Боль (сборник)

Вадим постоял в коридоре. Он не знал, что делать дальше, совсем не знал. В этом незнании он медленно зашёл в приёмную, попросил лист бумаги, ручку, сел и аккуратно написал расписку на пятьдесят тысяч евро с обязательством вернуть через год. Вадим отдал расписку Насте, поблагодарил, со всеми попрощался и пошёл к выходу.

– Простите, – услышал он голос Кирилла. – А деньги?

Из Бориного офиса Вадим поехал на встречу со своими сотрудниками. Ехал в такси, совершенно запутавшийся в собственных мыслях, предположениях и сомнениях.

Бухгалтер, директор клуба и ещё несколько человек его поджидали. Он без долгих слов и рассуждений выдал бухгалтеру требуемую сумму для начала работы, попросил поменять валюту по самому хорошему курсу и приступить вместе с директором к немедленным неотложным действиям. Ещё он попросил в ближайший день без особой нужды его не беспокоить.

После этого короткого рабочего собрания Вадим сильно захотел кофе и побыть один. Он дошёл до знакомого кафе и сел под зонтик на открытом воздухе в маленьком сквере. Погода выдалась беспокойная. То выглядывало солнце, и сразу становилось ярко и знойно, то плотное облако закрывало светило, и казалось, что вот-вот подует неуютный ветер и пойдёт дождь.

Вадиму принесли большую чашку кофе и стакан воды. В кафе под зонтиками больше никого не было. Лето, понедельник, предобеденное время. Вадим смотрел на дерево, которое под яркими лучами солнца становилось светлым и даже не зелёным, а скорее салатовым. Свежие, ещё не загрубевшие листья трепетали и, казалось, светились. А как только тень облака накрывала сквер, дерево становилось практически серым и контрастным.

Вадим пил кофе, не чувствуя вкуса. Он старался всё спокойно обдумать. Из короткого разговора с Борей он понял, что тот уволил, прогнал, отстранил Валеру. Это как-то должно быть связано с пропажей денег. Но Боря, похоже, Валеру в краже не обвиняет и не подозревает. Значит, что-то произошло такое, в чём Валера виноват сам, и тут Вадим уже ничего исправить не может и помочь Валере тоже. Это было понятно.

Вадим жестоко пожалел, что не сделал так, как хотел сделать в субботу вечером. Надо было, конечно, поехать к Боре домой и отдать деньги лично или просто оставить, с запиской. Если бы он это сделал, всё было бы уже позади.

– Деньги! – опомнившись, сам себе очень тихо сказал Вадим.

Он вдруг отчётливо и особенно сильно ощутил вес и габариты пачки, взятой ночью в Борином доме. Эта пачка лежала в правом боковом кармане пиджака. Деньги буквально давили на бедро.

«И что ты собираешься с ними делать? – безмолвно спросил себя Вадим. – Ты что, собрался ими воспользоваться? Ты с ума сошёл? А?! Ты что удумал? Ты что рассудил, мол, Боря на тебя не подумал?.. Никто на тебя не подумает? И что? Можно прибрать? Прибрать и решить проблемы? Так ты рассудил? Мол, для Бори-то это не деньги, это – мелочь для него. Ну признайся, ты так рассуждаешь?.. А если нет, то какого ты тут сидишь? Как ты жить с этим сможешь?.. Ты! Романтик…»

И Вадим тихо, но всё же вслух, длинно выругался.

Он большим глотком допил кофе, выпил воду и достал из левого кармана конверт, который получил в Борином офисе от Кирилла и за который написал расписку. Он вынул из него оставшиеся деньги, часть которых отдал бухгалтеру. Это были такие же купюры, как в правом кармане. Но Вадим не хотел их ни смешивать, ни путать.

Он сунул деньги обратно в карман, а пустой конверт положил на стол, посидел так минуту, подозвал официанта и попросил у него ручку и лист бумаги. Дождавшись, когда бумагу и ручку принесут, Вадим придвинул стул плотнее к столу, взял конверт и вывел на нём аккуратными, какими-то невзрослыми буквами: «Борису Юрьевичу от Вадима Туманова лично в руки». После этого он подтянул к себе листок, задумался, а потом быстро написал:

«Борис! Я совершил непростительную глупость и, – на этом месте Вадим задумался, а дальше уже писал не отрываясь, – гнусность. Это я взял деньги из твоего портфеля в ночь на субботу. Сделал это из-за обиды и гнева. Тут нечего понимать. Сам не понимаю, как такое смог совершить. – Вадим зачеркнул слово «совершить», написал «вытворить» и продолжил: – Мне невыносимо стыдно ещё за то, что смалодушничал, струсил и не смог сознаться и вернуть взятое сразу. Поступай со мной как посчитаешь нужным. Главное, чтобы никто не был безвинно обвинён и не пострадал. Взятое в долг верну в срок, можешь об этом не думать и вообще забыть, кто я такой. Прости, если можешь.

