели десять луи, я думал, они меня сейчас сожрут. Они сели в мою коляску, которая ждала их у дверей, подарив мне тысячу благословений. После восьми часов сна я не счел себя в состоянии предпринять что-нибудь энергичное; я наскоро оделся, чтобы пойти погулять.

Но тут является ко мне Стюарт и говорит с самым удрученным видом, что если я не помогу ему уехать до того, как уеду сам, он бросится в Рону.

– Я могу, месье, потратить для вас двадцать пять луи, но лишь при условии, что я их отсчитаю непосредственно вашей даме тет-а-тет, и она будет кроткая, как овечка.

– Месье, это та сумма, которая нам нужна; дама у себя, идите с ней говорить. Я вернусь только в полдень.

Я кладу двадцать пять луи в красивый маленький кошелек и направляюсь к победе. Я вхожу в ее комнату с почтительным видом и вижу ее в постели. При моем приближении она садится на свой зад, не пытаясь поправить рубашку, которая оставляет открытой одну из ее грудей, и прежде, чем я открываю рот, вот какие слова вылетают из ее рта:

– Ну вот, месье, я собираюсь заплатить вам моей персоной за несчастные двадцать пять луи, которые нужны моему мужу. Делайте со мной, что хотите; вы не встретите никакого сопротивления; но помните, что пользуясь моей нуждой, чтобы удовлетворить ваше зверство, вы должны испытывать гораздо большее унижение, чем я, которая не продавалась бы за такую ничтожную цену, если бы не необходимость. Ваша низость более постыдна, чем моя. Идите. Обслуживайтесь.

При этих последних словах она сбрасывает вниз одеяло, предлагая мне красоты, которые я знал, и которых душа, столь жестокая, недостойна иметь. Я подбираю одеяло и набрасываю на нее в сильнейшем негодовании.

– Нет, мадам, – ответил я, – так не будет, чтобы я вышел из этой комнаты, пристыженный тем, что вы мне только что сказали; но это вас я обличаю, высказав истины, которые, будучи порядочной женщиной, вы не должны были бы игнорировать. Я не зверь, и чтобы убедить вас в этом, я ухожу, не воспользовавшись вашими прелестями, которыми пренебрегаю, и за которые не собираюсь платить, отдав вам несчастные двадцать пять луи. Вот они; но учтите, что даю их вам только из чувства жалости, которое, к сожалению, не в силах побороть. Учтите также, что как только вы отдаете себя мужчине за деньги, будь это за сто миллионов, вы – падшая женщина, если вы, по крайней мере, не сделаете вида, что вы его любите; потому что мужчина, не сумевший догадаться о вашем притворстве, будет считать вас порядочной. Прощайте.

После этого я вернулся в свою комнату, и когда ее муж пришел ко мне, чтобы благодарить, я попросил его больше не говорить со мной о его жене. На следующий день он уехал в Лион вместе с ней. В своем месте читатель узнает, как я нашел их обоих в Льеже.

После обеда зашел за мной Дольчи, чтобы повести в свой сад взглянуть на сестру садовника. Он был красивей ее. Находясь в хорошем настроении, она лишь слегка сопротивлялась его просьбам быть с ним нежной в моем присутствии. Благодаря этому случаю увидев, насколько прекрасно он наделен от природы, я уверил его, что, для того, чтобы путешествовать, он не нуждается в деньгах отца, и он прислушался к моему мнению. Это был Ганимед, который, в своих дебатах с садовницей, легко мог бы превратить меня в Юпитера.

Вернувшись к себе, я увидел сходящего с корабля молодого человека двадцати четырех – двадцати шести лет, у которого на благородном лице запечатлелась печаль. Он обратился ко мне и попросил о помощи, представив мне документ, оправдывающий передо мной его просьбу, и паспорт, который показывал, что он шесть недель назад покинул Мадрид. Он был из Пармы, и его звали Гаэтан Коста. Когда я увидел Парму, у меня возникло подозрение; он меня заинтересовал. Я спросил у него, какое несчастье заставило его просить милостыню.

– У меня нет денег, чтобы вернуться на родину.

– Что вы делали в Мадриде и почему оттуда уехали?

– Я поехал туда четыре года назад, в качестве слуги доктора Писторен, врача короля Испании; однако недовольный моей судьбой, я попросил его меня отпустить. Этот сертификат показывает вам, что он меня не прогнал.

– Что вы умеете делать?

