Иван Шуйский

Откуда такое многообразие: целых 9 подкопов?

То ли «языки » преувеличили количество подкопов, желая ввести защитников города в заблуждение, то ли, что вероятнее, не имели четкого представления о том, сколько сооружается подземных галерей и где они проходят.

Возможен и третий вариант. Работая с подземными коридорами-«слухами», Шуйский выведал кое-что: отсюда его осведомленность о расположении вражеских подкопов, проявившаяся в письме к государю. Вероятно, именно после этого Баторий велел бросить некоторые подземные галереи, позволив рыть ходы лишь в трех местах.

Псковская летопись рассказывает о победе в «минной войне» весьма лаконично: 20 сентября во Псков перебежал бывший стрелец полоцкого гарнизона Игнаш, пошедший на службу к полякам после взятия города (1579). Он поведал Шуйскому о местах, где строятся подземные галереи для закладки пороховых мин. А уж после такой подсказки грех было сплоховать. 23 сентября, по словам летописи, «...наши слухи с литовскими сошлися »418. Прозвучал взрыв...

И «Повесть...», и летопись связывают появление Игната во Пскове с Божьим наказанием, обрушившимся на «градоемцев » Батория за святотатство. 20 сентября псковское духовенство совершало молебен с иконами и мощами у пролома при Покровской башне (городское священство молилось со святынями у городских стен по три раза в неделю). Отряд литовских пехотинцев, оказавшийся у пролома, закидал духовенство камнями, и один булыжник угодил в чудотворный образ св. Димитрия Солунского. В тот же день и перебежал к русским Игнат419.

Только «Повесть...» сообщает об уничтожении двух или трех подкопов, а не одного420, так что Пиотровский, очевидно, вернее передает историю «минной войны», чем Гейденштейн.

В русских источниках указано: были иные подкопы, не затронутые контрдействиями псковичей; они «сами обрушились». Бог весть, кто прав: то ли польские инженеры сделали опоры для свода в подземной галерее непрочными, и земля рухнула на рабочих, то ли и впрямь землекопы уткнулись в матерый камень... А может быть, после гибели товарищей в двух или трех подкопах, ратников Батория оставил задор; они просто не решились продолжать работу на иных направлениях из-за опасности подрыва. В любом случае «минная война» закончилась для поляков бесславно. Позднее они даже не пытались возобновить ее.

Между первым и вторым приступами князь И.П. Шуйский с добротной регулярностью отправляет ратников псковского гарнизона на вылазки. Прежде всего он добивается постоянного захвата свежих «языков».

Вылазки, предпринимаемые по приказу Шуйского, иной раз превращаются в большие сражения. Так, 11 октября на вылазку Шуйскими были отправлены основные силы гарнизона, и тогда поляки потеряли 30 пехотинцев.

А 26 октября, по словам Пиотровского, «...перед вечером русские сделали вылазку: несколько сотен их конницы и пехоты атаковали аванпосты Ландскоронского и Мниш- ка. Случайно в эту схватку попал воевода Брацлавский. Наши уже хотели отступать, но он, вставши между ними, восстановил порядок и ободрил русского воеводу, который выехал в атласе и бархате, ранил легко копьем; наши столпились около воеводы, стараясь взять его живым в плен: русские, заметив это, окружили наших в громадном числе. Наши видя, что трудно было уйти вместе с пленным, изрубили его саблями. В это время русские схватили Зейд- лица, товарища Мнишка и хотели с ним уйти к воротам; наши бросились его спасать, но русские видя, что удержать его не в силах, тоже изрубили. Все говорят, что это была самая сильная схватка и что никогда такой вылазки они до сих пор не делали. Из русских несколько легло на месте и не мало раненых. С нашей стороны убиты Зейдлиц и слуга воеводы Брацлавского и сколько-то раненых. Сам Брацлавский принес в лагерь две стрелы, которыми пригвоздили его чемарку к седельной луке. Не будь его, наши непременно понесли бы поражение»421.

На протяжении сентября — октября воеводы соседних городов неоднократно пытались помочь осажденному Пскову. Несколько русских отрядов устремляются тайными дорогами к городу. Некоторые из них потерпели поражение и были рассеяны врагом. Другим повезло больше, они сумели доставить гарнизону поддержку. Так, через расположение королевской армии, ослабившей караульную службу, в Псков с боем прорвалась часть отряда стрелецкого головы Федора Мясоедова. Стрельцы доставили продовольствие.

Время от времени отряды наемников Батория производили «разведку боем »: подбирались к псковским оборонительным сооружениям, пытались пробраться в город. Это не были приступы в полном смысле этого слова, скорее, осторожное прощупывание: не найдется ли лазейки в обороне Пскова? Лишь один раз, через месяц после первого штурма, подобная попытка чуть не переросла в новый большой штурм.

Всему виной... снегопад.

5 октября выпал обильный снег. Отряд венгров попытал счастья, атаковав и заняв разбитую Покровскую башню. Венгерский гетман Борнемисса действовал по собственному почину, без приказа и малыми силами. Надо полагать, он надеялся, что густые снежные вихри укроют его людей и позволят им проникнуть в крепость. Сначала его пехоте следовала удача: пальбой из ружей они выбили множество стрельцов. Но потом на них обрушился ответный шквал огня. За проломами обнаружилась новая линия обороны. По «проломным местам» и развалинам башен защитники города врыли в землю множество острых кольев. За руинами каменной стены сохранился ров, усиленный теми же кольями. А за рвом нападающих встречала новая стена — деревянная, с множеством бойниц. На ней стояли орудия, груды тяжелых камней, огромные котлы с кипящими нечистотами, а также кувшины с порохом, игравшие роль импровизированных гранат. Там же горожане приготовили мешки с сухой известью, выжигавшей глаза неприятельских солдат. Отряд Борнемиссы не мог преодолеть эту преграду. Положив перед нею новую груду мертвецов, венгерские гайдуки откатились к лагерю.

В начале ноября осаждающие предпринимают новый большой штурм.