Вадим».

Вадим дописал, дважды перечитал написанное, поставил в одном месте запятую и подправил несколько букв. Потом сложил лист, вложил его в конверт, опустил руку с конвертом под стол, достал из правого кармана деньги и, чтобы никто не видел, под столом сунул деньги в конверт.

Он расплатился за кофе, воду и вызвал такси. Вадим решил безотлагательно, немедленно поехать в офис к Боре и, там он или нет, просто оставить конверт Насте. Оставить без просьб передать срочно или передать, когда будет один. Просто: зашёл, оставил, ушёл. И всё.

– И можно будет наконец выдохнуть, – сам себе сказал Вадим.

Пока он ехал в такси, ему стало почти легко. Даже почти весело.

«Боря умный человек, Боря умный…» – повторялось и повторялось в мыслях у Вадима само собой.

Когда такси с Вадимом поворачивало в переулок, в котором сразу за поворотом находился офис Бори, Вадим увидел, как Борина машина вывернула от входа в здание, потом вырулила в переулок и, с дымом из-под колёс, набирая страшное ускорение, умчалась, притормозила перед перекрёстком и рванула дальше.

– Ого! – сказал таксисту Вадим. – Куда-то спешат.

– С таким движком и с такими номерами можно спешить, – усмехнулся таксист, принимая от Вадима деньги.

Вадим даже обрадовался, что Боря уехал. Он, конечно, настроился решительно, но встретиться с Борей в дверях, в лифте или коридоре не хотел.

Выйдя из такси, Вадим достал из кармана конверт и широко зашагал ко входу в офисное здание. Он держал этот конверт, как бы уже с ним расставшись, как бы отстранившись от него. Оставалась мелочь – отдать его, и всё.

У самого входа, перед стеклянной дверью стоял тот самый парень, Виталий, что сидел утром за рулём Бориной машины. Парень выглядел растерянным, бледным. Никуда определённо не глядя, он моргал и курил, глубоко затягиваясь.

– Виталий! – приветствовал его Вадим. – Что это вы тут стоите? У вас что, машину угнали? Я видел, как она уехала. Что ж это – она там, а вы тут?

– Борис Юрьевич сам за руль сел… И уехал, – совершенно обескураженно сказал Виталий.

– Что ж так? Почему? – удивился и насторожился Вадим.

– Ведь вы друг Бориса Юрьевича? – снова спросил, хлопая глазами, Виталий. – Я вас видел у нас… дома… У Бориса Юрьевича в гостях. Я вас правильно узнал?

– Да-да, правильно, – быстро ответил Вадим.

– Из дома позвонили… Из гаража, ребята… Другие водители Бориса Юрьевича… Вы же друг… Вам же можно сказать? – Виталий затянулся сигаретой, рука его слегка, но заметно подрагивала.

– Можно! Мне можно! – шагнув ближе, нетерпеливо сказал Вадим.

– Там, дома, Дмитрий Борисович… Митя… Он повесился.

– Как повесился?! – беспомощно выдохнул Вадим.

– Насмерть, – ответил Виталий, казалось, удивляясь тому, что говорит.

Вадим покачнулся, сделал пару шагов в сторону, побоялся упасть и опёрся о колонну справа от входа. Но прежде быстро и судорожно спрятал конверт в карман пиджака.

Ангина

Рассказ

«Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы». Такими словами начиналась то ли повесть, то ли новелла, то ли рассказ. Он потом не мог вспомнить ни имени автора, ни названия того, что прочёл. Какое-то явно японское слово находилось в начале страницы, а дальше шла сама то ли повесть, то ли новелла. Возможно, это слово было именем автора, а может, названием произведения. Он не понял, а потому и не запомнил. Японцы, что с них взять?! У них что имена, что фамилии, что названия – не разберешь.