– У меня прекрасный почерк, я могу быть секретарем, я могу быть писателем в моей стране. Вот французские стихи, которые я скопировал вчера, а вот итальянские.

– У вас прекрасный почерк, но можете ли вы писать правильно сами?

– Под диктовку, я могу также писать на латыни и на испанском.

– Правильно?

– Да, месье, когда мне диктуют, так как от того, кто диктует, зависит произвести исправления.

Я увидел, что этот молодой человек невежда; но несмотря на это, я пригласил его в свою комнату, я сказал Ледюку поговорить с ним по испански, и тот ответил ему достаточно хорошо, но когда я диктовал ему по итальянски и по французски, я нашел, что он незнаком с начальными правилами орфографии. Я сказал, что он не умеет писать, и, видя, что он расстроился, я его пожалел и сказал, что отвезу его за мой счет до Генуи. Он поцеловал мне руку и заверил, что я найду в нем верного слугу.

Он мне понравился, потому что обладал своеобразной манерой рассуждения и держал себя, стараясь выделиться; это делалось, очевидно, для того, чтобы привлечь к себе уважение дураков, с которыми он общался вплоть до сегодняшнего дня, и он пользовался этим с успехом. Я рассмеялся ему в лицо в первый же момент, когда он сказал мне скромно, что наука письма состоит в том, чтобы почерк был читаемый, и тот, у кого он более читаемый, и более сведущ в этой науке. Говоря мне это и держа перед глазами мою рукопись, он полагал, не говоря мне этого, что я ему уступаю. Он думал, что, благодаря этому его преимуществу, я должен оказывать ему определенное уважение. Я рассмеялся, подумал, что его можно исправить, и оставил его у себя. Не будь этой странности, я бы оказал ему милостыню, но каприз взять его с собой не пришел бы мне в голову. Он меня смешил. Он говорил, что орфография не нужна, потому что те, кто читает и кто знает язык, не нуждаются в ней, чтобы понять, что означает то, что написано, а те, кто его не знает, не смогут заметить ошибки. Видя, что я с ним не спорю, он решил, что я повержен во прах, и принимал мой смех за аплодисменты. Диктуя ему некий текст по-французски, касающийся Совета Тридцати, я расхохотался, когда увидел, что «Тридцати» написано как 3 и 0, и когда я сказал ему причину своего смеха, он сказал мне, что это все равно, так как читатель прочтет это именно как «Тридцать», если понимает немного в счете. У него был ум, и именно поэтому он был дурень; я счел это оригинальным, и я его оставил у себя. Я оказался дурнее, чем он. Он, впрочем, был славный малый; у него не было никаких пороков, он не любил ни женщин, ни вина, ни игр, ни дурной компании, он уходил крайне редко и в одиночку. Он не нравился Ледюку, потому что держался как секретарь и однажды сказал ему, что все испанцы, у кого костлявые ноги, происходят от мавров. Ледюк, у которого был этот дефект, и который претендовал на то, что происходит от старых христиан, питал к Косте, который, в сущности, был прав, неодолимую ненависть. Из-за этого две недели спустя они подрались на кулаках в Ницце, в Провансе. Коста пришел ко мне жаловаться, с распухшим носом. Я посмеялся над этим. Начиная с этого дня он зауважал Ледюка, который, по причине своей более давней службы у меня, полагал себя старшим. Я говорю об этом Коста, чтобы читатель имел о нем правильное представление, потому что в этих мемуарах я еще должен буду, к несчастью, о нем говорить.

Я выехал на другой день и направился в Марсель, не собираясь останавливаться в Эксе, где находился Парламент. Я остановился в «Тринадцати Кантонах», собираясь пробыть, по меньшей мере, восемь дней в этом старинном городе, который испытывал большое желание осмотреть, и в котором хотел пожить в полной свободе, поскольку не собирался получать никаких писем; запасшись наличными деньгами, я не собирался ни с кем знакомиться. Я сразу уведомил своего хозяина, что обедаю в одиночку у себя в комнате, что намерен хорошо питаться и в любой день со скоромным; я знал также, что рыба, которую едят в этом городе, более нежная, чем из Атлантики и из Адриатики. Я вышел на другой день, взяв в сопровождение с собой местного слугу, чтобы привел меня обратно в гостиницу, когда я нагуляюсь. Прохаживаясь случайным образом, я очутился на набережной, очень широкой и длинной, где мне показалось, что я в Венеции. Я увидел лавки, где продавали вина из Леванта и Испании, и множество людей, предпочитавших им завтрак в кафе и утренний шоколад. Я увидел торопливых людей, которые приходили и уходили, которые толкались и не теряли времени на извинения. Я увидел торговцев, неподвижных и бродячих, которые предлагали публике разнообразные товары, и красивых девушек, хорошо или дурно одетых, в сопровождении женщин с наглыми лицами, казалось, говоривших: «Вы должны пойти со мной». Я увидел там также порядочные пары, которые шли своей дорогой, и которые, чтобы избежать чрезмерного любопытства, ни на кого не смотрели.

