Иван Шуйский

Таким образом, Псков располагал для обороны как минимум около 4500 стрельцов, казаков и поместной конницы, 1,5 человека артобслуги. Итого около 6000 воинов- профессионалов. Р.Г. Скрынников считал, что дворян в городе все-таки 2500, а не 1000, добавлял к этому числу еще и боевых холопов и получал в итоге порядка 4000 кавалерии347. Однако, хотелось бы повторить: количество дворянского ополчения могло быть гораздо меньше того, на что рассчитывали загодя. Добавление же к «детям боярским» вооруженных слуг (боевых холопов) вообще крайне маловероятно: во-первых, русские пленники, сообщая полякам о 1000 «конников», никак не делили их на дворян и холопов348; во-вторых, данные Н.В. Смирнова четко показывают: уже за несколько лет до «псковского сидения» разоренные поместные хозяйства не позволяли дворянам снаряжать вместе с собою в поход дополнительных людей349. Поэтому боевых холопов в составе дворянского ополчения было, надо полагать, совсем немного.

Итак, боевое ядро защитников города составляло порядка 6000 пеших и конных бойцов.

Сколько взрослых мужчин мог выставить Псков на стены в 1581 г.? Мнения историков расходятся в широчайшем диапазоне. Пишут о 12, 27, 35, даже о 50 тысячах вооруженных псковичей и жителей окрестных земель. Четкое понимание мобилизационных возможностей Пскова весьма затруднено: нет ясного представления о численности населения города. Можно назвать лишь приблизительные, неточные цифры.

Казалось бы, города и земли Московского государства неоднократно подвергались писцовым описаниям.

А качественно выполненная писцовая книга дает весьма подробные и обстоятельные сведения о жителях города, торговле, ремесленных занятиях, церквях и состоянии оборонительных сооружений. Описание ведется подвор- но, вследствие чего легко выявить количество постоянно проживающего населения. Так какая сложность — определить по писцовым книгам численность псковичей?

Проблема, к сожалению, заключается в том, что землеописания за XVI столетие сохранились далеко не полностью. Современный историк располагает ими лишь в виде фрагментов. Это в полной мере относится и ко Пскову. Есть летописное сообщение за 1510 г. о наличии в городе 6500 дворов350, то есть приблизительно 30 ООО жителей351. И есть еще писцовая книга 1585—1587 гг. Но последняя заключает в себе «лишь описание псковского торга и оброчных угодий», т.е. неполна352. По писцовым книгам первой половины XVII в. в городе — 812 «тяглых» (несущих всю сумму налогов и повинностей «на великого государя ») дворов и 126 «белых» (избавленных от полноты «тягла»). Выходит... за столетие посадское население уменьшилось во Пскове на 87,5 %! Но и эта цифра оставляет желать лучшего: во-первых, не принимаются в расчет дворы, занятые служилыми людьми (стрельцы, пушкари, воротники и т.п.) 353. Во-вторых, и писцовая книга 1585—1587 гг., и тем более писцовые книги XVII в. ничего не могут сказать о демографии города в 1581 г. Ведь Псков испытал две мощные встряски: лишился множества жителей в результате тяжелой осады, а потом испытал на себе тяжелое дыхание Смуты... В качестве полезной основы, достоверность которой специалистами до сих пор не оспаривалась, остается лишь та самая летописная цифра за 1510 г.

Но, допустим, если в 1510 г. Псков населяло приблизительно 30 000 человек, то больше их стало, или меньше, скажем, к 1550 г.? К 1570-му? К 1581-му? Неизвестно. Можно предположить, что город рос, поскольку оказался под надежной защитой государей московских. И с той же, если не большей, степенью вероятности можно говорить и о значительных потерях Пскова в десятилетия, непосредственно предшествовавшие Баториеву нашествию. Так, весной 1562 г. на город обрушился страшный пожар, унесший множество жизней. Зимой 1562/63 г. Псков понес колоссальные убытки, обеспечивая деньгами посошан из государевой армии, шедшей брать Полоцк. В 1566—1568 гг. Псков и вся окрестная область несколько раз проходили через массовые эпидемии, уложившие в гроб немало народу, в том числе архиепископа Трифона. В 1570 г. Псковщина понесла урон от большого опричного карательного похода, возглавленного самим царем. Наконец, в середине 1570-х Псков опять жестоко пострадал от повинностей, связанных с обеспечением посошной рати: «[Иван IV] повеле правити посоху под наряд и мосты мо- стити в Ливонскую землю и вифлянскую, и зелейную руду збирати; и от того налогу и правежу вси людие новгородцы и псковичи обнищаша и в посоху поидоша сами, а давать стало нечево, и тамо зле скончашася нужно от глада и мраза и от мостов и от наряду. Во Пскове байдаки и ло- дьи больший посохой тянули под ливонские городы, под Улех и, немного тянув, покинули по лесом, и тут згнили, и людей погубили»354. К этому остается добавить потери, понесенные прифронтовой областью от боевых действий в ходе Ливонской войны.

Некоторую ясность вносит одно иностранное известие, хорошо известное любителям псковской старины.

Антонио Поссевино, посланник папы римского, выполнял дипломатическую миссию как раз в то время, когда шло «псковское сидение». Он лично подолгу бывал в лагере поляков под стенами города и оценивал его население в 20 ООО жителей. Учитывая разорительные условия военного времени, его оценка представляется реалистичной. Кроме того, надо принять во внимание особую цепкость папского представителя к вопросам, относящимся к сфере интересов разведки: военным силам России, ее экономическому и демографическому потенциалу, фортификации... Очень внимательный наблюдатель, Поссевино проявляет в таких случаях высокую точность. Если он прав, то город мог выставить на защиту своих укреплений в лучшем случае 6000—7000 взрослых мужчин. Если за оборонительными сооружениями укрылась какая-то часть населения псковской округи, то число бойцов увеличивается на тысячу-другую.Ясно, что, узнав об приближении королевской армии, во Псков поспешили далеко не все из окрестных жителей. Многие предпочли Баторию присягнуть, о чем есть недвусмысленные свидетельства документов. Другие укрылись в Псково-Печерской обители, располагавшей внушительными укреплениями. Третьи нашли пристанище в малых крепостях, расположенных неподалеку от города: таков был приказ И.П. Шуйского, отданный перед началом осады...355 Поэтому подмога, оказанная гарнизону со стороны окружных сёл, вряд ли оказалась сколько-нибудь значительной. Итак, предположительно, Псков мог вооружить для оборонительных действий 6000—9000 горожан и селян.

Если приплюсовать к силам гарнизона отряды вооруженного населения, всего получится 12—15 тысяч защитников356. Не 57 тысяч, не 35 и даже не 20, а намного меньше. Людские ресурсы Пскова к началу осады оставляли желать лучшего. А в период боевых действий, как уже говорилось, ему доставили весьма скромную помощь извне. Последние два-три месяца «псковского сидения» осажденные не получили никакого подкрепления от русских войск, оперировавших на флангах и в тылу неприятеля.

Отчасти эта плачевная ситуация компенсируется тем, что осаждающие вынуждены были распылять свои силы. Прежде всего, полякам нанесли, хоть и незначительный, а все же урон в живой силе, когда они осаждали крепость

Остров. Кроме того, изрядных потерь польскому командованию стоили бесплодные атаки на Псково-Печерский монастырь. Оголодавшие солдаты армии вторжения пытались добыть монастырские припасы, а заодно поживиться богатствами обители, но, положив немало людей, отступили. Наконец, на отдельные отряды Батория — его фуражиров, разведчиков, обозников — время от времени нападали русские мобильные силы, базировавшиеся на соседние города и крепости.

Выясняя, сколько бойцов имел под своими знаменами Стефан Баторий, надо учитывать, что Речь Посполитая была крепко потрепана войной и внутренними потрясениями. На протяжении многих лет страна вела изнурительные боевые действия. Ее мобилизационные возможности оставляли желать лучшего. Поэтому ничуть не удивляет тот факт, что отряды иностранных наемников — немцев, венгров, французов, шотландцев — при осаде Пскова были использованы польским королем в качестве главной ударной силы. Самих поляков и литовцев элементарно не хватало для продолжения войны. Да и деньги, насущно необходимые при столь масштабных боевых действиях, король получил с большим трудом. Еще один поход, после псковского, польский монарх уже в принципе не мог планировать.