В тот раз он не заметил, как болезнь подкралась, проскользнула в его организм и на какое-то время воцарилась в нём, изменив все ощущения, всю систему восприятия мира и собственной жизни. Обычно он был бдителен, внимательно прислушивался к себе и улавливал самые первые признаки любой простуды или другой хвори. Улавливал и наносил упреждающий удар при помощи проверенных и надёжных средств. Он верил в таблетки, микстуры и указания врачей, и они ему помогали. А вот болеть он не любил и не умел.

Ему трудно давалось осознание присутствия в организме какого-то гадкого вируса. Он с детства помнил страшные рисунки, изображавшие болезнетворных микробов или вирус гриппа, а также кадры из научно-популярных передач, где фигурировали снятые при помощи микроскопа вирусы, представлявшие собой палочки, кругляшки или овалы. Болезнетворные палочки, кругляшки и овалы были подвижнее, агрессивнее и сильнее других овалов и кругляшков. Подвижные и агрессивные всегда побеждали. Это и были вирусы.

Ему неприятно было сознавать, что такие вот твари в нём присутствуют, и он старался принимать возможные профилактические меры, а заподозрив в себе даже самые малые признаки насморка или кашля, тут же обрушить на них всю силу известной ему фармацевтики. Он не хотел болеть! Он любил быть в хорошей форме. Ему нравилось чувствовать себя чистым, опрятным, выспавшимся и эффективным. Ему нравилось в это играть. Он считал себя, и небезосновательно, неглупым человеком. Он понимал, что игра в эффективность – это игра. Но ему очень нравилось выигрывать.

А в тот раз он попросту устал и пропустил удар. Двое суток почти без сна, плохие санитарные условия, коварное время года и ряд других обстоятельств притупили бдительность, и болезнь незаметно подкралась.

Что же случилось? Он полтора суток не мог улететь из Хабаровска, вот и всё. Сначала не принимал Хабаровск, потом – Москва, то тут был сильный боковой ветер и наледь и ещё чёрт знает что, то там был туман и нулевая видимость. Потом восемь часов полёта. Ноябрь. И прилетел он домой, точнее в столицу, совершенно больным.

Перелёты далеко не первым классом, весьма скромные гостиницы и здания аэропортов были для него не только делом знакомым, но и привычным. Раз-два в месяц он уж точно летал куда-нибудь на два-три дня. Правда, Хабаровск, Иркутск и другие дальние-дальние города случались не часто, пару раз в год, не более. Но и к дальним перелётам он привык, выработал навыки, правила и старался их придерживаться, чтобы сэкономить силы и достойно нести звание посланца Москвы, поддерживать столичный уровень, хотя не понаслышке знал о скептическом и ироничном отношении провинции ко всему столичному и к нему в частности.

Банк, в котором он работал уже одиннадцатый год, имел филиалы по всей стране. И последние пять лет он посещал эти филиалы, проводя тренинги и обучая персонал всё новым методам работы с клиентами, да и вообще работы.

Чаще всего ему приходилось встречаться и работать с людьми старше его, убеждёнными в своих глубоких знаниях о том, как следует работать в местных условиях. Люди на местах почти всегда демонстрировали уверенность в том, что их город и их жизнь имеют уникальную специфику, и своё пренебрежение к любым новым и чужеродным, по их мнению, московским новшествам.

Андрею, а именно так его звали, нравилось встречаться с провинциальным скепсисом и предубеждением, а потом в течение пары дней опровергать и то и другое, быть убедительным, интересным и улетать в Москву победителем. Ему приятно было ощущать себя разворошившим тихий уездный муравейник.

Для этого необходимо было всегда быть опрятным, подтянутым, улыбающимся, с хорошим цветом лица и глаз, уверенным в себе не только внешне, но и внутренне, остроумным, то есть раздражающе безупречным. Этому он научился за почти одиннадцать лет работы в банке.

Попал он в банк, как ему всегда казалось, случайно. После журналистского факультета Московского университета, где он воспринимал себя как элиту и чуть ли не сверхчеловека, после бурной жизни последних студенческих лет он попал в реальную журналистику. Об этой журналистике он потом старался не вспоминать, а некоторые эпизоды того периода и не мог вспомнить. Из той жизни его выдернул могущественный дядя Серёжа.

