Помоги проекту - поделись книгой:
…1703 . На самых ранних страницах истории Павловска сохранилась память о старинной деревянной крепости, известной из Новгородских писцовых книг как
К середине XVIII века в долине реки Славянки возникли две окруженные дремучими лесами и непроходимыми болотами деревни:
1777 . 12 декабря 1777 года 101 пушечный выстрел возвестил петербуржцам о благополучном рождении сына у наследника престола Павла Петровича и Марии Федоровны – Александра. И без того трудные отношения Павла со своей матерью Екатериной II еще более осложнились. Подозрительный Павел не без основания увидел в собственном сыне серьезного конкурента на пути к престолу, а Екатерина, в свою очередь, расценила рождение внука чуть ли не как компенсацию, ниспосланную Богом за нелюбимого сына. Однако внешне все выглядело пристойно. Растроганная бабушка в ознаменование столь радостного события подарила Павлу Петровичу и Марии Федоровне огромную территорию вдоль древней реки Славянки с двумя деревушками, насчитывавшими «117 лиц обоего пола». Обе деревни, Линна и Кузнецы, объединяются общим названием –
1796 . Первоначально Павловск развивался как богатая загородная усадьба, основная территория которой была отведена под парковые, охотничьи и лесные угодья. Собственно город представлял собой немногочисленные дома и дачи строителей и обслуживающего персонала, которые тянулись вдоль единственной дороги из Петербурга к Павловскому дворцу. Однако постепенно город расширялся, обрастая, говоря сегодняшним языком, инфраструктурой. Благодаря благотворительной и подвижнической деятельности супруги Павла Петровича Марии Федоровны, в Павловском появились русская православная церковь и лютеранская немецкая кирха, госпиталь для инвалидов и больница для бедных, другие общественные здания.
В 1796 году, сразу после восшествия Павла I на престол, село Павловское получило статус города с соответствующим названием
С этого времени Павловск приобретает черты известного дуализма. С одной стороны, с воцарением Павла I на престоле он становится официальной загородной резиденцией российского императора. С другой – остается в личной собственности императорской семьи. И в этой второй своей ипостаси он сохранил все патриархальные приметы частной жизни. Это было имение, но… царское. Усадьба, но… дворцовая. Дом, но гипертрофированный до размеров гигантского парка. Здесь принимали личных гостей во дворце, завтракали в Вольере, музицировали в Круглом зале, отдыхали в Молочне. Здесь были площади для парадов, но одновременно были и алтари скорби, и уголки памяти.
Один из таких уголков был создан на живописном мысу Славянки вблизи дворца. Однажды супруге Павла I Марии Федоровне пришла в голову мысль посадить на этом месте березки в честь каждого из ее детей, которых к тому времени было уже шестеро. Родоначальником этой Семейной рощи считается могучий кедр, перевезенный сюда из Петергофа. Он был посажен в день рождения долгожданного наследника престола Павла Петровича. Среди павловчан живет предание, что этот кедр был некогда расколот молнией во время ночной грозы. На него уже будто бы махнули рукой и собирались заменить новым, но стараниями местного садовника, «искусно сложившего расколотые половинки дерева, он снова ожил и разросся». Кедр символизировал судьбу самого Павла, не раз терявшего надежду взойти на русский престол, сначала из-за ненависти к нему собственной матери, а затем из-за рождения сына, на которого царствующая императрица-бабушка возлагала определенные надежды. К деревцам прикрепили дощечки с именами малолетних князей и княжон, и счастливая мать могла наблюдать одновременно за ростом как собственных чад, так и посвященных им березок. Так появилась Семейная роща.
К концу жизни Марии Федоровны таких деревьев было уже сорок четыре, и каждое из них напоминало о новом члене царской семьи. Это были ее собственные внуки и дети, мужья и жены детей, и так далее, и так далее. В центре этой идиллической Семейной рощи дворцовый архитектор Чарлз Камерон установил так называемую символическую «Урну судьбы», выполненную из алтайской яшмы.
Элегический настрой этого романтического уголка парка подчеркнут внезапным контрастом между ироническим весельем молодого и сдержанной мудростью старого кентавров, попарно установленных на мосту через Славянку. Их близкое соседство с оригинальным зеленым мемориалом, так безошибочно угаданное Камероном, не лишая Семейную рощу интимного характера, придает ей глубокий философский смысл.