Тем не менее по страницам статей, монографий и научно-популярной литературы гуляют весьма завышенные оценки численности Баториевой армии. Чаще всего встречается цифра: 47—50 тыс. конницы и пехоты357. Она опирается на польский источник — воинские реестры, однако не вполне достоверна. Разбираясь с этим видом делопроизводства, трудно отличить отряды, действовавшие в армии Батория непосредственно при осаде Пскова, от отрядов, привлеченных к походам и прочим боевым операциям хоть и на главном направлении, но в других местах.

Разумную позицию занял В.В. Новодворский. По его мнению, «...силы Батория... доходили до 60 ООО человек. Но всеми этими силами король не мог воспользоваться: он должен был отрядить одну часть на соединение со шведами, с которыми он желал поддерживать дружественные отношения, другую — на защиту различных крепостей государства, так что свободным оставался отряд в 40 ООО человек ». Однако и эти силы Баторий мог собрать лишь при крайнем напряжении сил. Новодворский убедительно доказывает, что у Великих Лук польский король располагал силами около 35 ООО бойцов или несколько менее того. Что касается похода под Псков, то в данном случае, по оценкам историка, «...вся армия Батория доходила только до 30 ООО человек»358.

Современный польский историк X. Котарский подсчитал по воинским реестрам за 1579 г., что все силы Речи Посполитой насчитывали 56 ООО ратников, а в поход для ведения активных боевых действий на основном направлении страна могла выставить в лучшем случае несколько менее 42 ООО359. Но это — если собрать все боевые силы в одном месте, чего никогда не бывало. По этой же работе видно, что во время Великолукской кампании против России у Батория было порядка 48 300 бойцов, а притом, по словам исследователя, «на главном направлении боевых действий», или, иначе, «на главном театре военных действий», король мог использовать порядка 43 000360. Что касается следующей кампании, а именно Псковской, то мобилизация воинских сил Речи Посполитой осложнялась значительными финансовыми проблемами. Очевидно, порядок численности коронных и литовских войск (считая и все наемные отряды) сравним с тем, что было у Батория год назад. Предположительно, король располагал несколько меньшими силами, но — незначительно меньшими. Будучи задействованы на литовско-ливонском фронте, все ли они оказались собраны в королевском лагере у стен Пскова? Трудно сказать. Скорее всего значительная часть их оказалась в других местах, хотя и в рамках того же направления. Какой-то процент вошел в состав гарнизонов по городам и замкам «главного направления», какой-то был использован на флангах армии для ее поддержки и охраны приграничных земель, какой-то — действовал в Ливонии и в Северской земле под Трубчевском, где поляками велись активные боевые действия361, но в осаде никакого участия не принимал.

Реалистичные цифры даны в другом польском источнике — переписке участника «псковского сидения» Ст. Пиотровского, не совсем верно именуемой «Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию».

Ксендз Ст. Пиотровский пишет о 8000 кавалерии, 14 ООО пехоты и 20 осадных орудиях, при которых должна была состоять особая обслуга362. Итого 22—23 тыс. воинов. Это весьма правдоподобная цифра, поскольку она дается по результатам воинского смотра, произведенного 12 августа уже в походе; к тому же дается она человеком, который был одним из секретарей королевской канцелярии и писал по поручению коронного маршала Андрея Опалинского. Он пишет, опираясь на документы. Переписка имела деловой конфиденциальный характер и не предназначалась для широкой публики. Поэтому Пиотровский, имея исключительно едкий склад личности и весьма ироничный стиль письма, не стесняясь, дает волю и тому, и другому. Он проявляет критическое отношение к военным вождям и порой даже к самому королю. Иными словами, это автор, в высшей степени не склонный к победным фанфарам, восхождению на котурны и эпическим пассажам о воинской героике. Его текст — живописание крови, грязи, потерь и тревог. И Пиотровский прямо говорит: маловато народу собралось для столь серьезного дела, как взятие Пскова! Тут не до прибытка, самим уйти бы живыми...

Позднее Пиотровский добавляет: 12 сентября в лагерь Стефана Батория прибыл сикурс: около 1000 конников и «сколько-то пехоты», примерно те же цифры названы и в историческом сочинении Рейгольда Гейденштейна. 17 октября, по Пиотровскому, прибыло 150 шотландских наемников (по Ливонской хронике Ф. Ниенштедта, их было 200), а в начале декабря пришли вести о скором прибытии еще 200 шотландцев363. По данным того же Пиотровского, 27 августа Стефан Баторий устроил воинский смотр двум отрядам: Юргена Фаренцбека (150 немецких наемных кавалеристов и 1600 немецкой же наемной пехоты), а также курляндского герцога (150 конников). Надо полагать, смотр устраивали новоприбывшим войскам, а не тем, кто давно оказался в составе армии. Гейденштейн, повествуя о событиях самого начала осады, до начала инженерных работ под стенами (т.е. тот же конец августа), говорит: «к тому времени» прибыл Фаренцбек со своими людьми, «в то же самое время» явился и некий Варфоломей Бутлер с отрядом и «несколько волонтеров из Пруссии». Бутлер служил поручиком в войсках курляндского герцога, поэтому можно констатировать: в двух разных источниках речь идет об одном и том же событии364. Значит, на исходе августа армия Батория получала еще одно значительное пополнение — около 2000 бойцов, в основном пехоты. И всего пехотных отрядов у короля набиралось порядка 16 000 человек.

Итого получается порядка 25—27 тыс. конников, пехотинцев и артиллеристов. Это, конечно, меньше тех 40 с лишним тысяч которые теоретически могли быть собраны для действий на всем «главном театре военных действий», — используя терминологию X. Котарского. Но следует учитывать, что силы главного направления были разбросаны по разным точкам и участкам, помимо королевской армии, осаждающей Псков.

Косвенно правильность этих выводов подтверждают свидетельства о сборе Стефаном Баторием воинской силы для похода на Псков. Некий Нарвит, офицер из роты кастеляна Гнезненского, примкнувший к армии польского короля, сообщает в письме от 9 июля 1581 г., что у Батория к тому времени имелось менее 10 ООО бойцов, годных для военных действий. По мнению Нарвита, волонтеры набирались плохо, их меньше, чем в прошлом году. Да и войск в целом вряд ли окажется больше, нежели год назад. Ядро армии к тому времени составляли венгры, но их лишь 5000365. Между тем поход Батория на Псковщину начался в 20-х числах июля. По дороге к его армии присоединилось несколько отрядов, не изменивших численность королевского войска кардинально. Вряд ли за декаду или чуть более Баторий сумел увеличить количество своих бойцов в четыре раза: с десяти тысяч до сорока!

По словам того же Пиотровского, к 14 ноября 1581 г. всей кавалерии у осаждающих осталось менее 7400 бойцов (результаты смотра, проведенного поротно), а к 4 декабря — 7000 конников366. Таким образом, задолго до завершения осады в этом роде войск армия Батория потеряла около 2500 человек (в том числе и дезертирами). После этих цифр мало веры можно дать известию Гейденштей- на, будто в составе армии, отступавшей от Пскова после неудачной осады, оставалось... 24 000 одних только кавалеристов367. Но ведь не зря же Гейденштейна именовали «герольдом воинской славы Стефана Батория»! У него многое показано в несколько... облагороженном виде.

В походе 1579 г., когда Стефан Баторий брал Полоцк, под его знаменами собралось воинство в 16 000 бойцов, превосходившее осажденные русские войска по численности в 2,6 раза (6000, но есть данные, что там было 3000); позднее, при взятии Великих Лук, «...численное преимущество войск Речи Посполитой» было подавляющим — 5,8 : 1 (35 ООО против 6000 или даже около 1500)»368. Похоже, к 1581 г. польский король совершенно уверился в собственной непобедимости. Его новая армия в лучшем случае лишь вдвое превосходит силы защитников Пскова, притом сами поляки считают, что там собралось гораздо больше бойцов... Если сложить этот факт с другим, а именно с тем, что Стефан Баторий взял с собою в поход недостаточное количество пороха и ядер (а источники не оставляют в этом ни малейшего сомнения), то всё его масштабное предприятие начинает испускать отчетливый запах авантюры...