Дядя Серёжа, брат покойного отца, в своё время избавил Андрея от армии и по просьбе матери, а также из чувства братского долга, присматривал за Андреем. Именно дядя Серёжа устроил племянника в пресс-службу банка, помог получить второе высшее, уже экономическое, образование, всячески контролировал Андрея и вёл с ним беседы о светлом образе своего покойного брата. Делал это дядя Серёжа жёстко, но умно, и ровно до тех пор, пока не убедился в том, что племянник втянулся в работу и рабочий азарт, и пока не получил подтверждения о том же самом от своих старых друзей, которые приютившим Андрея банком руководили.

Андрей и сам удивился тому, как легко он втянулся. После аморфных и умозрительных дисциплин, которые и дисциплинами трудно назвать, то есть после того, что он штудировал, обучаясь журналистике, более строгие, внятные и наукообразные предметы усваивались легко, были понятны и имели очевидную связь с известной Андрею жизнью. Ему нравилось то, что у него многое и без особого труда получается.

Потом ему понравилось носить белые рубашки и то, что к вечеру манжеты остаются чистыми, потому что в банке всегда чисто и даже красиво. Ему понравилось его рабочее место и ощущение себя на месте. И хотя рабочие места потом менялись, ощущение себя на месте только укреплялось.

Получив диплом экономиста, Андрей подумал-подумал, да и поступил на психологию, которая его, особенно поначалу, увлекла своими возможностями. Но потом жизнь преподнесла ему несколько таких уроков, что Андрей убедился в условности многих, казалось бы, безусловных психологических законов, и, когда получил свой третий диплом, он трезво оценивал свои возможности и даже был самоироничным человеком.

Дело было в том, что Андрей сильно влюбился, женился и прожил в браке три года, два счастливых и один – в аду. Тогда же он испытал радость и горе отцовства во время крушения семьи и развода. Развод, как Андрей ни пытался, вышел не цивилизованный, совсем не современный и отнюдь не столичный. Было много крика, брани, нервов, истерик, хлопанья дверьми и прочих ужасов. Так что ему, невзирая на изученную психологию, нечем было гордиться. Напротив, часто, даже осознавая всю пошлость, глупость ситуации и своего поведения, он не мог удержаться от этих глупости и пошлости.

В итоге последние четыре года Андрей снова жил с мамой в квартире, где прошли его детство и юность. Сначала трудно было вернуться в эти стены, но потом стало удобно. Он не захотел снова жить в своей некогда детской комнате и занял кабинет отца, на своё усмотрение многое в квартире изменил. Мама не возражала. И последние четыре года Андрей был очень эффективен. А тут задержка рейса, да ещё так надолго.

Сначала объявили, что вылет задерживается на час, через час – ещё на час, а потом – сразу на четыре. Местные стали разъезжаться по домам, а Андрею некуда было ехать. Возвращаться в филиал банка он не хотел. После красивого и эффектного завершения своей миссии ему не хотелось без дела мозолить глаза тем, с кем простился накануне. Друзей или знакомых в Хабаровске, Хабаровском крае, да и на всём Дальнем Востоке у него не было. Из гостиницы он съехал, на то, чтобы взять номер на дополнительные несколько часов, у него не было служебных полномочий, а за свой счёт было жалко, и он остался в аэропорту.

Андрей помаялся, понимая, сколько срывается, может сорваться и уже точно сорвётся важных и не очень важных дел, но заставил себя успокоиться. Предупредить о задержке рейса он всё равно никого не мог. Москва ещё спала крепким сном. Гигантская страна, разделённая часовыми поясами, диктовала свои правила.

Пришлось найти местечко в чём-то вроде кафе в здании аэропорта, взять пару журналов, кофе и убить несколько часов до того, как проснётся столица и можно будет совершить необходимые телефонные звонки. Андрей сел на твёрдый, но удобный пластмассовый стул с металлическими ножками, открыл журнал и отпил кофе.

Задремал он совсем ненадолго, а проснулся от ощущения потери равновесия. Вздрогнул, открыл глаза, возвращаясь в реальность, огляделся по сторонам и почувствовал плечами и шеей сильный и стабильный сквозняк, которого до этого не ощущал. Ещё он обнаружил холод внутри туфель. За какие-то десять-пятнадцать минут неудобного полусна он весь замёрз и продрог. Андрей поднялся, потянулся всем своим неспортивным телом с небольшим, но досадным лишним весом, и пошёл за горячим кофе. Нужно было срочно согреться.