17-го им подвезли порох из Риги. Вот что об этом рассказывает рижский бургомистр Франц Ниенштедт: «[Король Стефан Баторий] послал гонцов в Ригу, чтобы там дали ему взаймы несколько пороху и как можно скорее переслали его с несколькими стрелками к Пскову. Это было быстро исполнено и вместе с 200 стрелками было послано королю 80 бочек пороху, что конечно тогда очень его обрадовало и он за это дружески благодарил рижан во многих письмах, а между прочими и городского толмача Иоахима, который был послан вместе с порохом»422. Пиотровский отзывается об этой посылке скептически: «Пороху пришло меньше, чем ожидали. Бог знает, каков будет штурм! »423

Вновь начинается общая бомбардировка города, однако значительного урона она не наносит. Обстрел раскаленными ядрами деревянных хором, служивших жилищем для большинства горожан, должен был, по мысли польского командования, привести к большому пожару. Он вызвал бы смятение в рядах защитников, и тогда их упорную оборону удалось бы взломать без труда. Но псковичам удалось предотвратить общий пожар.

Напротив, действия тяжелых русских пушек постоянно разрушают полевые укрепления осаждающих, сооруженные из корзин с землей.

Король решается еще раз попытать счастья — произвести вторую атаку на городские стены. Любопытно: в польских и русских источниках картины нового приступа, осуществленного ратью Батория, отличаются разительно. Поляки без особой охоты говорят о нем. Первый штурм, сентябрьский, в их описании — героическая трагедия. Неудача, но весьма достойная, не уронившая чести войска. А вот во всем, что касается штурма ноябрьского, видна какая-то странная вялость и уклончивость. Надо полагать, действия нападающих оказались столь неудачны, то ли, вернее, столь нерешительны, что не хотелось о них рассказывать.

В русских источниках всё четко, без каких бы то ни было разночтений: «Октября в 24 день стреляли, розжигая ядра, в город. Октября в 28 день Литва пришла со щиты стену подсекати кирками и всякими запасы. Ноября во 2 день от Великия реки по леду приступаху»424. Что тут неясного? Сначала — бомбардировка, благо прибыл рижский порох. Затем — попытка разрушить стену, о которой подробнее будет сказано ниже. В конце концов — приступ. И город устоял. Но это, так сказать, лаконизм победителей...

Побежденные рассказывают иначе.

Прежде всего, подробно излагается действительно смелое деяние, осуществленное пехотой осаждающих.

Отборные храбрецы из венгерских отрядов Стефана Батория идут под каменную стену с кирками и ломами, пытаясь разрушить ее основание, в то время как их товарищи пробуют поджечь деревянную. От стрел, пуль и камней они защищаются досками, а также большими деревянными щитами. В ответ со стен в них начинают метать пропитанное смолой тряпье, поджигая сами щиты. В нижнем ярусе стен появляются новые бойницы, из которых по вражеским солдатам палят в упор стрельцы. Сверху на их головы льется раскаленный деготь и кипяток. Несколько особенно упорных бойцов противника углубились в стену так, что сверху их было практически невозможно достать. Тогда псковские воеводы измышляют собственную уловку. Вот что рассказывает о ней «Повесть...»: «Повелели навязать на шесты длинные кнуты, к их концам привязать железные палки с острыми крюками. И этими кнутами, спустив их с города за стену, стегали литовских камнетесов и теми палками и острыми крюками извлекали Литву, как ястребы клювами утят из кустов на заводи; железные крюки на кнутах цеплялись за одежду и тело литовских хвастливых градоемцев и выдергивали их из-под стены... »425 — тут они становились легкой добычей русских стрельцов. Гейден- штейн, сокрушаясь, пишет: «Неприятели из города сверху стен, разрушить которые старались венгры, стали спускать огромной величины бревна, со всех сторон обитые железными зубцами и прикрепленные железными цепями к длинным шестам; неприятели, потрясая ими, действовали так искусно, что все, находившиеся на работе, получали направленные снизу удары как бы плетью, вследствие чего эти бревна причиняли большие несчастия»426.

Потерпев провал со всеми перечисленными хитростями, Стефан Баторий отдает приказ открыто атаковать Псков, больше желая взбодрить армию, нежели надеясь на благоприятный исход дела. Незадолго до того встала река Великая. Королевские военачальники погнали многочисленные отряды на штурм прямо по льду.

Но очередной приступ заранее был обречен на неудачу. Во-первых, боевой дух в войсках осаждающих оказался не на высоте — командиры силой принуждали бойцов идти на приступ. Во-вторых, королевская пехота устала от долгого сидения в окопах, холода, тяжелой службы, она измучилась от недоедания. Это была совсем не та «свежая» пехота, которая с большим задором шла на приступ 8 сентября. У ратников Батория поубавилось резвости... В-третьих, бросаясь в атаку по льду реки, отряды врага оказывались на открытом месте под огнем русских пищалей и пушек. В-четвертых, артподготовка поляков оказалась слишком слабой. Пиотровский откровенно пишет 31 октября: «Сегодня была баталия. Наши стреляли в стену; но русские отплатили в десять раз. Много наших в окопах погибло от их выстрелов. Вчера и сегодня убили, между прочим, четырех пушкарей. Не понимаю, откуда у них такое изобилие ядер и пороху? Когда наши выстрелят раз, они в ответ выстрелят десять и редко без вреда. Над стенами построили сруб и высокие башни, с которых бьют на все стороны, где бы только что ни показалось, и на нас кричат со стен: “Отчего вы не стреляете? Если бы вы и два года осаждали Псков, то и тогда вам не видать его! Зачем сюда приехали, когда пороху не имеете?” Грустно, что нет средств для этой осады! Надо было иначе приготовиться... Бежал к нам недавно знатный русский. Говорит, что он был придворным великого князя; ходил по нашему лагерю; бывал часто, без стеснений, у гетмана, который его очень полюбил... Вчера же он убежал в город, где и сообщит, конечно, обо всем, что у нас делается... Меньше стало слышно о штурме... Не знаю, кто-то из наших пустил в город стрелу со сломанным острием; русские обратно пустили ею в наш лагерь, с надписью: “Худо стреляете, б с !” То правда, что худо! У псковитян больше пороху, чем у нас. Эту стрелу отнесли королю»427.