С Павлом I связано и другое сооружение Павловска – крепость Бип, построенная в 1795–1797 годах архитектором Винченцо Бренной на крутом берегу Славянки, там, где в нее впадает речка Тызва. Это одно из самых впечатляющих сооружений Павловска. Крепость возведена на развалинах старинного шведского крепостного сооружения, под стенами которого, если верить легендам, произошла одна из битв русских со шведами. Легенда это или исторический факт, до сих пор неизвестно. Историки говорят по этому поводу разное. На въездных воротах крепости Бип в свое время была укреплена памятная доска с героическим мемориальным текстом: «Вал сей остаток укрепления, сделанного шведским генералом Крониортом в 1702 году, когда он, будучи разбит окольничим Апраксиным, ретировался через сей пост к Дудоровой горе». Для Павла I этот текст имел исключительно важное значение. Видимо, это каким-то образом связывало его с великим прадедом – Петром Первым.
Официально крепость считается одной из парковых затей, но император повелел внести ее в реестр военных укреплений Российской империи. Крепость снабдили пушками, окружили земляным валом и водными преградами, на ночь поднимались мосты и закрывались ворота. Круглосуточно, со всей строгостью и точностью военных уставов, шла гарнизонная служба. Согласно одному из преданий, из крепости в Большой дворец вел тайный подземный ход, прорытый еще в те времена, когда Павел был всего лишь наследником престола. Может быть, поэтому шутливое, модное в паркостроении XVIII века название «Бип», стоящее в одном ряду с такими названиями, как «Крик», «Крак» и тому подобными выдумками владельцев тогдашних европейских парков, со временем в сознании обывателей трансформировалось в аббревиатуру и расшифровывалось «Бастион Императора Павла». Правда, менее романтически настроенные современники расшифровывали аббревиатуру иначе: «Большая Игрушка Павла».
Из списков военно-инженерного ведомства крепость Бип вычеркнули только после смерти императора Павла I. Однако крепость не пустовала. В разное время в ней размещались Александровское учебное заведение, Училище глухонемых, Павловское Городовое управление. В советское время в стенах крепости находились детский дом «Смена», городской банк, военкомат.
Новый импульс в своем развитии Павловск получил в середине XIX века, после того как в 1838 году началось регулярное движение пассажирских поездов между Петербургом и Павловском.
За год до этого в Павловском парке по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера было сооружено здание вокзала, где, по выражению строителя железной дороги Ф. Герстнера, пассажиры могли не только приобрести билеты, но и получали «приятный отдых и разумное развлечение на лоне прелестной природы Павловского парка».
Вскоре для привлечения избалованной петербургской публики в вокзале, который стали называть Курзалом, начали устраивать музыкальные концерты. Мода на них распространилась мгновенно. Поехать в Павловск «на музыку» стало признаком хорошего тона. Центр музыкальной жизни столицы переместился в Павловск. Лучшие музыканты Европы считали для себя честью выступить на подмостках павловского Курзала. Здесь давали концерты такие звезды европейской музыки, как Иоганн Штраус и многие другие. Целый период музыкальной культуры России конца 1830-х – начала 1840-х годов в обиходной речи получил название «Павловская музыка», а понятие «на музыку» стало идиомой, которой широко пользовались петербуржцы. Например, один из современников писал: «Однажды вечером в Павловске на музыке появился знаменитый Бальзак». По-видимому, тогда понятия «Павловский парк» и «Павловск» дистанцировались друг от друга и в сознании петербуржцев приобрели самоценность.
Интересно проследить эволюцию понятия «Павловская музыка». Как отмечает исследователь этого периода музыкальной культуры Петербурга А. С. Розанов, сначала это была так называемая «Садовая музыка» для развлечения скучающей и не очень профессиональной публики, и только потом стала «серьезной классической музыкой».
1918 . Почти сразу после революции Павловск был переименован в
1944 . В 1941 году город Слуцк был оккупирован фашистскими войсками. От тех драматических времен сохранилась легенда о памятнике Ленину, установленном в 1930-х годах у входа в парк. Это была обыкновенная гипсовая копия памятника вождю всемирного пролетариата у Смольного. В начале войны верхняя часть памятника была снесена прямым попаданием снаряда. Однажды на сохранившийся пьедестал кто-то из горожан положил букетик цветов. Фашисты их скинули. На следующий день цветы появились вновь. Вечером для устрашения оставшихся немногочисленных жителей города двоих павловчан повесили. А утром у постамента опять заалели цветы.
В 1944 году город был освобожден. Тогда же ему было возвращено его историческое название
Петродворец
…1703 . Сказать, что к началу Северной войны земли, ныне занятые Нижним парком Петродворца, были пустынными, нельзя. Историкам известно, что строительство Малых, или Нижних, палат, названных впоследствии на французский манер Монплезиром, что значит «Мое удовольствие» или «Моя отрада», началось на землях, которые еще в далекие допетербургские времена принадлежали новгородскому посаднику Захарию Овинову. Затем, во время шведского владычества, здесь возникли две финские деревушки
1705 . Первое упоминание о царской усадьбе на южном берегу Финского залива относится к 1705 году. В то время, по свидетельству местных легенд,
Официальным годом основания Петергофа принято считать 1714-й, когда на берегу залива царь заложил так называемые Малые палаты, или Монплезир. Но еще задолго до этого в одном из документов того времени появилось сообщение, что «26 мая 1710 года царское величество изволило рассматривать место сада и плотины грота и фонтанов Петергофскому строению». Речь шла о будущем Петергофе, парадной загородной резиденции, которую начали возводить восточнее всех первоначальных «попутных светлиц».