Потом он звонил в Москву, сказать, что задерживается, но до конца рабочего дня появится, пытался какие-то вопросы решать по телефону. Но тут объявили о задержке рейса ещё на два часа. Задерживался не только рейс, которым должен был лететь Андрей, но и другие. Народ накапливался в аэропорту, и покидать насиженное место было чревато длительным и утомительным прямохождением.

Среди пассажиров Андреева рейса ходили слухи, что их самолёт посадили то ли в Иркутске, то ли в Чите. А то говорили, что он на подлёте. К вечеру самолёт прилетел, все кинулись регистрироваться, но рейс задержали ещё на два часа по необъявленным причинам. А потом ещё и ещё.

Андрей всё звонил, предупреждал, извинялся. На работу он уже не успевал и к другу на день рождения тоже. С бывшей женой разговор не получился. Точнее, получился безрезультатный и на повышенных тонах. Андрей звонил и девушке Александре, с которой у него что-то намечалось, вернее, ему очень хотелось, чтобы что-то наметилось. Но Александра была занята неотложными делами в своей риэлторской фирме. Андрей потом ещё ей звонил, уже глубокой хабаровской ночью, то есть московским вечером. Но она снова была занята, уже не по работе, и снова не смогла говорить. Это Андрея задело сильнее всего. Разговор с сотрудницей тверского филиала Алёной, с которой у Андрея был стабильный вялотекущий роман, не согрел его и не успокоил.

Под утро он поел предоставленной авиакомпанией еды и уснул на кровати, что стояла в просторном помещении среди дюжины таких же кроватей. Уснул, сняв с себя только пиджак, галстук и туфли. Укрылся Андрей пальто, не решившись воспользоваться одеялом.

Засыпая, он чувствовал неприятную кислоту в горле и ломоту в руках и ногах, глазам не нравился электрический свет. Но Андрей отнёс это на счёт усталости и бессонной ночи. Поспал он часа три: его по ошибке разбудили – вылетал задержанный рейс во Владивосток. Проснувшись, он обнаружил себя свернувшимся в тугой калачик, чтобы полностью укрыться тонким своим столичным пальто. Его знобило, но он решил, что просто слегка замёрз. Когда брился в туалете, воспалённые глаза в зеркале тоже не вызвали особых подозрений. А какими ещё могут быть глаза в таких обстоятельствах? На всякий случай он выпил аспирин, который был всегда с собой, и привычные ежедневные витамины. Потом в кафе взял чашку плохого, но горячего кофе и убедил себя, что самочувствие у него для такой ситуации нормальное. Вот только душ хотелось принять нестерпимо.

Дождался Андрей вылета совершенно разбитый, издёрганный и на взводе. До регистрации было много, и всё неприятных, телефонных разговоров по работе. Несколько раз звонила мама и, как ему показалось, уж очень по-стариковски о нём беспокоилась. С бывшей женой случился короткий и яростный диалог про деньги, срочно необходимые дочери, – но для чего именно, бывшая не захотела объяснять. С девушкой Александрой снова не удалось толком поговорить. Она попросила перезвонить через пару часов, но к назначенному времени у Андрея окончательно разрядился телефон, а подзарядить его не получилось: ночью Андрею с этим помогли служащие аэропорта, а теперь уже аэропорт был переполнен, и им было не до зарядки его телефона.

Когда к Андрею с пьяными разговорами пристал товарищ по несчастью, ожидавший вылета на Камчатку, Андрей уже едва сдерживался. Тот ни с того ни с сего самыми расхожими и типичными словами стал ругать Москву, а когда узнал, что Андрей москвич, принялся вяло Москву хвалить. Объявление о начале регистрации спасло Андрея от собеседника. Голова жутко болела пульсирующей болью, но Андрей видел причину этой боли в истерзанных нервах и тяжёлом утомлении.

Взвинченные до предела усталые женщины, охрипшие от долгого плача дети, несколько раз за полтора суток опьяневшие и протрезвевшие небритые мужики, несмотря ни на что весёлые и шумные иностранцы окружили Андрея в автобусе, который вёз их к самолёту. Как только уложил увесистый портфель и пальто на полку и уселся на своё место возле иллюминатора, он тут же понял, что заболел. Хворь воспользовалась его усталостью, нервами, сквозняками, тонкими подошвами туфель, проникла в него и стремительно укреплялась в организме.