Наконец, в последние дни октября ударили крепкие морозы. Литовские воины даже отказывались нести караульную службу: их «...бьют палками, сажают на цепь, но те оправдываются тем, что не имеют шуб»428. По таким погодам не очень-то повоюешь...

Иначе говоря, худшие условия для штурма трудно себе представить.

Рассказывая о приступе, Пиотровский, в сущности, почти ничего не пишет ни о боевых действиях, ни о потерях. Он лишь упоминает, что венгерские солдаты затеяли «свалку»429 с русскими. У осаждающих был хороший шанс хотя бы в одном: там, где стену подкапывали храбрецы- венгры, она в конечном итоге оказалась столь слаба, что рухнула под действием жидких залпов королевской артиллерии, столь ослабленной нехваткою пороха. Но древоземляные сооружения русских остались незыблемыми, поэтому атакующие опять не имели успеха. В сущности, Шуйский, возведя дополнительные укрепления, заставил неприятеля до крайности рисковать и нести неоправданные потери.

Даже тех редких бойцов, кто всерьез рвался в бой, сбило с панталыку одно неожиданное обстоятельство. Во время приступа венгры обнаружили среди мертвых тел мешки с солью. Возможно, их специально подбросили по распоряжению хитроумного псковского командования. Оголодавшие вояки ринулись утаскивать мешки, к ним на подмогу из лагеря прибежали новые группы, и штурм превратился в беспорядочную драку из-за драгоценной соли. Позорище, одним словом.

Гейденштейн прямо обманул своих читателей, отказавшись живописать такой вот штурм. Вот его слова: «Венгерцы не оставили своей работы, пока не разрушили большей части той стены; наконец, так как и в этой части неприятели поставили палисады против башни и выкопали ров, то решено было оставить намерение взять город приступом»430. И всё. Будто и не случилось никакого приступа, будто и не было хаотической потасовки из-за соли...

Уж больно некрасиво получалось. Не по-рыцарски.

Для князя Шуйского и псковского гарнизона всё выглядело иначе. Ведь им было чем гордиться.

Несколько раз волны королевской армии накатывали на Псков по льду и отступали, выкладывая черный ковер телами убитых и умирающих... Ротмистры наезжали конями и секли саблями «гайдуков» — польскую легкую пехоту, — заставляя их двигаться к пролому. Но стрельцы укладывали атакующих одного за другим...

У неудачного ноябрьского штурма было два последствия.

Во-первых, гайдуки принялись торговать награбленной солью прямо в окопах. Псковская артиллерия накрыла это сборище, и поляки понесли потери.

Во-вторых, 6—7 ноября королевские военачальники отвели солдат из окопов и оттащили пушки к лагерю. Это означает, что польское командование совершенно потеряло желание вновь бросать людей на штурм. Атаковать можно было только из окопов. Эффективно обстреливать стены — тоже. Покинув их, ратники Стефана Батория утратили обе возможности. С этого момента у осаждающих остался лишь один инструмент давления на город — плотная блокада.

Очередная неудача произвела на армию неприятеля тяжелое впечатление.

«Государевы же бояре и воеводы, а также всё христолюбивое воинство вместе со всем народом, пребывающим во Пскове, услышав об этом, благодарно и радостно вознесли хвалу Богу, надеясь, что вскоре и король со всем войском отойдет», — сообщает «Повесть о прихождении Стефана Батория на Псков»431.

После второго приступа Иван Петрович продолжает беспокоить польский лагерь дерзкими вылазками, наносит врагу немалый урон, подрывает его волю к победе. Врочем, вылазки ноября — декабря совершаются с переменным успехом: во Пскове осталось не столь уж много сил, а осаждающие постоянно пребывают настороже. Обе стороны несут потери.

По приказу князя Шуйского псковские пушкари изо дня в день обстреливают позиции польской армии, вырывая солдат и командиров из ее рядов. Студеными зимними ночами отважные польские, венгерские, немецкие бойцы стучат зубами от ужаса: каждое мгновение на позициях может оказаться отряд русских головорезов, каждый миг в палатку может ударить псковское ядро.

Шуйский показал себя как деятельный командир. Он не опускает руки в трудных ситуациях, и он стремится «выжать» все возможности из ситуаций выигрышных. Особенно чувствительными для противника являются нападения на его фуражиров. Князь Иван Петрович отлично это понимает и действует соответствующим образом.

Найдя на Псковщине богатые запасы продуктов и других припасов, ратники Батория некоторое время могли восполнять свои потребности захваченным. Но затем недостаток провианта стал для них постоянной проблемой. Им приходилось отправлять большие отряды для ограбления деревень и сел. Добывая пищу и фураж, эти отряды уходили всё дальше и дальше, отрываясь от основных сил королевской армии. Окрестности Пскова весьма скоро оказались страшно разорены, взять там больше было нечего. А удаляясь от лагеря на 15, 20, 30 миль, фуражиры Батория попадали под удары русских гарнизонов, мобильных отрядов, да и просто местного населения, недовольного грабежом и бесчинствами чужеземцев.

И вот польские источники начинают упоминать о разгроме команд, отправленных на фуражировку. Много крови попортил полякам Псково-Печерский монастырь, так и не взятый поляками. Тамошний гарнизон много раз нападал на фуражиров противника. Усвоив привычку наших воевод бить по отдельным отрядам фуражиров, особенно если они оказывались близ псковских стен, поляки начали даже устраивать засады, подставляя ложных фуражиров под удар в надежде на мощь последующего контрудара. Однажды такая хитрость удалась Замойскому. Но в целом войско противника было самим ходом кампании обречено постоянно терять людей на фуражировке.