Сам король, явившись под стены города, почувствовал огромный риск своего положения. Он не стал скрывать сомнений от ближайших советников. Его биограф Рейнгольд Гейденштейн сообщает об этом с полной откровенностью: «Рассмотрев укрепления города, король легко понял, что он был прав, когда не соглашался сначала с мнением тех многих, которые утверждали, что лучше всего прямо идти сюда, и что далеко не все, как он сам теперь узнал, было ему сообщено о положении города Пскова и его укреплениях. Он видел, что приступил к осаде города, не имея достаточно пехоты, что если бы он хотел, не щадя величайших усилий, взять город приступом, то нужно было бы привести ее втрое больше, что у него не было и достаточных запасов пороха (курсив мой. —Д.В.). Запас в Сузе (Суше? Сураже? — Д.В.) сгорел от неосторожного обращения с огнем тех, которые охраняли его; а в замен его, вследствие предвзятой мысли о мире, с самого начала подскарбиями заготовлено было недостаточное количество; да притом, вследствие особенной трудности подвоза, так как только по реке оставалась возможность транспорта, они с трудом могли привезти даже и тот, который был приготовлен. Вследствие того, раздумывая о всех случайностях, ему казалось иногда, что лучше было бы или, оставив Псков, направиться прямо к Великому Новгороду, который, как полагали, был менее укреплен, или обратиться к соседним крепостям: Порхову и Гдову и уже, покорив их, из них теснить город, так как первая, находясь между Новгородом и Псковом, как полагали, очень удобна была для того, чтобы отрезать Псков от подкреплений и подвоза съестных припасов, а последняя прилегает к крепости Ивангороду, который образует Нарвский порт; но с одной стороны как и вышеуказанные доводы и опасность от Пскова, а с другой и слава самого Новгорода, который также, как известно, и сам может иметь значительные силы, чтобы сопротивляться, наконец дальность дороги, ибо уже кончалось лето и ожидались непогоды, не допускали исполнить упомянутое намерение. Что касается до второго способа осады и взятия соседних крепостей, то, по его мнению, во-первых, это было бы недостойно славы начатого похода, а во-вторых, придало бы мужества неприятелю. Вследствие таких соображений, не отчаяваясь в возможности преодолеть вышеозначенные трудности при помощи доблестного духа и храбрости своих воинов, при содействии которых он уже достиг многого другого, король стал обдумывать выбор места для лагеря»369.

Иными словами, бывалый полководец, придя под стены великой крепости, почуял, что дал маху, подготовившись недостаточно хорошо. Но отступать-то уже поздно! Приведя в действие огромный военно-политический механизм Речи Посполитой, монарх не мог просто взять и вернуться с армией назад. В то же время он не мог отыскать приемлемой замены для цели похода. Тут уж, как говорится, раньше надо было думать. Что же Баторий, изобрел какой-то свежий тактический ход? Отыскал способ доставить под Псков новые силы, добыть еще пехоты, еще пороху? Может быть, он разработал иной стратегический план давления на Северо-Западную Русь? Нет, ничего подобного.

Он просто понадеялся на польский авось. Иначе говоря, на «доблестный дух и храбрость своих воинов».

Авантюра?

Очень похоже на то.

Правда, у поляков имелось преимущество иного рода: они располагали армией, состоящей из профессионалов. Стефан Баторий собрал шляхту и наемников — венгров, немцев, французов, шотландцев, итальянцев и т.п. Иными словами, людей, которые на протяжении многих лет занимаются военным делом, живут от войны к войне. Они соответствующим образом вооружены, экипированы, обучены. По вооружению и боевому опыту на один уровень с ними могут быть поставлены наши стрельцы, казаки, а также поместное ополчение (дворяне и их боевые холопы). Что же касается горожан и селян, способных выйти на стены и драться с неприятелем, то при всем их героическом настрое они в боевом отношении стоят гораздо меньше, чем любой из наемников Батория. Качественное преимущество королевской армии отчасти компенсирует недостаток преимущества численного.

Это качественное преимущество еще скажется...

Польские источники говорят о том, что русский царь располагал громадной армией, чуть ли не 300 ООО бойцов, но не решился напасть на Батория в открытом поле. Время от времени он отправлял какие-то громадные орды татар — в 7000,10 000 и даже 20 000 на врага, а доблестное польское рыцарство их разгоняло. Псковский летописец также пенял государю, мол, отчего не помог нам, когда на нашу землю пришел иноземный монарх, а у тебя в Новгороде стояло 40 000 с князем Ю. Голицыным и в Старице еще 300 000 под твоим командованием?

Но откуда бы взяться подобным армиям? Что за фантазии? Какие 300 000? Какие 40 000 тысяч? Да и татар служилых никогда не собирали такое множество! В 1579-м, специально для отражения Батория, их отмобилизовали в армию, возглавляемую самим государем, чуть более 6000 — со всей России! В составе легких самостоятельных полевых соединений служилых татар бывало намного меньше.

Для сравнения: в 1577 г., руководя крупной армией вторжения, куда были отмобилизованы главные силы Московского государства, Иван IV располагал 20 ООО боеспособных войск! В 1579-м, собираясь биться с Баторием, царь возглавил 28 ООО бойцов! Все силы царства пришлось напрячь, концентрируя такие рати. Но в обоих случаях дворянской конницы было намного менее половины. Часть этих сил пришлось потратить, занимая многочисленные крепости Ливонии гарнизонами. Другая часть полегла в несчастливом сражении у Вендена. Кому-то следовало бороться со шведами в русской Ливонии. Кому-то — оборонять от литовцев Смоленск и Северскую землю. Кто-то сложил голову в крепости Сокол, а также в несчастливых для России боях при Торопце и Холме... Что мог бросить в бой государь Иван Васильевич против Батория, когда тот устремился к Пскову? Наверное, тысяч десять — пятнадцать. В лучшем случае...

Исходить надо из того, что Речь Посполитая, даже если не считать союзных для нее шведов, значительно превосходила Россию по численности бойцов на направлении главного удара. Вышел бы царь Иван против Батория с войском, и в лучшем случае погиб бы со славой после первого же большого сражения.

Не следует винить Ивана Васильевича в трусости и нерешительности. Как умный человек, он предпочел терпеть упреки, но сохранить остатки вооруженных сил от неминуемого разгрома.

Но другая вина лежит на нем. Как довел государь великую страну до состояния, когда ему не с кем оказалось выйти против неприятеля? Какою дипломатией? Какими ратными подвигами? Почему не сумел вовремя остановиться, ведя страшную борьбу за ливонские земли? Горько и правдиво звучат слова другого псковского летописца: «Сий царь и великий князь Иван, по Божии милости и пречистые Богородицы и великих чюдотворцов, взят Казанское царство и Астраханское, и вознесеся гордостию, и начат братитися и дружбу имети з дальними цари и короли, с цысарем и с турским, а з ближними землями заратися и начат воеватися; и в тех ратех и воинах ходя свою землю запустошил»370.

Благодаря тому, что до наших дней дошли официальные документы Разрядного приказа — «Генерального штаба » в Московском государстве, — известны имена всех основных военачальников, защищавших Псков от Стефана Батория. Полезно будет привести всю разрядную запись о «начальных людях», возглавлявших оборону города. Они достойны этого как минимум в силу блистательно выполненного воинского долга.

Вот их список: «Тово же году [1581] литовской и польский король Степан Обатур стоял у государева у города у Пскова, и тогды были бояре и воеводы в осаде во Пскове: боярин и воевода князь Василей Федорович Скопин- Шуйской да боярин и воевода князь Иван Петрович Шуйской да воеводы Микита Иванович Очин-Плещеев, да князь Ондрей Старко Иванович Хворостинин, да князь Володимер Иванович Бахтеяров-Ростовской, да князь Василей Михайлович Лобанов-Ростовской; да головы: Ондрей Васильев сын Замыцкой, Левонтей Иванов сын Оксаков, князь Василей княж Иванов сын Мещерской, Клим Данилов сын Милюков, Костентин Дмитреев сын Поливанов, Григорей Семенов сын Овцын.