Пока взлетали, пока набирали высоту и нельзя было ходить по салону, Андрей нетерпеливо ждал возможности обратиться к стюардессам за помощью. За эти двадцать пять минут он начал покашливать, успел сначала вспотеть, а потом замёрзнуть. Осознав в себе болезнь, он стал совершенно больным.

У стюардесс нашлись только обычные обезболивающие. Андрей принял сразу две таблетки: голова просто раскалывалась от боли. Он попросил горячего чая, но ему ответили, что это возможно только тогда, когда питанием и напитками обслуживают всех пассажиров. Тогда он попросил плед. Его знобило. Он даже не стал снимать пиджак. Понимая, что сильно изомнёт одежду, всё равно укрылся пледом поверх пиджака, чтобы было теплее. Да и сил снимать и куда-то пристраивать пиджак, не было совсем. Он вжался в кресло, скукожился, крепко сжав зубы, и страшно сердился на болезнь, которая отнимет у него много сил и как минимум несколько грядущих дней. Сердился на задержку рейса, на усталость, на банк, у которого слишком много филиалов, на необъятные размеры родной страны, на то, что, кроме как в столице, никто нигде делать ничего не умеет и не хочет и ему приходится мотаться по разным городам, на то, что на высоте десять тысяч метров не найти лекарств, чтобы остановить развитие хвори… Он прямо-таки видел, как в недрах организма активные и агрессивные болезнетворные бактерии побеждают усталых, вялых, но хороших. А лететь было ещё долго, очень долго.

Головная боль вскоре отступила. Голова не столько прошла, сколько одеревенела. Кашель усиливался, горло болезненно реагировало на каждое сглатывание.

Еду подали быстро. Измотанные пассажиры так же быстро её съели, потом выстроились в туалет, кто-то послонялся по салону, и самолёт стал затихать. Плачущие дети, видимо, уснули, разговоры иссякли. Ровный гул стал основным непрерывным звуком, успокаивающим и убаюкивающим.

От еды Андрей категорически отказался. Сама мысль о ней вызывала тошноту. Чая он выпил две чашечки, более-менее смягчил горло, согрелся и попытался угнездиться поудобнее, чтобы заснуть.

Но заснуть не удавалось. Всякое положение тела было неудобно, хотя ему ещё несколько дней назад казалось, что он привык к авиакреслам и может спать в любой их модификации.

А ещё раздражала соседка. Не сердила или не нравилась, а именно раздражала. В соседнем кресле оказалась молоденькая девица. Маленького роста, румяная, веснушчатая, с короткими рыжими волосами и весёлыми блестящими глазами, которые буквально сверкали из-за больших очков в модной чёрной пластмассовой оправе. Одета девица была во что-то мягкое и бесформенное. У неё с собой было множество предметов, предназначенных для удобства в полёте. Как только оказалась на своём месте, она тут же разулась и натянула на ноги толстые яркие носки крупной вязки, поджала под себя ноги и угнездилась в кресле. Из рюкзачка она достала, моментально надула и надела на шею специальную подушку, воткнула в уши наушники, пристегнулась ремнём безопасности, извлекла откуда-то большое зелёное яблоко и книгу, книгу открыла, уставилась в неё и громко захрустела яблоком. Всё это она успела сделать ещё до того, как самолёт стал выруливать на взлётную.

Из её наушников хоть и тихо, доносился ритм. Только ритм. Яблоко она откусывала редко, но очень громко и даже звонко. Яблоко было большое, а книга толстая. Соседка периодически посмеивалась прочитанному, но чаще тихонько похрюкивала, сдерживая смех, видимо, было смешно, но не очень. А иногда смеялась в голос. По ней было видно, что ей просто здорово и ей всё нравится. Как раз это Андрея и раздражало. Ему было плохо.

Свою еду соседка, отложив книгу и вынув наушники, съела с аппетитом. Пока она ела, Андрею удалось с ней поговорить. Представилась она Аней. Аня была родом откуда-то из северного городка, название которого Андрей тут же забыл. Училась в питерском университете на филологическом. Андрей попытался сказать, что он тоже филолог, та сначала обрадовалась, а потом, услышав про факультет журналистики, пренебрежительно хмыкнула. Аня училась на третьем курсе, специализировалась на зарубежной литературе. Она быстро рассказала, что её интересуют японские средневековые тексты, что она хочет в дальнейшем заняться литературным переводом с японского, но для этого надо менять учебное заведение, к чему она пока не готова. В Хабаровск она летала на студенческую конференцию, где ей понравилось, потому что было много живых японцев.