Если на протяжении августа и первой половины сентября известия польских авторов о гибели и пленении людей во время заготовительных работ встречаются нечасто, да и не видно в них значительного масштаба потерь, то со второй половины сентября происходит перемена. У Порхова появляется русский корпус, принявшийся успешно громить фуражиров. Баторий отправлет против него 450 кавалеристов, но они терпят поражение, а потом попадает под удар еще одна неприятельская команда: «Пришло известие, что русские с татарами разбили наших казаков на трех стоянках почти на голову, так что из 450 успели уйти только 100. Собралось было наших около 100 человек слуг и товарищей князя Пронского в экспедицию против русских на острова, где надеялись достать провианту; но лишь только подъехали туда, как 1000 русских напали на наших, одних перебили, других потопили, а некоторых взяли в плен »432. Лишь двинув на порховское направление значительные силы во главе с паном Трокским, поляки нанесли поражение действовавшему там князю Оболенскому с ратниками. Но сам Порхов пан Трокский не взял. Город обладал сильной крепостью; в условиях осады Пскова он получил исключительное значение русского форпоста, главной базы для контрдействий против осаждающих, и его держали крепко433. Истребление королевских фуражиров на время уменьшилось, однако с течением времени возобновилось.

В середине октября Иван Петрович докладывал государю, что положение королевской армии — невыгодное: фуражиры отправляются во все стороны, и их «очень удобно бить». Псковский гарнизон принял в этом самое активное участие. А у Порхова появился отряд служилых татар, принявшийся нападать на шайки заготовителей. По призанию самих поляков, однажды на исходе октября они за неделю потеряли несколько сотен фуражиров.

Наконец, король и сам покидает войска, оставив командующим коронного гетмана Замойского. Баторию ничего не остается, как согласиться на мирные переговоры с Иваном Грозным. Положение армии — критическое. Расходы на ее содержание превысили все мыслимые и немыслимые суммы. Ни о каких новых завоеваниях и речи быть не может.

Пока идут переговоры, осадная армия остается под Псковом, пытаясь выморить его голодом. Но ее собственное состояние не лучше, чем у защитников города. В условиях русской зимы осаждающие несут новые потери от холода, недоедания и недостатка фуража. Уже с ноября в лагере поляков воцарился страшный голод и конский падеж. Катастрофически не хватает дров. Солдаты потихоньку растаскивают ими же возведенные бревенчатые сооружения. Еще раньше начинаются стычки между отдельными отрядами неприятеля за угнанный у русских скот и отобранный конский корм. Так, под 22 сентября Пиотровский извещает: «Стадницкий поссорился с паном Станиславом Радзивилом. Люди Стадницкого гнали с фуражировки скот; откуда ни возьмись радзивиловы казаки и отбивают добычу. Тогда Стадницкий ночью напал на казаков, забрал и хлопов и скот и пригнал в лагерь на решение гетмана. Пан Радзивил жаловался гетману»434. Время от времени русские угоняют у поляков коней, а иногда... угонщиками становились венгры и литовцы. Среди осаждающих обычным явлением становится воровство, то и дело случаются вспышки открытых грабежей.

Войска начинают роптать против самовластного За- мойского. Гетман пытается восстановить дисциплину драконовскими мерами. Он держит в кандалах королевского придворного, публично позорит тех, кто предается разврату, и даже вешает одного из офицеров. Иначе говоря, стремится остановить моральное разложение армии, закручивая дисциплинарные гайки. Однако повысить ее боеспособность Замойскому не удается, в лучшем случае — удержать от распада.

Секретарь походной канцелярии ксендз Пиотровский оставил в записках о боевых действиях Батория горестное восклицание: «Боже, как жаль тех трудов и денег, которые мы потратили под Псковом!» Наемные отряды разбегаются от Батория, не получив причитающейся платы. Уходят по домам волонтеры, надеявшиеся на славу и богатую добычу. В декабре 1581 г., по его словам, армия приходит в жалкое состояние: «Мы заживо погребаем себя в этом лагере; быть ли нам в чистилище? Положение наше весьма бедственное; по истине мы достойны рая. Морозы ужасные, неслыханные, голод, недостаток в деньгах, лошади падают, прислуга болеет и умирает; на 100 лошадей в роте 60 больных; но этого разглашать не следует... Венгерцы массами перебегают в город»435.

К зиме Замойский должен был понять, что у него нет шансов войти в город. И, как военачальник, он это, вероятно, понимал. Строил планы наступательных действий в обход Пскова, с проникновением в глубь территории Московского государства. Мечтал о разгроме русских полевых соединений, которые на протяжении последних лет Ливонской войны утратили прежнюю стойкость и дисциплину... Но с места он все-таки не сдвигался и упрямо держал ядро боевых сил неподалеку от псковских стен. Почему? Неужто для польских дипломатов неудачливая армия, бесполезно застрявшая на Псковщине, являлась столь уж сильным козырем в переговорах с русскими посольскими людьми? Или Замойский боялся, распустив бойцов, более не собрать их воедино? Тут имелся свой резон: финансовые и мобилизационные ресурсы Речи Посполитой достигли критического рубежа...

Но, думается, многое в поведении польского полководца, да и всей армии, объяснялось не какими-нибудь тактическими или стратегическими причинами, а иррациональными мотивами.

Важно понимать, до какой степени Стефан Баторий сумел внушить стране феерические надежды. Он и прежде проявлял в военных делах и удачливость, и большое искусство, а сцепившись с Иваном IV, показал лучшие качества своего батального таланта. Два года король вел польские знамена от победы к победе. Тот реванш, о котором польские и особенно литовские политики мечтали со времен Ивана III, отколовшего от западного соседа изрядный кусок, мечтали страстно, время от времени жизнями расплачиваясь на бранном поле за свои мечтания, блистательный король-кондотьер дал им всего-то за две кампании. Страшное унижение «московитского медведя» вызывало самые добрые надежды. Отправляясь в третью кампанию, шляхта и магнаты твердо верили в счастливую звезду своего монарха, ждали новых побед, новых сказочных успехов... и намертво встали в холодных окопах под стенами Пскова. А очарование прежних удач всё еще не выветрилось из их голов, все еще заставляло верить в чудо.

Было в этом ожидании и упорство, и твердая воля, и воинский задор. Не ворвались за стены, не взяли город на щит, так хоть перестоим осажденных! Авось не выдержат, сдадутся... Ведь так красиво всё начиналось!