До окончания Северной войны оставалось еще целых 10 лет, но Россия так прочно врастала в топкие балтийские берега, что могла себе позволить политическую демонстрацию. В самом деле, если строительство Петербурга и Кронштадта в значительной степени определялось условиями военного времени, соображениями тактического и стратегического характера, то чем, как не яркой и убедительной декларацией воинской мощи, экономического могущества и политической зрелости можно объяснить появление в самый разгар войны загородной царской резиденции, да еще с веселыми и дерзкими затеями, радостными забавами и праздничными водяными шутихами?
Петр сам принимал участие в разработке и строительстве Петергофа. Еще в первые годы XIX века местные жители знавали столетнего старика, чухонца из деревни Ольховка, что вблизи Ропши, который не раз видел царя, неоднократно бывал с ним на работах по строительству водовода. Он носил за Петром межевые шесты, когда тот, нередко по колено в болоте, лично вымерял землю для своего Петергофа. Старый чухонец как святыню хранил один из серебряных рублей, пожалованных ему государем за работу.
Жители Петергофа всегда свято чтили память об основателе города. В 1872 году в Нижнем парке был открыт памятник Петру I работы скульптора М. М. Антокольского. Во время Великой Отечественной войны статуя Петра была похищена фашистами и увезена в Германию, но в 1957 году вновь отлита по сохранившейся авторской модели. Петр изображен в форме офицера Преображенского полка. Среди курсантов петергофского военно-морского училища с давних пор существует традиция. Каждую весну перед выпуском происходит так называемый ритуал разоружения Петра. Он утрачивает свою офицерскую шпагу, которую местным властям приходится ежегодно восстанавливать.
Строительство дворцово-паркового ансамбля на берегу моря началось только в 1710 году. Очень скоро Петергоф начинают называть «Русским Версалем», а чуть позже – «Столицей фонтанов». В словаре питерской городской фразеологии хранится уникальная формула некой иллюзорной устойчивости, которую пытались обрести целые поколения ленинградцев: «Музей функционирует, фонтаны фонтанируют». Значит, все в порядке, все идет нормально, жизнь продолжается.
Теплые волны домашнего патриотизма захлестывали не только петербуржцев, но и заезжих провинциалов, души и сердца которых наполнялись неподдельной гордостью за петергофские фонтаны. Старинные анекдоты говорят о том, что поездки «На фонтаны» издавна стали неотъемлемой частью петербургского быта: «А знаешь, мне наш Петергоф больше Венеции нравится». – «Да ведь ты в Венеции не был!» – «Все равно, я на карте видел. Ничего особенного». И второй анекдот: «Господин кассир, дайте мне, пожалуйста, билет в Петергоф». – «Старый или Новый?» – «Нет уж – вы поновее, пожалуйста».
Посещение Петергофа для большинства петербуржцев становилось праздником, а для многих – событием, которое оставляло заметный след на всю жизнь. Поездкам «на фонтаны» не мог помешать даже переменчивый и непредсказуемый петербургский климат с его постоянными и неожиданными сюрпризами. С легкой руки Николая II, считается, что «на фонтанах» всегда хорошая, или, как говорили в старом Петербурге, «лейб-гвардии Петергофская погода». Сложился нехитрый, но знаменательный ритуал. Уходя из Нижнего парка Петродворца, посетители бросают монетку в бассейн фонтана «Фаворитка», чтобы обязательно еще раз сюда вернуться.
1944 . В 1944 году в ходе Красносельско-Ропшинской операции Красной армии Петергоф был освобожден от немецко-фашистских оккупантов. Тогда же было принято решение отказаться от немецкого названия этого одного из самых блестящих пригородов Ленинграда. Петергоф был переименован в
Пушкин
1703 . На том месте, где ныне расположен город Пушкин, в допетербургские времена находилась шведская
1710 . В 1710 году Сарскую мызу царь сначала жалует своему любимцу Александру Даниловичу Меншикову, но через какое-то время передает во владение «ливонской пленнице» Марте Скавронской – своей, как сказали бы сейчас, гражданской жене Екатерине Алексеевне.