А хто в котором городе воевода был, и тому роспись:

В Большом городе — боярин и воеводы князь Василей Федорович Скопин-Шуйской да князь Ондрей Старко Иванович Хворостинин;

В другом в Середнем городе, где государев двор, да в городе в Кремле — боярин и воеводы князь Иван Пятро- вич Шуйской да князь Володимер Иванович Бахтеяров- Ростовской;

В Запсковском городе за Исковою рекою — воевода Микита Иванович Очин-Плещеев да князь Василей Михайлович Лобанов-Ростовской »371.

По сведениям летописи, все вторые воеводы — князья Хворостинин, Бахтеяров-Ростовский и Лобанов- Ростовский — считались «вылазными»372. Иначе говоря, в их функции входило действовать против неприятеля за пределами Псковской крепости.

Помимо князя Бахтеярова, всё это были опытные люди, побывавшие в походах и при обороне крепостей на высоких постах. Иван IV, зная стратегическую важность Пскова, на протяжении нескольких лет держал там сильный командный состав.

Князь Андрей Иванович Хворостинин — брат знаменитого полководца Д.И. Хворостинина. Андрей Иванович начал получать «именные» службы лишь в опричнине, прежде разряды его «военную работу» не улавливают. Впрочем, среди опричных воевод он появился очень рано, еще в 1565 г., под Волховом (как третий воевода); под Калугой осенью 1567 г. он фигурирует как второй воевода в Сторожевом полку373. Андрей Иванович попал в состав опричных воевод, очевидно, молодым человеком, его «втащил» туда старший брат. Особой роли он в армейской организации опричнины не сыграл. Однако после отмены опричнины он неоднократно ходил в полковых воеводах и возглавлял крепостные гарнизоны. К 1581 г. это уже, бесспорно, весьма опытный военачальник. Большую карьеру князь сделал намного позднее, в царствование Федора Ивановича.

Н.И. Плещеев-Очин принадлежал древнему боярскому роду Плещеевых. Это командир с изрядным послужным списком. В сентябре 1547 г. он присутствует на свадьбе князя Юрия Васильевича и княгини У.Д. Палецкой — «со княгининым изголовьем»374. Очевидно, тогда он еще юноша, поскольку «именные » назначения его в армейских разрядах начнут появляться лишь десять лет спустя. Осенью 1557 г. он отправляется в Темников — первым воеводой375. В 7070 (1561/1562) г. Никита Иванович — один из воевод в Смоленске, затем второй воевода Сторожевого полка в рати, отправленной «в литовскую землю » (первый воевода того же полка — его брат Иван) 376. В 7072 (1563/1564) г. он сидит воеводой в маленькой Керепети на ливонском рубеже, откуда в апреле 1564-го переходит наместником в Почеп, а оттуда на следующий год возвращается в Ке- репеть377. В промежутке от первого воеводского сидения в Керепети до наместничества в Почепе Н.И. Плещеев-Очин принял участие в походе большой русской рати воевод кн. B.C. и П.С. Серебряных-Оболенских в район нынешней Северной Белоруссии; оттуда 12 февраля 1564 г. он прискакал гонцом к Ивану IV с отчетом о тактическом успехе армии Серебряных378. Плещеевы вошли в опричнину как «системообразующее» семейство. Первые пять лет они занимали там ключевые посты. Однако четвертому, младшему, брату из отрасли Плещеевых-Очиных предстояло оказаться в тени высокопоставленных родственников и вне крупных воеводских назначений. Он был в 1569 г. всего лишь третьим воеводой в отряде «из опричнины», ходившем отбивать Изборск вместе с земским корпусом М.Я. Морозова. Тем не менее Никита Иванович, уповая на выдающееся положение родни, в этом походе бил челом «в отечестве о счете » на окольничего В.И. Колычева-Умного, представителя другого великого опричного рода. Ему сопутствовал успех: удалось добиться права идти в поход «без мест» и получить «невместную грамоту»379. Когда семейство Плещеевых потеряло высокие чины и лишилось нескольких видных своих представителей в результате опалы на боярина А.Д. Басманова-Плещеева, у Никиты Ивановича был серьезный враг — влиятельные Колычевы- Умные. Воевода, однако, благополучно пережил опричные казни ближайших родственников. Затем Никита Иванович на несколько лет исчезает из разрядов. Лишь в 1573 г. ему доверят небольшой отряд для самостоятельных действий в Ливонии, затем, весной-летом 1575 г., он опять появится на службе — как второй воевода в Туле, а через год, в августе 1576-го, уже возглавит полк Левой руки на «береговой службе» у Каширы380. Впоследствии его станут постоянно отправлять в походы на воеводских должностях, он возглавит полки и целые армии, заработает окольничество и будет последний раз упомянут разрядами в апреле 1593 г.381 Фактически Н.И. Плещеев-Очин окажется одним из самых востребованных русских полководцев периода последних лет правления Ивана IV и большей части царствования Федора Ивановича.

Князь В.М. Лобанов-Ростовский, знатный аристократ- Рюрикович, попробовал тягот армейской службы еще в чине воинского головы382. Воеводские должности он начал получать с весны 1578 г.383 Позднее он сидел воеводой в Пронске и возглавлял полки оборонительных ратей на юге, против татар384.

Помимо воевод, в этой разрядной записи перечислены также имена голов, то есть командиров меньшего ранга, по всей видимости, возглавлявших стрелецкие отряды. Это А.В. Замыцкий, Л.И. Аксаков, князь В.И. Мещерский, К.Д. Милюков, К.Д. Поливанов, Г.С. Овцын. Среди них наибольшим опытом отличался Поливанов, бывший когда- то крупным воеводой в опричнине и доверенным лицом государя.

К городской артиллерии приставили весьма опытного дьяка Пушечного приказа Тереха Лихачева, ранее неоднократно участвовавшего в военных предприятиях385.

Казачий отряд возглавлял Михаил Черкашенин — личность знаменитая. Поляки, видимо, считали его изменником. А вот Шуйский удержал его отряд в городе, вероятно, какими-то посулами, поскольку счел разумным усилить небольшой гарнизон пятью сотнями превосходных бойцов. Гейденштейн пишет об этом, не скрывая досады: «Под предводительством Николая (ошибка Гейденштейна. — Д.В.) Черкасского, родившегося в королевской области, но уже давно служившего Московскому царю, пришло туда несколько казаков с тем намерением, чтобы по своему воинскому обычаю расставлять засады для захватывания бродивших на полях и для угона добычи. Привыкши на практике к такому роду военной службы, не имея на себе никакого оружия, едва только прикрывшись одеждою для защиты против непогод, они сражаются вооруженные саблею и одним копьем, очень часто владея, впрочем, и ружьем; как по легкости оружия, по способности переносить жажду, голод и труды, так по привычке и сноровке своей, они в особенности годятся для того, чтобы окружать и захватывать одиночных, для расследования дорог, местностей, сил неприятельских... Однако Шуйский, пригласив их на обед, задержал внутри города»386.

Подытоживая: во Пскове собралось несколько «звезд» воинского командования России. А те, кого нельзя назвать таковыми все же по большей части должны были считаться людьми с солидным багажом тактического опыта.

Противник знал этих людей. Немудрено было оценить их способности, не раз проявлявшиеся на полях сражений Ливонской войны. По сведениям поляков, «...из них пользовался большим уважением у московского царя Иван Шуйский по своему уму, Хворостинин по телесной и нравственной силе; поэтому, хотя Василий [Скопин-Шуйский] был старше Ивана, однако главное начальство поручено было Ивану... Среди начальников пехоты особенную репутацию серьезности и мужества имел Козецкий, пользовавшийся также расположением великого князя ради храбрости своей и высокого роста»387. Очевидно, «начальниками пехоты» названы головы, а Козецким поименован Замыцкий.