Армия Батория-Замойского состояла из представителей воинственных народов. Удалые смельчаки-венгры, рыцарственные поляки, искусные в ратном деле немцы... да и литовцы, пусть утомленные долгой борьбой с татарами и русскими, а всё же не забывшие эпоху имперского величия своей страны, — всё это пестрое сборище жаждало добычи, подвигов, славы. Это были хорошие, отважные бойцы. Их честь, их кураж, да еще инерция, оставшаяся в сознании от старых побед, не давали им разойтись по домам.

Им оставалось лишь умирать.

Честно, глупо и бесполезно.

«Московитский медведь» оказался крепче, нежели о нем думали.

Безделье томило королевских ратников. Баторий нашел для них занятие, сулившее немалый прибыток.

Несколько отрядов немецких и венгерских наемников направились за 50 км от Пскова к Псково-Печерскому монастырю. Обитель служила базой для русских рейдов по тылам противника. Неприятельская попытка взять обитель штурмом закончилась тяжелым поражением. Небольшой гарнизон отбил яростные все наскоки с большим уроном для атакующих.

Это славное деяние заслуживает особого рассказа.

То ли к монастырю безуспешно приступали небольшие отряды польских фуражиров, то ли сам гарнизон атаковал и захватил подобный отряд, но так или иначе в плену оказался рижский толмач Иоахим, прибывший с порохом в расположение королевской армии. По словам рижского бургомистра Ф. Ниенштедта, «...это до того огорчило короля, что он послал туда полковника Фаренцбека с пушками и ратниками и, хотя штурм вначале шел будто бы и удачно, даже трое знатных дворян: Рейнгольд фон Тизен- гаузен из Берзона, Каспар фон Тизенгаузен из Отцеме вместе с Вильгельмом Кеттлером влезли по лестницам на башню; но случилось так, что лестница подломилась и Рейнгольд убился до смерти, а Вильгельм и Каспар в этой же башне были взяты в плен и, хотя тут был только монастырь, но монахи и ратники при жестоком холоде из своего теплого монастыря так храбро сражались против перемерзших королевских ратников, что они ничего не могли поделать и должны были с позором и бранью отступить от монастыря »436. В этом рассказе много правды... помимо разве что действительной причины, по которой Баторий отправил большой отряд наемников для захвата обители. Какой уж там рижский толмач!

Мотивы нападения королевских отрядов на монастырь куда более прозаичны. Прежде всего, монастырь был весьма богат и обеспечен всем необходимым для того, чтобы играть роль операционной базы в тылу вражеской армии. Разграбление его обещало изрядную добычу и к тому же пополнение скудных продовольственных запасов. Гарнизон монастыря, методично уничтожавший вражеских фуражиров, был для Батория настоящей занозой в пятке.

По словам Рейнгольда Гейденштейна, «...склонясь на непрерывные просьбы многих, король отправил туда Фаренцбека. Он приказал ему, ознакомившись с местоположением, уведомить его о том, какое он примет решение; и если ему покажется, что можно овладеть монастырем без большого труда, то король вышлет ему на подмогу солдат и пушки; если же, по его мнению, взятие монастыря окажется слишком трудным, чтобы можно было предпринять его в это время, то пусть вернется назад, оставив дело в прежнем положении. Отправившись с несколькими всадниками, Фаренцбек наткнулся на дороге на неприятельских конников, далеко превосходивших его числом, которые, выступив из Печерского монастыря против наших фуражиров, в это время возвращались домой; одних из них перебив, других разогнав, Фаренцбек, подстрекаемый успехом стычки и видя, что монастырь не был защищен ни довольно большим рвом, ни палисадами или естественным положением, с другой стороны, как человек смелый, возъимел большую надежду на успех и решился сделать приступ. Король послал ему немецких солдат с несколькими тяжелыми пушками и, когда последние, проведя сперва траншеи, разрушили некоторую часть стены, то попытались ворваться по развалинам»437. Вместе с немцами под Печерами оказались и отряды польской кавалерии. Таким образом, обитель попробовало на зуб весьма значительное войско.

Большой штурм закончился для атакующий полным разгромом. Именно тогда в плен к защитникам обители попали знатные дворяне немецкие, а вместе с ними — множество наемников.

Баторий не желал признавать неудачу. Он отправил под стены монастыря 500 венгров и еще один отряд немецких наемников. Разрушив часть укреплений, венгры предприняли второй штурм. Немцы отдельно от них устремились в старый пролом. И те, и другие откатились с большим уроном.

Гейденштейн с горечью комментирует: «Неприятель приписывал эту неудачу наших чуду, наши же заклинаниям и колдовству. На самом деле тут можно было заметить, что в виду более слабых укреплений столь же часто вредит небрежность, сколько при взятии сильных мешает самая трудность дела; потому что в последнем случае самая великость опасности и раждающийся отсюда страх часто возбуждают военную доблесть, а в первом случае самая маловажность дела ослабляет силу напряжения души и усердие. Однако некоторые думали, что, если бы наши пошли на приступ со всеми силами и в одно время, то без сомнения можно было бы взять монастырь даже без большого труда. Между тем, пока наши наступали по одиночке, сперва сами по себе Немцы, потом Венгерцы, неприятелям была даваема возможность собирать все силы в одно место, и натиск наших был ослабляем»438. Но, может быть, не столько слабы оказались усилия наемников, не столько виновата в новом поражении несогласованность их действий, сколько хорош, искусен и отважен печерский гарнизон. Русские защищали знаменитый монастырь со всеми его святынями. Поддаться было бы стыдно — позор и поругание на всю жизнь! Совершенно так же поведут себя защитники Троице-Сергиевой обители во время Смуты, да и защитники Соловецкого монастыря, подвергшегося нападению новейших британских кораблей в Крымскую войну. Они исполняли не только дело чести, но и дело веры, а потому стояли насмерть, не считая потерь.

Пиотровский честнее Гейденштейна. Он просто говорит: «Подвиги монахов достойны уважения и удивления»439.

А может быть, и впрямь Бог помог?