Я остановился лишь на момент на углу улицы, чтобы прочесть афишу о комедии, которая давалась в этот день, затем отправился обедать, очень довольный, и еще более довольный после обеда, благодаря отличной рыбе, которую мне приготовили. Барабулька ( султанка ), которую там едят, и которую в Венеции мы зовем барбони , а в Тоскане – тригли , неподражаема. Французы называют ее ружетта , очевидно, потому, что на голове у нее красные ( rouge ) плавники.

Я оделся, чтобы пойти в комедию, и сел там в амфитеатре.

Глава IV

Розали. Тулон. Ницца. Мое прибытие в Геную. Г-н Гримальди. Вероника и ее сестра.

Я увидел, что около меня четыре ложи, справа и слева, заняты красивыми женщинами, хорошо и элегантно одетыми, и не заметил там мужчин. В первом антракте я наблюдаю ухажеров при шпагах и других, без оных, подходящих к этим ложам, разговаривающих без церемоний с этими женщинами или девицами, и слышу молодого мальтийского кавалера, говорящего той, что сидит в одиночку в ложе с моей стороны:

– Я приду позавтракать с тобой завтра.

Большего мне и не требовалось. Я рассмотрел ее чуть получше, и, найдя аппетитной, не замедлил, как только кавалер отошел, спросить у нее, не желает ли она дать мне ужин.

– С удовольствием, мой добрый друг, но я настолько нарасхват, что, по крайней мере, если ты не лучник , я тебя не жду.

– Что я должен делать как «Лучник» , я тебя не понимаю.

– Ты, очевидно, вновь прибывший.

Она смеется и подзывает веером кавалера.

– Объясни, прошу тебя, этому иностранцу, который приглашает меня на ужин этим вечером, что означает слово лучник .

Тот говорит мне, улыбаясь, что мадемуазель, чтобы быть уверенной, что вы не забудете оказать ей эту честь, желает, чтобы вы оплатили ей ужин авансом. Я благодарю его и спрашиваю у девицы, достаточно ли будет луи. Она отвечает, что этого достаточно, и, дав его ей, я спрашиваю ее адрес. У нее нет его при себе, однако она просит шевалье назвать мне ее дом. Он говорит весьма вежливо, что, выйдя из комедии, он отведет меня туда сам, и добавляет, что эта девочка – самая безумная в Марселе. Он спрашивает, бывал ли я раньше в Марселе, я говорю, что нет, и что я только что прибыл, и он говорит, что рад знакомству. Мы проходим в середину амфитеатра и, продолжая разговаривать, он называет мне всех четырнадцать или шестнадцать девиц, что мы там видим, всех готовых дать ужин первому встречному. Он говорит, что у них у всех свободный вход в комедию, и что антрепренер предъявляет им счет, потому что приличные женщины не хотят идти в эти ложи, ложи остаются пустыми и зал не заполняется. Я рассматриваю их и нахожу пять или шесть более симпатичных, чем та, которой я бросил платок; но я рассчитываю на последующие дни. Я спрашиваю у шевалье, есть ли среди этих красоток у него фаворитка, и он говорит, что нет. Он говорит, что любит одну танцовщицу, которую содержит; но, не будучи ревнивым, он отведет меня к ней. Я заверяю, что буду рад; выходит балет, он мне ее показывает, и я делаю ему комплимент. С окончанием пьесы он ведет меня к дверям моей новой победы и, сказав, что мы увидимся, оставляет меня там.

Я поднимаюсь, вижу ее дезабилье, и она мне больше не нравится, но она говорит мне глупости, которые заставляют меня смеяться, и я ужинаю достаточно неплохо. После ужина она идет ложиться и приглашает меня сделать то же, но я отказываюсь, говоря, что никогда не ложусь вне дома. Она предлагает мне чехол, с которым мне будет спокойно, но, найдя его слишком толстым, я его отбрасываю. Она говорит, что тонкие стоят три ливра и что все находят их слишком дорогими.

– Дай мне тонкий.