Псков славился мощными укреплениями. Город раскинулся на огромном пространстве у слияния рек Великой и Псковы. Первая из них протекала с юга на север, а вторая — с востока на запад, охватывая плавной дугой псковские предместья с запада. Район Завеличья, располагавшийся на западном берегу Великой, не располагал могучими крепостными сооружениями. Поэтому его не собирались оборонять и сразу отдали Стефану Баторию. Сердцем города был Кром — древняя крепость, твердыня, возвышавшаяся на холме над речным углом. В Кроме стоял Свято-Троицкий соборный храм Пскова. Второй пояс укреплений располагался к югу от Крома. Он носил название Довмонтов город по имени литовского князя, служившего псковичам в XIII веке и прославившегося воинскими подвигами. Большое пространство охватывал Середний город. Его стены представляли собой границу Пскова в XIV столетии. Город давным-давно вырос из нее, как юноша из детской рубашечки. Главной линией обороны, за обладание которой и шла борьба в 1581—1582 гг., стал Большой город, или, иначе, Окольный город. Он состоял из новых мощных укреплений: «Стена большого города... простиралась на десять километров, имела тцать семь башен и сорок восемь ворот. Стены были многоярусными, с удобными переходами на стены и подземными ходами, позволяющими маневрировать силами»388. За Псковой укрепления продолжались.

С восхищением пишет об оборонительных сооружениях города советский специалист по псковскому средневековому зодчеству Ю.П. Спегальский: «В XVI веке приняла окончательный вид вся система псковских крепостных сооружений. В нее вошли и более древние части — стены Крома и Среднего города, относившиеся в значительной степени ко второй половине XIV и XV веков, укрепления Запсковья и некоторые башни Окольного города, возведенные в конце XV века. Но все же в целом псковские стены и башни, остатки которых дошли до нашего времени, представляют собой памятник XVI века... Комплекс древних оборонительных сооружений Пскова — выдающийся памятник древнерусского крепостного зодчества, не имеющий равного по величине и полноте составляющих его частей. Стены с палатками и лестницами для сообщения разных ярусов обороны, башни, захабы, ворота, тайники и слухи (подземные контрминные галереи) щедро представлены в этом грандиозном памятнике... В древности псковские стены, башни и захабы были покрыты обмазкой и выбелены и ослепительно блистали на солнце; ...вдоль реки Великой стены Среднего и Окольного города подходили почти к самой воде... а по всему Окольному городу и Запсковью перед ними были широкие и глубокие рвы с мостами у ворот; ...проезжие ворота закрывались тяжелыми воротными щитами и опускными решетками, окованными “досчатым” и полосовым железом; ...при воротах снаружи бывали еще дополнительные захабы и остроги и под широкими навесами в виде киотов помещались большие иконы и даже раскрашенные скульптурные изображения Георгия Победоносца; ...изнутри при воротах бывали караульни, деревянные или каменные, и пушечные шатры, в которых стояли крупные пушки и пищали; ...всюду в башнях, в казематах у “подошвенных боев”, на роскатах, в захабах, у бойниц располагался многочисленный “наряд” “огненного боя” с запасом ядер и другими принадлежностями; ...наконец, протяженность всех стен Крома, Среднего города, Окольного города и Запсковья превышала десять километров, и на них стояло сорок башен и захабов».

Мощь городских оборонительных сооружений вызывала почтительное отношение даже у противника: «Со всех сторон имеются очень крепкие башни, сделанные из... камня. Так как башни прежней постройки недостаточно были равны между собою и вследствие того не прикрывали себя взаимно от пушечных выстрелов, направленных от одной к другой, то, поставив с углов тех новые стены и покрыв их весьма толстым дерном, и разместив по ним окна (бойницы) он (московский царь) устроил так, что они находились на равном друг от друга расстоянии. У тех же башен, которые оказались частью слишком тесными, частью слишком непрочными для того, чтобы могли выдержать выстрелы от тяжелых орудий, с внутренней стороны на удобных местах расставил другие башни... деревянные, сделанные с великим тщанием из самых крепких бревен и снабдил их достаточным количеством больших пушек... Так как московский царь... полагал, что нисколько не должно сомневаться в том, что король по взятии Лук направится ко Пскову, то снабдил его весьма хорошо всем нужным для выдержания осады и приказал все свезти туда в огромном количестве»389. Пороха, снарядов, продовольствия в городе хватало. Он был обеспечен всеми необходимыми для «осадного сидения» припасами.

Расположение псковских укреплений фактически диктовало осаждающим план их штурма. Захват Запсковья ничего не решал: даже в случае успеха королевская армия оказалась бы перед водной преградой (Псковой) и высокими стенами Крома. Атака через реку Великую, пока ее не сковал лёд, была бы, несомненно, безумным предприятием. Форсировать полноводную Великую под огнем русских пушек и пищалей значило обрекать армию на истребление. Таким образом, оставался Большой город. Точнее, южный — юго-восточный участок его стен, не защищенный от вражеского приступа реками. Но здесь и укрепления были наиболее мощными. Ключом ко всей позиции оказалась Покровская башня. Именно она представляла собой наиболее уязвимое место Большого города. По ней королевские артиллеристы могли вести огонь с трех сторон: с юга (фронтальный обстрел), от позиций в районе Мирожского монастыря (фланговый обстрел) и, хуже всего, еще из-за реки Великой, в тыл. Соответственно главные силы защитников города концентрировались именно здесь.

К ночи с 5 на 6 сентября поляки и венгры подошли достаточно близко к стенам, чтобы можно было поставить шесть первых осадных пушек на позицию. В следующую ночь они выдвинули остальную осадную артиллерию.

7 сентября началась бомбардировка города. Три батареи — одна польская и две венгерских — непрерывно били в стену и башни южной части укреплений. Одна из них вела огонь из Завеличья.

«Стены клубились, как дым; мы не думали, что они будут так непрочны... — пишет участник осады. — В окопах убили пушкаря и из мортир — несколько рядовых: но без этого обойтись нельзя. Из города стреляют тоже не дурно, но из названных двух башен русские должны были поспешно убрать орудия в другое место и прекратить пальбу»390.

Могучие оборонительные сооружения Пскова казались несокрушимыми. Но эта иллюзия была развеяна очень быстро. Польским и венгерским артиллеристам, располагавшим современной артиллерией, удалось всего за один день нанести городским укреплениям страшный ущерб. Сказалась непрочность строительного материала, да и то, что цельнокаменные стены элементарно не были рассчитаны на такую бомбардировку.

Пушкари королевской армии снесли своим огнем Покровскую башню, разбили стену на двадцать четыре сажени рядом с нею и еще на шестьдесят девять — в других местах, сильно повредили Угловую и Свинусскую391 башни. Такие проломы как будто зазывали неприятеля совершить дерзкую атаку. Именно это и произошло: король отдал приказ начать общий штурм на следующий день.

Псковские воеводы отлично видели, с какого направления исходит основная угроза городу. В наиболее опасном месте — на участке от Покровских до Свинусских ворот — Иван Петрович поставил князя Андрея Ивановича Хво- ростинина, надеясь на его опытность и отвагу.

8 сентября штурм начался. Несколько десятков «охотников» осторожно двинулись к проломам, чтобы осмотреть их и, вернувшись, дать рекомендации к наилучшему проведению штурма. Когда они вышли, артиллерия и стрелки осаждающих открыли огонь по тем участкам стены, которые не были разрушены до того, — для отвода глаз.

Как только «охотники» начали свое дело, остальные — венгры, а за ними немцы, поляки — бросились вперед безо всякого порядка, не дожидаясь возвращения разведчиков. В лагере Батория велик был энтузиазм по поводу предстоящего штурма. Немало отыскалось добровольцев — попытать счастья в проломах. Поэтому, когда у венгров не выдержали нервы, остальных невозможно было остановить.