Для верующего человека в этом нет ничего странного, ничего невозможного. И даже такой скептик, как язвительный Пиотровский, задавшись вопросом, почему Фа- ренцбеку так не везет у Печор, колеблется с ответом. Вероятно, там просто не хватает пороха — его вообще мало в лагере Батория; Фаренцбек получал его несколько раз, но, как видно, для артиллерийской поддержки при штурмах этих припасов оказалось недостаточно. Но возможно и другое: «Печерцы удивительно стойко держатся, и разнеслась молва, что русские или чародействуют, или это место действительно святое, потому что едва подошли к пробитому в стене пролому, как стали все, как вкопанные и далее идти не смели, а между тем русские стреляли в них, как в снопы. Все русские чтут образ Пречистой, и этот монастырь пользуется в здешней стороне таким же значением, как у нас Ченстоховский»440.

Для русских же одоление иноверного войска под Псковом и Печорами — ясный признак благоволения Божьего. В этом нимало не сомневались. Осада города в исторической памяти Псковщины наполнена чудесами, явленными от Богородицы и местных святых, защищавших крепостные стены мистическим оружием. Князь Шуйский предстает в ней благоверным воином, больше надеявшимся на Христа и Богородицу, нежели на укрепления города.

К январю псковичи осмелели. В их глазах великая армия Стефана Батория перестала быть мрачной угрожающей силой. Прежний ловец сам превратился в зверя, которого следовало травить, пока он не залечил раны и не поднялся с новой яростью. Пиотровский рассказывает о нескольких крупных вылазках осажденных, в том числе и об одной, явно удачной, сделанной в расположение немецких наемников: «Русские ободрились. Сделали вылазку, а всего их было на вылазке около тысячи пехоты и несколько сот конницы. Немцы441 должны были отступить».

Иван Петрович получил донесения о том, что неприятель ослабел и убавился в численности. Воевода строит смелый план контрудара. Пора еще разок потрепать поляков, пора напомнить, какую угрозу для них самих представляет осада. Гейденштейн пишет: «Шуйский, видя огромную силу морозов и получая от перебежчиков известия, что повсюду в лагере распространяются от того лихорадки... стал изыскивать способы, как бы к славе спасения города присоединить еще славу взятия польского лагеря и уничтожения неприятельского войска»442.

Воевода готовит масштабную вылазку, в которой должны принять участие лучшие силы гарнизона.

В день вылазки столкновение с отрядами Замойского переходит в большую битву. Неясно, кто одержал в ней победу. Обе стороны приписывают ее себе, и обе понесли значительные потери. Русские и польские источники кардинальным образом расходятся в оценке событий.

«Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков» сообщает: 4 января большой отряд конных и пеших атаковал поляков, выйдя из Великих ворот. «И в той вылазке более восьмидесяти почтенных и прославленных знаменитых панов убили и много важных языков в город привели. Это была последняя вылазка. Всего же вылазок из города было сорок шесть»443. Таким образом, с точки зрения псковичей, они, без сомнений, одержали победу. Допустим, сколько участники вылазки убили «знаменитых» и «почтенных» панов, а сколько незнаменитых и непочтенных бойцов, они знать не могли — не было у них никакой возможности разглядывать и пересчитать трупы. А вот «много важных языков» явно в городе видели. И то, что их сумели доставить в крепость, а не изрубили и не бросили на полдороге, как бывало, когда наседали превосходящие силы неприятеля, свидетельствует еще и об относительно благополучном возвращении русских отрядов под защиту стен с пушками и пищалями.

Рейнгольд Гейденштейн строит сообщение о битве 4 января в принципиально ином ключе. По его словам, «Шуйский, узнав от перебежчиков о численной слабости внешних постов и о количестве оных, возъимел намерение, захватив сперва нечаянным нападением караульные посты, напасть на самый лагерь; с этою целью он собрал около 700 лошадей, оставшихся еще живыми после всех бедствий осады, и посадил на них самых смелых людей. Против города находилось два поста со стороны лагеря; один стоял за рекою Великой, наблюдая за Печорской дорогой, второй — по сю сторону реки выше лагеря. С другой стороны за безопасностью наблюдали отряды, стоявшие при Святой горе. Шуйский выслал около 300 отборных всадников за реку Великую против тех, которые стояли на постах, как указано было, при Печорской дороге; он, как потом стало известно от пленных, имел в виду следующий план: как скоро, по занятии им тех постов, другие, стоявшие на караулах с верхней стороны лагеря, как он имел основание рассчитывать, покинут свои места и переправятся по покрытой льдом реке для помощи своим, то лагерь таким образом будет обнажен и ему будет возможно ворваться в него неожиданно, не встречая никакого препятствия. В тот день пришлось занимать посты хоругви Зборовского, которая состояла из 300 всадников; Фома Оринский (Thomas Orinscius) расположился приблизительно с 40 человеками из этого числа за рекою Великой, а с прочими занимал караулы по сю сторону реки Плесковы выше лагеря Лаврентий Скарбек (Laurentius Scarbecus), наместник хоругви. Но уже до этого Замой- ский дал приказы вообще всем сторожевым постам при вылазке неприятеля не давать ему возможности завязать тут же сражение, но тотчас, обходным движением отступать к лагерю не только для того, чтобы легче можно было с более близкого места отправить им подкрепление, но и чтобы завлечь неприятеля и заставить его вступить в битву подальше от города. Оринский (Orinscius) так и сделал. Шуйский выслал часть пехоты из города, которая, заняв какую-то долину, так как все место было пересечено неровностями, и, отрезав отступление, открыла сильную пальбу из ружей. В это время Замойский приказал Скар- беку, державшему, как выше указано было, караул на более отдаленном посту тотчас переправиться через реку и произвести нападение на неприятелей, и вместе с тем сам, сев на коня, приказал следовать за собою находившимся в резерве, как объяснено было выше. Когда Скарбек очень скоро переправился через реку, то Шуйский, лишь только заметил, что лагерь лишен охраны, тотчас выслал из разных ворот всю пехоту и конницу для взятия лагеря. В это время... караулы в палатках, которым Замойский приказал следовать за собою, уже приготовились к битве и прежде всех Венгерцы, занимавшие часть лагеря при реке Великой, затем Иван Кретковский (lohaunes Kretkovius) с хо- ругвию Станислава Пржиемского, (Stanislaus Prijemscius), Сарнацкий (Sarnacius) с хоругвию Иеронима Гостынского (Hieronymus Gostinius), коих они были наместниками; за ними и другие с такою стремительностью бросились вперед, что при одном их движении, при одной стычке и натиске около 300 человек неприятелей пало, более 60 было взято в плен и весьма много ранено. Шуйский, ожидавший на ближайшей стене исхода вылазки, видя это поражение и бегство своих, тотчас, отозвав их, увел в город»444.