Закончив трапезу, она достала влажные салфетки, вытерла руки, лицо и шею, вставила в уши наушники, уткнулась в книгу и сразу захихикала. Андрей не успел спросить, что же это она такое весёлое читает, а ему было любопытно. Он вдруг понял, что очень давно не читал толстых книг. Никаких книг, кроме учебников, справочников, методик и сборников специальных статей. Он попытался вспомнить, когда в последний раз с увлечением читал беллетристику и что это была за книга. И не вспомнил. Он даже не смог вспомнить, каково это, читать литературу. Хотя когда-то много читал.

Он не заметил, как уснул. Сон получился болезненный, воспалённый и короткий. Ему приснился какой-то аэропорт и что он никак не может найти паспорт, не помнит, где мог его оставить, а телефон разряжен и позвонить невозможно. Во сне он закашлялся и проснулся.

Основной свет в салоне самолёта был выключен, гул превратился в особую, ровно звучащую тишину, кто-то сзади басовито похрапывал, соседка уютно и совершенно бесшумно спала, надев на глаза наглазники на резинке.

Андрей сразу понял, что уже не уснёт. Озноб не прошёл, ломота в суставах никуда не делась, во рту было ужасно сухо, а губы, казалось, зашелестят, если ими подвигать. Он включил над собой лампочку, посмотрел на часы и с отчаянием обнаружил, что спал всего ничего, а лететь ещё почти шесть часов. Он приподнялся, огляделся, увидел, что во всём салоне горит всего несколько индивидуальных лампочек, и нажал кнопку вызова стюардессы. Пришла взрослая женщина с ввалившимися от усталости глазами, молча выслушала просьбу принести воды, и лучше сразу бутылку, чтобы не беспокоить её несколько раз.

Получив поллитровую бутылку воды, Андрей понял, что больше ему делать абсолютно нечего. Эта мысль повергла его в уныние и какую-то душную скуку. И тут взгляд его упал на толстую книгу, которую соседка вставила в карман впереди стоящего кресла. Андрей поколебался, но, рассудив, что в этом нет ничего дурного, взял объёмный том. На обложке он прочёл: «Хрестоматия японской литературы XV–XIX веков». Он открыл её и узнал, что книга эта предназначена для студентов и преподавателей, а издана она каким-то университетом. «Никогда бы не поверил, что старинная японская литература может быть такой занятной», – подумал Андрей. Он наугад раскрыл книгу, увидел плотный, не разбитый на абзацы и диалоги текст, полистал дальше и наткнулся на начало какого-то то ли рассказа, то ли повести, то ли новеллы. В верхней части страницы Андрей прочёл слово, которое тут же забыл, но успел подумать: «Интересно, это имя автора или название?» А текст под этим именем или названием начинался так: «Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы».

Эта первая фраза отозвалась в Андрее каким-то завораживающим эхом. Или, если проще сказать, она Андрею очень понравилась.

Теперь он не смог бы вспомнить, кто был этот Фукакуса. Текст для чтения был сложный, порядок слов в предложении – диковинный и витиеватый. Быстро, как привык, читать не получалось. Андрей понял, что прежде не читал такой литературы. Если она и была в университетской программе для журналистов, то факультативно, и он прошёл мимо. Андрей знал, что существует некая японская поэзия, короткие стихи хокку и танки. Он даже заучил несколько, чтобы при случае блеснуть эрудицией. Правда, не помнил, что именно выучил, хокку или танки. Зато помнил, что они отличаются размером, но какой у того и другого размер, сказать не мог.

Фукакуса куда-то шёл. Андрей читал, постоянно спотыкался о многочисленные, трудные даже для внутреннего безмолвного произношения названия японских провинций, дорог, деревень, городов, имена людей, рек, династий, горных вершин и перевалов. Всё имело свои названия, всё было важно давнему японскому автору. Андрей читал и читал, понимая, что читает слова, эти слова звучат в его голове, он слышит их, но в некий смысл они не складываются.

И это ему тоже понравилось.