Вражеские толпы добежали до развалин башен и заняли их, горделиво поставив хоругви. Но дальше наступать не смогли: путь им преграждали руины, обвал стены и, главное, ров, предусмотрительно вырытый сразу за стеной по указанию Ивана Петровича. Сразу за этими препятствиями на земляных насыпях стояли ратники Шуйского, поливая огнем разбитые башни и проломы.

Автор «Повести о прихождении Стефана Батория на град Псков» рассказывает: «В пятом часу дня... литовские воеводы и ротмистры, и все градоемцы, и гайдуки проворно, радостно и уверенно пошло к граду Пскову на приступ...» Во Пскове ударил сигнальный колокол у церкви Василия Великого. «Государевы... воеводы со всеми воинами и стрельцами... изготовились и повелели из многих орудий по вражеским полкам стрелять. Стреляя беспрестанно из орудий, они многие полки побили; бесчисленно литовских воинов побив, они устлали ими поля. Те же упорно, дерзко и уверенно шли к городу, чудовищными силами своими, как волнами морскими, устрашая... Все бесчисленное войско, закричав, устремилось скоро и спешно к проломам в городской стене, щитами же и оружием своим, и ручницами, и бесчисленными копьями, как кровлею, закрываясь. Государевы же бояре и воеводы со всем великим войском, Бога на помощь призвав, бросили христианский клич, призывно вскричали и так же стойко сражались с врагом на стене. А литовская бесчисленная сила, как поток водный, лилась на стены городские; христианское же войско, как звезды небесные, крепко стояло, не давая врагу зайти на стену. И был гром великий... и крик несказанный от множества обоих войск, и пушечных взрывов, и стрельбы из ручниц... Пролом, пробитый литовскими снарядами, был велик и удобен для прохода, даже на конях можно было въезжать на городскую стену... Поэтому многие литовские воины вскочили на стену града Пскова, а многие литовские ротмистры и гайдуки со своими знаменами заняли Покровскую и Свинусскую башни и из-за щитов своих и из бойниц в город по христианскому войску беспрестанно стреляли. Все эти проверенные лютые литовские градоемцы, первыми вскочившие на стену, были крепко в железо и броню закованы и хорошо вооружены...»

Приближенные подходили к Стефану Баторию и поздравляли его с победой. Однако до победы было далеко: защитники Пскова продолжали оказывать сопротивление на стенах. «Государевы... бояре и воеводы и все ратные люди, и псковичи с ними тоже крепко и мужественно бились: одни под стеною с копьями стояли, стрельцы стреляли по врагам из пищалей, дети же боярские из луков стреляли, другие же бросали в них камни, остальные, кто как мог, помогал спасению града Пскова. И из орудий непрестанно по врагу стреляли и никак не давали сойти в город. Литовское же воинство упорно и настойчиво со стен, и из башен, и из бойниц беспрестанно стреляло по русскому воинству... И можно было видеть, как христианские воины, словно пшеничные колосья, вырванные из земли, погибали за христианскую веру. Другие же изнемогали от многочисленных ран, нанесенных литовским оружием, и ослабевали от усталости — день тогда был очень солнечный и знойный; но все крепились...»392

Первыми оседлали Свинусскую башню немецкие наемники Фаренцбека, но их отбили с большим уроном. Венграм, литовцам и полякам удалось не только занять две башни с участком стены, но и удерживать позицию в течение трех часов393. Поляки даже захватили древоземляное укрепление, поставленное за башней. Попытки выбить их оттуда сразу же, наличными силами, успеха не имели. Но оставлять неприятелю занятые им укрепления никто не собирался. Шуйский постепенно усиливал напор на вражеских «градоемцев», бой шел с невероятным напряжением...

Штурмующим отрядам пришла подмога из королевского лагеря — еще две тысячи свежих бойцов. Настал решающий момент боя. Русских немногое отделяло от поражения. Однако защитников Пскова выручило искусство артиллеристов. Они установили на насыпи, недалеко от пролома, мощное орудие «Барс» и ударили по Свинусской башне, занятой польской пехотой. Меткая стрельба выбила из строя множество нападающих. Их напор ослабел. Верхняя часть башни, уцелевшая после вражеской бомбардировки, обрушилась на атакующих, многих изранив.

Наконец, русские заложили под занятое поляками деревянное укрепление за Свинусской башней пороховые заряды. Там как раз укрепилась свежая группа, недавно прибывшая из расположения королевских войск. В ее состав входили высокородные вельможи, решившие поднести королю победу на блюдечке. Серия взрывов привела к пожару оборонительного сруба и окончательному уничтожению самой башни. По словам очевидца, польские шляхтичи «...смешались с псковской каменной стеной Свинусской башни и из своих тел под Псковом другую башню сложили...»394

Неприятель принужден был оставить Свинусскую башню. Гейденштейн пишет: «Под конец же, когда стали сами [поляки] терпеть большие потери под перекрестными выстрелами неприятельских пушек с болверка, находившегося над рекой Великой, которого не возможно было разрушить в столь короткое время нашими пушками, то принуждены были совсем покинуть свою позицию»395.

Штурмовые отряды, понеся громадные потери, все еще не были остановлены королем от дальнейших попыток. Бой продолжался. Особенное упорство проявила группа, занявшая пролом.

Псковское духовенство, желая ободрить воинов, противостоящих натиску «градоемцев», принесли из соборной церкви Св. Троицы чудотворную икону Успения Богородицы Печерского монастыря, иные образы и чудотворные мощи святого Гавриила-Всеволода. Монахи, несущие иконы и мощи, встали у самого проломного места, призывая усталый гарнизон биться насмерть. Игумен Мартирий, келарь Печерского монастыря Арсений Хвостов, казначей Рождественского Снетогорского монастыря Иона Наумов, происходившие из дворянских родов, видели, что победа колеблется, и может еще перейти к неприятелю. «Потому, умудренные Богом благодаря вере и честным своим молитвам, они, прибежав к проломному месту... громкими голосами государевым боярам и воеводам и всему христианскому воинству будто от имени святых икон... милость возвестили: “Не бойтесь, станем крепко и устремимся все на литовскую силу! Богородица с милостью и защитой идет к нам на помощь со всеми святыми!”... и одновременно с этой вестью осенила Богородица все православное воинство своей милостью и помощью; и сердца немощных окрепли и стали тверже алмаза... Также великого заступника псковского князя Гавриила-Всеволода, с ним же князя Довмонта и Николая, Христа ради юродивого, в сердцах своих призвав на помощь, все христианское воинство в едином порыве устремилось на литовскую силу, на стены города, в проломное место. И так Божьей милостью, молитвою и заступничеством Пречистой Богородицы и великих святых чудотворцев сбили литовскую силу с проломного места, и по благодати Христовой там, где на псковской стене стояла литовская сила, в тех местах вновь христианские воины утвердились и со стены били Литву уже за городом и добивали оставшихся еще в Покровской башне»396.

Венгерский отряд, засевший в остатках большой, воротной, Покровской башни сопротивлялся дольше всех. Венгры пытались форсировать ров и взять приступом вставшие на их пути бревенчатые оборонительные сооружения, покрытые дерном. Затем отражали контратаки псковского гарнизона, до 23 часов цепляясь за свою позицию. Но и тамошняя команда «градоемцев» уступила напору псковичей.

В отражении поляков и наемников приняли участие псковские женщины. Они тушили пожары, сбрасывали со стен на врага большие камни и бревна, словом, исполняли воинскую службу. Об этом свидетельствуют как иностранные, так и русские источники.

Рейнгольд Гейденштейн, находившийся во вражеском стане, приводит в своих «Записках о Московской войне» любопытные подробности осады. Рассказывая о решающем моменте первого штурма, он пишет: «...в то время, как наши были задержаны при взятии стен, Иван Шуйский разъезжал тут и там на раненом коне; он своими угрозами, просьбами, наконец, даже слезами, и с другой стороны епископ, выставляя мощи и иконы, успели остановить бегство и ужас своих. Враги сперва стали стрелять в наших из пушек и бросать камни, в то время как наши, в свою очередь, метали в них копья... с той и с другой стороны очень многие были ранены...»397 Вот важный эпизод, характеризующий Шуйского с наилучшей стороны. Воевода не боялся сунуться под вражеские пули, оказавшись на передовой. Он личным примером, личной отвагой укрепляет волю подчиненных к победе. Возможно, он и призвал на помощь изнемогшим защитникам крепости псковское духовенство.