Что тут скажешь? Красива эта история! Успех, одержанный в результате высокого стратегического замысла гетмана Замойского. И сам Замойский не преминул отправить Стефану Баторию и польским дипломатам, которые вели переговоры с российскими, восторженные реляции в том же духе. По его словам, он разбил русских, положил на месте три сотни, да еще несколько десятков пленил.

Но если приглядеться к сообщениям Гейденштейна и Замойского, некоторые нестыковки позволят поставить под сомнение полный успех поляков.

Прежде всего, маловероятен вывод за стены города 700 русских кавалеристов. У Шуйского, следует напомнить, при начале осады имелось под командой 1000 кавалеристов дворянского ополчения и 500 казаков, часть которых, надо полагать, также могла воевать в конном строю. На протяжении всей осады русская конница активно участвовала в вылазках и соответственно несла потери. К тому же город испытал муки голода, и какое-то количество боевых коней просто пошло под нож. И вдруг после четырех месяцев осады выясняется, что Иван Петрович располагает еще семью сотнями всадников! Вот уж поистине чудо, сколь искусно этот воевода сберегал свои резервы! Иными словами, сама цифра — 700 кавалеристов, участвовавших в сражении, — вызывает удивление.

Кроме того, поляки понесли серьезные потери. Зборовский признается в своем письме, что у него погибло двое знатных людей — поляк Грудзкий и венгр Кобор Ферреус (Франциск?). Более того, некий Пёнтковский пропал без вести445. Исчезновение с поля боя скорее всего означало то, что его пленили русские. Стало быть, данные «Повести...» о захваченных на вылазке польских «языках» получают подтверждение хотя бы частично. Гейденштейн показывает более плачевную для поляков картину: «С нашей стороны также погибло несколько человек в этой стычке, так как при занятии неприятелями долины невозможно было другим придти на помощь окруженным. Взят был в плен знатный всадник Пентковский (Pientkovius) и уведен неприятелями. Оринский (Orinscius), долго храбро сопротивлявшийся неприятелям, также погиб, пораженный с более высокого места, пулею в плечо и грудь. Петр Грудзенский (Petrus Grudsenscius) был убит выстрелом со стены из пушки большего размера в то самое время, когда уже открыл себе дорогу мечом сквозь неприятелей и почти добрался было до безопасного места у наших и почти до самого лагеря. Из венгерских всадников пал Франциск Кобор (Franciscus Kobor) и Барраб Балог (Barrabus Balog), мужи храбрые. Если бы не слишком скоро нашим нужно было выдти из лагеря для защиты их, которые вместе с Оринским были окружены, то нисколько не следует, как кажется, сомневаться в том, что все неприятельские войска легко можно было бы завлечь к самому лагерю и, уничтожив их, почти покончить войну»446.

«Благородное », «рыцарское » если бы. Допустим, правы поляки, и русские на вылазке понесли серьезные потери.

В конце концов, у ратников Замойского имелась возможность пересчитать тела павших. Правда, и преувеличить потери неприятеля Замойский в рапорте самому королю мог. Ведь о гибели знатных людей он доложил королю не всё, кое-что утаил...

Но важнее в данном случае другое: полякам долгое время не везло. Их осада, как стало понятно к зиме 1581/82 г., не могла привести к падению Пскова, зато привела к многочисленным потерям среди самих осаждающих. Армия при любых обстоятельствах должна была в скором времени отойти от города. Держалась она там с большим трудом, к тому же сильно «похудела ». Следовало как-то взбодрить людей добрыми известиями. Вот и раздули Замойский, а вслед за ним и Гейденштейн из боя, который мало что решал, стратегический успех, разрушение какого-то хитроумного плана Шуйского — напасть на лагерь, уничтожить там королевскую армию...

Может, русский воевода мечтал и Польшу завоевать?

Иван Петрович располагал столь незначительными силами боеспособной пехоты и кавалерии, что серьезного полевого сражения должен был бояться как огня. Даже если бы польская армия уменьшилась по сравнению с началом осады втрое-вчетверо (а это предположение прямо фантастическое), то и тогда воеводе пришлось бы столкнуться с силами, намного превосходящими его собственные по численности. Под рукой князя находилось 4000 войск, годных для боя в открытом поле (стрельцы, казаки, дворянская конница), да еще несколько сотен стрелецкого войска, пробившегося во Псков после начала осады, минус многочисленные потери на вылазках, при неприятельских бомбардировках и отражении приступов — сколько же ратников мог выставить Шуйский к январю 1582 г.? Находясь в здравом уме и твердой памяти, такой гроссмейстер воинской тактики, каким являлся Иван Петрович, ни при каких обстоятельствах не пытался бы разгромить полевое соединение Замойского. Шуйский прекрасно понимал свое положение.

Что произошло на самом деле? Шуйский бросил кавалерию на сторожевой отряд поляков. Те, отходя, приняли бой. Затем князь Иван отрезал полякам путь к отступлению с помощью команды стрельцов. Вражеский отряд, судя по всему, подвергся разгрому, его командир погиб. Затем из лагеря вышли значительные силы поляков и устремились на участников вылазки. Шуйский отвел своих бойцов назад, но пока те отступали, неприятель, преследуя их, нанес серьезный урон.

Во время переговоров о выдаче псковскому гарнизону тел русских воинов, погибших в том бою, произошла ссора, перешедшая в новую стычку. Это привело ко всеобщему озлоблению.

Под занавес осады польско-литовские войска были измотаны и устрашены упорством русских ратников. О новом штурме никто не помышлял с ноября. И даже простое стояние у псковских стен стоило очень дорого. Королевское командование прекрасно понимало: твердость защитников крепости подпитывается высоким боевым духом их командира — князя Шуйского. Поэтому поляки, разозленные последней схваткой, решили погубить его каверзой. Артиллерийский офицер Иван Остромецкий предложил коронному гетману подорвать Ивана Петровича...