Понятно было только, что Фукакуса – путник, но, куда он шёл и зачем, Андрей уже не мог вспомнить, а точнее, когда читал, не очень-то и понимал. Правда, его удивляло то, что повествование создавало ощущение бесконечно долгого путешествия. При этом он прекрасно помнил, как выглядит на географической карте Япония и что по этим островам особо не попутешествуешь. Да и как можно всерьёз относиться к путешествию по Японии, когда летишь из Хабаровска в Москву? Медленно читая тягучий текст, держа в руках толстую книгу и ощущая её вес, Андрей даже подумал: «Эту книгу прочесть будет потруднее, чем обойти Японию пешком». Подумал он так и в первый раз в процессе чтения усмехнулся.

А Фукакуса всё шёл, встречался с другими путниками, беседовал с ними, расспрашивал о чём-то, кого-то или что-то искал. Он пересекал реки с незапоминающимися названиями по мостам, каждый из которых имел своё имя. Потом поднимался в горы. В горах лежал снег. Путники предупреждали его, что ему не стоит идти дальше, что впереди трудный перевал, а за перевалом начинаются владения Горной ведьмы, с которой лучше не встречаться. Название перевала было совсем короткое и звучное, но Андрей и его не запомнил.

На перевале было много снега, Фукакуса устал, и Андрей отвлёкся от книги. Устали и без того усталые и воспалённые глаза. Андрей отпил воды, покашлял болезненным кашлем, ещё попил и глянул в овал иллюминатора, но увидел там только нечёткое своё отражение. Тогда он выключил лампочку над собой, снова взглянул в чёрный овал, прильнул к нему и увидел звёзды, много звёзд. Неподвижное звёздное небо. То, что он летел с огромной скоростью, было только знанием. А то, что он видел, говорило об обратном. Ровный гул в ушах, звёзды перед глазами – неподвижность.

Перед тем как дойти до перевала, Фукакуса останавливался в одиноком маленьком домике в горах. Старик, хозяин домика, приютил, обогрел путника, разделил с ним скудную пищу и под завывание ветра и треск огня в очаге поведал свои истории и путаную историю Горной ведьмы, обитавшей за перевалом. Андрей смотрел на звёзды, вспоминал прочитанное и думал, что всё-таки это чертовски здорово, сидеть у огня в уютном доме с собеседником или даже одному, спокойно слушать вой ветра в трубе и за окном, знать, что далеко вокруг только снега и снега. Чтобы в доме было вдосталь еды. Пусть простой, но вдосталь. Чтобы была в доме библиотека, чтобы было чем топить печь…

Воображение рисовало маленький, занесённый снегом домик в лунном свете. За домом темнел лес, тускло светилось замёрзшее окошко с рамой крест-накрест, из трубы к звёздам вертикально поднимался белый дымок. Домик в этой воображаемой картине был совсем не японским. Хотя Андрей мог бы нарисовать себе и японский домик. Он видел достаточно японских фильмов и передач о Японии. Маленький домик, приподнятый над землёй как на ножках, бумажные стены, круглые, покачивающиеся на ветру фонарики, снег на крыше. В каком-то таком доме должен был укрыться от стужи и ветра Фукакуса. Но Андрей представил себе деревянную избу с дымком из трубы и окошком.

Он сидел в этом домике у огня. У открытого огня. У камина…

О камин Андрей и его воображение споткнулись. Получалась неувязочка. В избе должна рисоваться печка. Но Андрей помнил, что открытого огня, у которого можно сидеть и греться, от печки не дождёшься. Настоящей печи Андрей никогда не видел, в настоящей избе не бывал, но, конечно, из разных источников знал, как выглядит и то и другое.

К печке не хотелось. Хотелось именно к камину, которого в избе быть не могло.

Камины Андрей видел не раз. В загородном доме дяди Серёжи был большой беломраморный камин. Дядя затапливал его, когда собиралась в его доме компания. Но камин был такой большой, что, когда в нём горел огонь, рядом было трудно находиться из-за жара. Дядин камин был парадный, роскошный, но неуютный. Своего загородного дома или дачи ни у Андрея, ни у его родителей не было. А на подмосковных дачах друзей и знакомых Андрей видел камины – маленькие, большие, красивые и некрасивые, закопчённые или чистые и совсем не используемые. В ресторанах и залах гостиниц он тоже видел камины с настоящим огнём, электрическим обогревом или газовые. Только ни к одному известному камину Андрею не хотелось.