Иван Петрович сделал несколько гроссмейстерских «ходов» задолго до начала штурма. Он многое предвидел и ко многому готовился, может быть, к удивлению псковичей, которым каменные стены их города казались непреодолимо мощными. Шуйский велел им делать рвы, создавать насыпи за каменными укреплениями и ставить пушки за линией стен. Те, надо полагать, бесконечно изумлялись воеводским причудам... Князь расставил лучшие пушки по уязвимым местам, дал защитникам этих участков искусного и храброго командира — Андрея Хворостини- на, вовремя отвел людей с линии внешних оборонительных сооружений... Он сделал много других полезных распоряжений. Но в час, когда у него не осталось резервов, когда возможности умной контригры оказались исчерпанными, он попросту использовал последний ресурс — себя.

После того как псковичи очистили от неприятеля руины Покровской башни, порыв атакующих окончательно иссяк. Ночь пала на заваленные трупами развалины стен и башен. Под ее покровом венгерская пехота небольшими кучками стекалась в лагерь, оттаскивая трупы товарищей. В итоге последней жестокой схватки за полуразрушенную башню остатки неприятельских штурмовых отрядов были выбиты за стену, в поле. В качестве трофеев нашим достались вражеские знамена, множество брошенного оружия, полковые трубы и барабаны. Несколько знатных пленников предстали перед русскими воеводами, чтобы в подробностях рассказать о королевской армии.

Победа далась недешево. Гарнизон и примкнувшие к нему горожане понесли тяжкий урон. Одних убитых было 863 человека, а раненых — 1626 человек398. «Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков » в данном случае может рассматриваться как надежный источник: мертвые тела своих бойцов и количество раненых псковичи могли пересчитать по указанию своих воевод. Шуйский отправил гдовскому воеводе грамоту о необходимости пополнить гарнизон399. По сведениям Гейденштейна, именно тогда погиб Михаил Черкашенин, предводитель служилых казаков. Летопись сообщает мрачную подробность: Черкашенин получил репутацию колдуна. «Заговоры были от него ядром многия», — да и о собственной смерти он возвестил товарищам заранее400.

Судя по русским источникам, войско Стефана Батория рассталось со значительно большим количеством бойцов. «Повесть...» возвещает, что ущерб неприятеля одними убитыми составил около пяти тысяч человек. Но тут как раз возникают серьезные сомнения в достоверности этих сведений: в «Повести...» сказано: «А всех градоемцев, убитых под Псковом, как говорили они сами, было более пяти тысяч, а раненых вдвое больше »401. Во-первых, ссылка на какие-то разговоры в неприятельском стане выглядит слишком расплывчато и неопределенно. Во-вторых, подсчитать вражеские потери куда как сложнее, нежели свои. В-третьих, хотя эта фраза и стоит в тексте сразу после исчисления знатных людей королевской армии, сложивших головы во время первого штурма, но звучит несколько странно: в ней говорится не только о тех бойцах, которые погибли на приступе, но и обо всех «градоемцах», убитых под Псковом. Иначе говоря, о неприятельских потерях за всё время «псковского сидения». Видимо, автор «Повести. ..» не располагал сколько-нибудь точной информацией о потерях Баториевой рати в день первого штурма.

Сам неприятель признавал, что одних поляков погибло около 500 человек, а историк В.В. Новодворский к этому присовокупил следующее умозаключение: «...кроме того, пало много немцев и венгров, очень многие получили раны от каменьев, кольев и топоров»402. Прямая цитата из Пиотровского разъясняет дело: «Не знаю сколько наших легло при этом штурме, потому что говорить об этом не велят. Я полагаю убитых до 500; раненых поменьше секирами, избитых дубинами — очень много. Гавриил Бекеш убит из ручницы; Тлукомский пехотный ротмистр тоже и Конопковский, поручик отряда Ухровецкого, сам Ухровецкий легко ранен из самопала; Кетлер, племянник курляндского герцога тоже ранен; Бутлер поручик из отряда курляндского герцога ужасно избит; Редер, который недавно получил от короля цепь, ранен из ручницы и врачи не надеются, чтобы остался жив, — это из знатнейших. Пехотных десятников, а особенно венгерцев и немцев погибло довольно. Всех этих раненых и убитых из венгерских окопов пришлось проносить мимо короля, стоявшего над рекою, так что всякий мог его видеть. У нас и фельдшеров столько нет, чтобы ходить за ранеными. Что сам видел, то и описываю Вашей Милости. Трагедия эта продолжалась от 19 до 23 часа. Король, отъезжая в лагерь, велел рейтарам пана Гостынского спешиться и идти стеречь окопы, что те сейчас и исполнили. Удивительно, что не только они, но и все всадники Фаренцбека, оставив своих коней, пошли на штурм; в Германии они этого не сделали бы, хотя бы им сам цесарь приказывал. У Фаренцбека должно быть не мало погибло заметных людей. Что приступ сошел неудачно — обвиняют главным образом венгров»403.

Не очень понятно, разделяет ли Пиотровский потери поляков и германской наемной пехоты, возглавленной Фаренцбеком. Похоже, разделяет: об этом говорит форма его записи — сначала дана цифра убитых и раненых, потом перечислены знатные поляки и венгры, погибшие или получившие ранения, потом опять речь заходит о потерях «пехотных десятников » и т.п., а затем звучит предположение, что среди «импортных» наемников полегло немало «заметныхлюдей».Очевидно,В.В.Новодворский прав: помимо 500 убитых поляков и венгров на первом приступе оказалось выбито еще какое-то количество западноевропейских наемников. По словам участника штурма, Юргена Фаренцбека, знавшего о масштабе потерь гораздо больше, чем Пиотровский (тот судил на глазок, поскольку точные цифры потерь было решено не разглашать), его немецкий отряд потерял 300 человек убитыми, а венгры и поляки — еще 600404. Надо полагать, суммарная цифра потерь среди ратников польского короля сопоставима с потерями псковичей. Видимо, с двух сторон полегло примерно равное количество бойцов.

Рейнгольд Гейденштейн сообщает о гибели более 40 представителей польской знати и неменьшего количества знати венгерской. Королевский любимец, прославленный командир венгерских наемников Бекеш и у Пиотровского, и у Гейденштейна, и в русских источниках представлен как особо тяжкая для Стефана Батория потеря. Из высших офицеров его судьбу помимо Тлукомского разделил глава французских наемников Жан Гаронн. Из письма придворного маршалка А. Зборовского, явно занижающего потери (его цифра — 150 убитых, что маловероятно), видно: убит еще один венгерский офицер, Секель Андреас. По свидетельству ксендза Барановского, вскоре после отражения приступа знатный венгр Петр Кенди (или Кендей) умер от ран, полученных при строительстве шанцев незадолго до штурма405. Пиотровский сообщает о смерти пехотного ротмистра Тарновского от ран, полученных при штурме, десять дней спустя406.

Стоит вглядеться в сообщение Пиотровского. Оно таит в себе пласт жестокой правды, не бросающейся в глаза, но исключительно важной для понимания всего «псковского сидения». Осаждающие понесли огромные потери не раненными, а... ушибленными. О чем это говорит?

Королевское воинство несло тяжелые потери, приближаясь к полуразрушенным стенам, за которыми сидели псковские пищальники, лучники и пушкари. Под огнем русских ратников, надо полагать, оно рассталось с многими бойцами. Но когда великолепные отряды, состоящие из профессионалов войны — опытных, дерзких, отлично вооруженных, — добрались до стен и заняли изрядные участки оборонительных сооружений, у псковских воевод не хватило сил выбить их оттуда. Сказалось то самое «качественное преимущество»: русские дворяне и стрельцы ничем не уступали польско-литовской шляхте, венграм и немецким наемникам. Те же профессионалы войны. Но их было все-таки маловато. И они дрогнули. Тогда в бой пошло всё население города.