9 января 1582 г. из лагеря осаждающих в крепость пришел русский пленник, отпущенный во Псков с большим ларцом. Бог весть, решился ли этот человек на тяжкую измену, или просто был введен в заблуждение. Во всяком случае «легенда » его была такова: среди королевских офицеров сыскался некий дворянин Гонсумеллер, решивший стать перебежчиком. Он и отправил во Псков человека с ларцом, дав ему также грамоту. В пересказе этот текст звучит следующим образом: «Первому государеву боярину и воеводе, князю Ивану Петровичу, Гансумеллер447 челом бьет. Бывал я у вашего государя с немцем Юрием Фрян- бреником448, и ныне вспомнил государя вашего хлеб-соль, и не хочу против него стоять, а хочу выехать на его государево имя. А вперед себя послал с вашим пленным свою казну в том ларце, который он к тебе принесет. И ты бы, князь Иван Петрович, тот мой ларец у того пленного взял и казну мою в том ларце один осмотрел, а иным не давал бы смотреть. А я буду в Пскове в скором времени»449.

Хитрость была шита белыми нитками. Только ярость отчаяния могла подвигнуть командование осаждающих на такую подлость и в то же время на столь наивную уловку. Посовещавшись с прочими военачальниками, Иван Петрович решил не открывать ларчик с секретом. Вещицу отнесли подальше от воеводской избы. Там им занялся псковский умелец, отперший ларец со всей осторожностью. О! «Казна » в нем оказалась знатная! Внутри поляки установили двадцать четыре заряженных пистолета450. Их направили во все стороны. Замки пистолетов соединялись ремнем с запором ящичка, а поверх «самопалов» польские хитрецы насыпали с пуд пороха. Если бы воевода неосторожно откинул крышку, то непременно получил бы свинцовый залп и мощный взрыв...

Гейденштейн фантазирует, будто бы взрыв все-таки произошел и от него погиб русский воевода князь Андрей Иванович Хворостинин плюс некто Козецкий (За- мыцкий?), а князь Шуйский получил ранение: позднее его не видели на стенах. Русские источники полностью эту выдумку опровергают. Летом 1583 г. мы видим Андрея Хворостинина первым воеводой передового полка на казанских землях. Ему предстояло прожить еще долгий, насыщенный событиями отрезок жизни.

Впрочем, существует третья версия этих событий, наиболее достоверная. Ее излагает автор независимого частного летописца, названного историками Пискарев- ским. Он явно получил сведения от участника псковского «осадного сидения », поскольку передает бытовые подробности, выдающие слово очевидца. Так вот, по изложению Пискаревского летописца, «адская машинка», попав в руки псковских воевод, вызвала подозрение неким «малым ремешком», привязанным к ларцу. Ремешок порвали, после чего пришлось вызывать мастера- «замочника ». А уж тот вскрыл ларец безопасным способом. Там обнаружили «... полно зелия и пищалок маленьких. А тот ремешок приведен к спускам самопальным». Разобранная адская машинка не причинила псковским воеводам никакого вреда.

Русский современник спокойно резюмировал этот эпизод: «Кого Бог хранит, того и вся вселенная не сможет убить, а от кого Бог отвернется, того и вся вселенная не сможет укрыть»451.

Последние недели осады идут под аккомпанемент донесений с русско-польских переговоров. Боевые действия фактически прекращены, псковские купцы налаживают торговлю, но войско коронного гетмана еще не уходит. И даже представителя царского посольства Петра Пиво- ва, направленного с известиями во Псков, Замойский не пускает через расположение своей армии. Поляки задерживаются до последней возможности, ожидая, как видно, что бдительность русских воевод ослабнет, и они все-таки смогут пробраться в несокрушимую твердыню.

Тщетно.

Наконец, автор «Повести о прихождении Стефана Батория на град Псков» может вздохнуть с облегчением: «Месяца февраля в 4 день польский гетман, канцлер, отошел от града Пскова в Литовскую землю со всею силою литовскою. Тогда же в граде Пскове раскрылись затворенные ворота».

Итак, прорыв польской армии в центральные области России не состоялся. Мощное войско короля Стефана Батория обломало зубы о северную русскую твердыню. Переговоры об окончании войны, шедшие в Яме Заполь- ском, окончились десятилетним перемирием. Условия его были тяжелыми для России, но после всех побед, ранее одержанных Стефаном Баторием, Речь Посполитая могла надеяться на большее. Тяжелое поражение под Псковом остановило неудержимый, казалось бы, порыв поляков на восток. В результате они сами попали в критическое положение. Между тем Московское государство, измотанное, обескровленное, все еще могло сопротивляться. Стратегический успех, достигнутый князем Иваном Петровичем Шуйским и его соратниками, ободрил Россию, уставшую от известий о неудачах. А Стефан Баторий вынужден были вернуть многие русские города, захваченные им в 1580— 1581 гг., прежде всего Великие Луки. И уж конечно, более и речи быть не могло о каких-то территориальных уступках, касающихся коренных русских земель — Новгорода, Пскова, Смоленска, северских городов.

Слава отважных псковичей и их воеводы князя Шуйского прокатилась по всей России из конца в конец. Долгие годы люди помнили о том, как под его руководством у стен древнего русского города была сломлена воля великой армии, как гордый король польский со срамом воротился из-под Пскова.

Знали о псковском триумфе русских и в Европе. Свидетель обороны Пскова, папский посланник Антонио Поссевино, побывавший в польском лагере и на переговорах в Яме Запольском, впоследствии писал: «Русские при защите городов не думают о жизни, хладнокровно становятся на место убитых или взорванных действием подкопа и заграждают грудью, день и ночь сражаясь; едят один хлеб, умирают с голоду, но не сдаются».

Николай Михайлович Карамзин высказался об отражении Батория поэтически: «То истина, что Псков или Шуйский спас Россию от величайшей опасности, и память сей важной заслуги не изгладится из нашей истории, доколе мы не утратим любви к отечеству и своего имени»452.