Конечно, горожанин с топором, оглоблей или дубинкой должен быть оценен как половина или даже треть полноценного, хорошо обученного ратника. И, надо полагать, бой за башни и проломы, захваченные противником, вносил страшный урон в ряды защитников Пскова. Скорее, всего, они расплачивались двумя, а то и тремя своими бойцами за одного поляка или немца. Но за их спинами стояли иереи с иконами и... родные дома. Старики, жены, дети... А воинство Стефана Батория славилось из ряда вон выходящей тягой к зверствам. Например, ворвавшись в пылающие Великие Луки, королевские ратники-венгры «... пришли в ярость... и перебили здесь всех без разбора»407. Другой польский источник рисует ужасающую картину великолукской бойни 5 сентября 1580 г. в подробностях: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей. Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых, так и молодых, женщин и детей. Начальники, не будучи в состоянии удерживать их, отъезжали прочь, а имевшие сострадательное сердце не допускали убивать тех, кого наша кавалерия захватила в плен, в особенности женщин и детей. Все заняты были убийствами и грабежом, так что никто не тушил пожар »408. При взятии крепости Сокол солдаты Батория проявили первобытную дикость, вырезая ее защитников. Стоит привести еще одну красноречивую цитату из сочинения польского — польского! — историка Рейнгольда Гейден- штейна «Записки о московской войне (1578—1582)»: при штурме Сокола немецкие наемники «...желая отомстить за бедствия, претерпеваемые их соплеменниками в продолжение стольких лет от Московской свирепой жестокости, новейший образец которой мы недавно видели при взятии Полоцка409, умертвили всех [защитников Сокола] и в том числе [воеводу] Шейна (еще один милый образец коллективного «благородного негодования». —Д.Б.). Оставшиеся в крепости на коленях стали просить о пощаде, но при вторжении немецких солдат, убивавших без разбора всех, отчаявшись в спасении, опустили подъемную решетку, висевшую над воротами сверху, и перебили до 500 немцев, заперев их в крепости. Между тем, Разражевский и некоторые немцы и поляки скоро разломали ворота, и когда последние были открыты, тогда одна часть защитников была перебита, другая отчаявшись во всем, сгорела, бросившись в пламя. Повсюду происходило великое убийство, так что многие и, между прочими, Вейер, старый полковник, говоря о своем участии во многих сражениях, не задумывались утверждать, что никогда ни в одном месте битвы не видели они, чтобы так густо и тесно друг с другом лежали трупы. Многие из убитых отличались тучностию; немецкие маркитантки, взрезывая такие тела вынимали жир для известных лекарств от ран, и между прочим это сделано было также у Шейна»410. Псковичи знали, какая «королевская милость» ждет их в случае падения города. Следовало любыми средствами остановить зверье, служившее у польского монарха, иначе оно устроило бы во Пскове очередной кошмар. Поэтому горожане решились заплатить столь высокую цену за уничтожение ударных отрядов неприятеля. Тут у них составилось полное взаимопонимание с Иваном Петровичем, отец которого был пленен и убит литовцами!

И враг бежал, оглаживая ребра и ключицы, переломанные простонародным псковским дубьем.

Очень характерная ремарка Пиотровского на следующий день после штурма: «Собоцкому порядком досталось во время приступа: избили его дубьем и каменьями, как собаку»411.

Если бы не яростная самоотверженная отвага горожан, не отстоял бы князь Иван Петрович Шуйский славного града Пскова...

Ко всему прочему, у королевских артиллеристов почти не осталось пороха. Король и крупные военачальники, состоявшие в его войске, подумывали о новом штурме, но оказалось, что огневую мощь королевских пушек нечем обеспечить.

Баторий, увидев стойкость гарнизона и его командиров, принимается за переговоры. Король угрожает уничтожить защитников Пскова, как только город будет взят его армией. В случае добровольной капитуляции он обещает великие милости воеводам. Из города ему отвечают: «Если Бог за нас, то никто против нас!»

Потерпев поражение на приступе и в переговорах, неприятель сменил тактику. Не имея должной артиллерийской поддержки, Баторий отказался от мысли организовать новый штурм. Шуйский переиграл его по всем статьям: выполняя приказ воеводы, псковичи быстро «закупорили» бреши в стенах. Уже 9 сентября Пиотровский сообщает: «Русские в проломах, сделанных нами, снова ставят срубы и туры и так хорошо исправляют их, что они будут крепче, нежели были прежде. Мы бы и стреляли в них, да принуждены беречь порох»412. Таким образом, и тот результат, который дала Баторию бомбардировка городских стен, был сведен к нулю. Здраво рассудив, что в подобных условиях очередная лобовая атака лишь увеличит и без того значительные потери, король решил попробовать «минную войну».

По свидетельствам польских источников, не позднее 12 сентября Баторий велел копать несколько подземных галерей.

Шуйский предусмотрел такую возможность. Он распорядился заранее проделать «слухи» — подземные коридоры, ведущие от стены крепости далеко в поле. Дежурящие там «слухачи» по шуму строительных работ услышали бы, что поляки роют подкоп в том или ином направлении. Однако в данном случае псковичам помогли не столько «слухи», сколько активная тактика Ивана Петровича. Он приказал совершить вылазку 12 сентября — при первом подозрении на подземные работы.

Пиотровский сообщает: «...стража схватила под городом нескольких русских, которые выехали на наших пахолков, собиравших в огородах капусту и уже одного вели в плен. У них больше десятка таких, также, как и дезертиров. Трудно прекратить это своеволие. Хотелось бы нам соблюсти совершенную тайну о подкопе, который мы ведем; но от этих языков трудно уберечься!»413 Подозрения Пиотровского о том, что русским все же удалось взять других осведомленных о подкопах «языков», небеспочвенны, но об этом — ниже.

У поляков были все основания опасаться, что их план раскрыт. Уже 17 сентября они перехватили тайное послание князя И.П. Шуйского Ивану IV. В письме воеводы они обнаружили самые неприятные для себя известия: «Уведомляют, что король ведет подкопы под стены и пишут подробно, как и в каких местах... Хорошо знают в Пскове о том, что делается у нас в лагере и, кажется, придется нам оставить этот подкоп, чтобы не унесли из него пороху»414.

Но король не разочаровался в затее с подкопами. Ему казалось, что Шуйского можно переиграть в «минной войне». Осаждающие роют три подземных галереи. Из них две — «не остерегаясь», так как обе скоро стали известны русским и те принялись подводить «контрмины», а третью — тайно. На последний подкоп надеялись больше всего. Он долгое время сохранялся в секрете, в то время как два остальных являлись маневром для отвода глаз.

Ночью с 23 на 24 сентября защитники Пскова взорвали один из этих «парадных» подкопов, устроенный венграми. 27 сентября — второй. А с третьим, на который было столько упований, вышла промашка чисто инженерного свойства. «Наши минеры, — пишет Пиотровский, — встретили скалу, которую напрасно стараются пробить, так что вся работа, как слышно, пропала. Мы повесили носы. Жолнеры, т.е. ротмистры, говорят, что их товарищи не хотят более служить: что по причине голода не могут оставаться тут до зимы... »415 Рейнгольд Гейденштейн описывает «минную войну» сходным образом, только у него псковичи взорвали один, а не два подкопа. По его словам, «... два подкопа, начатые с польских шанцев по направлению (городского) рва, не могли быть доведены до конца, ибо встретили твердую и толстую скалу»416.

С точки зрения русских, всё выглядело несколько иначе.

Очевидно, помимо той вылазки, о которой рассказывает Пиотровский, псковичи совершили в десятых числах сентября еще одну или несколько других. Русские источники самым определенным образом говорят о взятии литовских «языков» во время вылазки «за Варлаамские ворота». Их допросили под пыткой. «От них же точно узнали, что литовские гетманы самонадеянно похвалились своему королю подкопами взять град Псков, и каждый из военачальников разных земель свой подкоп повел: подкоп королевский польский, подкоп литовский, скорый и хвастливый, подкоп угорский (венгерский. —Д.В.), подкоп немецкий; и всего в разных местах девять подкопов»417.