В отличие от Петергофа или Стрельны, Сарская мыза не превращается в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина живет здесь как самая простая помещица, в деревянном доме, окруженном многочисленными хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжает царь, любивший в этой уединенной усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные пирушки с близкими друзьями.
Статус Сарской мызы изменился в 1718 году, когда архитектор И. Ф. Браунштейн начал строить для Екатерины небольшой каменный дворец, который она собиралась преподнести своему супругу в качестве сюрприза. Вот как об этом рассказывается в одной сентиментальной легенде, записанной Якобом Штелиным. Приводим ее в пересказе И. Э. Грабаря.
«Угождение, какое сделал государь императрице, построив для нее Катерингоф, подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Саре и называвшаяся по ее имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица будто бы предложила своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „Вот то место, о котором я Вашему Величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать ее и целовать ее руки. „Никогда Катенька моя меня не обманывала“, – сказал он».
Считается, что именно с этих пор Сарская мыза превратилась сначала в
В эпоху Екатерины II Царское Село превращается в загородную императорскую резиденцию. Вместо «Деревни царя», как называли его при Петре I и Екатерине I, Царское Село стали называть «Дворцовым городом», «Петербургом в миниатюре» или «Русским Версалем». Особенно после того, как Екатерина II решила в непосредственной близости к Царскому Селу построить новый дворцовый городок Софию и жить в нем со своим двором, устроив там, как она говорила, «Русский Версаль».
В 1811 году, после открытия в Царском Селе Лицея, в аристократических салонах питерские остроумцы заговорили о «Городе Лицее на 59-м градусе северной широты» и «Лицейских садах», раскинувшихся вокруг него.
1918 . Одним из первых актов большевиков по искоренению из сознания пролетариата примет и символов «проклятого царского режима» стало переименование Царского Села в
1937 . В 1937 году страна готовилась широко отметить 100-летие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. В государственную программу по проведению торжественных мероприятий, посвященных этой трагической для русской культуры дате, было включено и переименование Детского Села в город
Царскосельский лицей был предназначен для подготовки высших государственных чиновников различных ведомств. Выбор для размещения Лицея в Царском Селе, а точнее, в одном из флигелей Екатерининского дворца, был определен желанием царствующего императора Александра I дать европейское образование своим младшим братьям, которые жили во дворце. Торжественное открытие Лицея состоялось 19 октября того же 1811 года – дата, известная всей читающей России по ежегодным лицейским праздникам.
Благодаря Лицею среди петербургских интеллигентов формируются такие емкие и всеобъемлющие понятия, как «Лицейская республика» (в узком, конкретном смысле: лицейское товарищество первого выпуска, трактуемое чаще всего гораздо шире и глубже) и «Лицейский дух» (метафора, вобравшая в себя все сложившиеся к тому времени представления о свободомыслии и независимости суждений). Отсюда было недалеко до крылатого выражения «Сады Лицея». Имелась в виду совокупность всех садов и парков Царского Села – Екатерининского и Александровского, Лицейского садика, Старого, или Голландского, сада, которые уже тогда в петербургском обществе олицетворялись с миром свободы и вольности, мужской дружбы и мимолетной случайной влюбленности, а кроме того, располагали, как заметил Дмитрий Сергеевич Лихачев, к «уединенному чтению и уединенным размышлениям».
Из фольклора, связанного с годами, проведенными юным Пушкиным в Лицее, особенно известны легенды о взаимоотношениях лицеиста с монаршими особами. Задиристое, а порой и просто дерзкое поведение Пушкина импонировало фольклору, становясь постоянным объектом его внимания. Согласно одной из легенд, однажды Лицей посетил император Александр I. «Ну, кто здесь первый?» – спросил он собравшихся лицеистов. «Здесь нет первых, ваше величество, – будто бы ответил юный Пушкин, – здесь все вторые».
Лицеисты первого, пушкинского выпуска решили оставить по себе память. В лицейском садике, около церковной ограды, они устроили пьедестал из дерна, на котором укрепили мраморную доску со словами: «Genio loci», что значит «Гению (духу, покровителю) места». Этот памятник простоял до 1840 года, пока не осел и не разрушился. Тогда лицеисты уже одиннадцатого выпуска решили его восстановить. В это время слава Пушкина уже гремела по всей России. Тогда и родилась легенда, что в лицейском садике установлен памятник не какому-то абстрактному гению места, а конкретному Александру Пушкину, воздвигнутый якобы еще лицеистами первого выпуска, сумевшими разглядеть в нем гения русской поэзии.
В 1843 году Лицей перевели из Царского Села в Петербург на Каменноостровский проспект, в здание, построенное в свое время архитектором Л. И. Шарлеманем для сиротского дома. Лицей стал называться Александровским, по имени его основателя императора Александра I. Своеобразный памятник «Гению места», перевезенный сюда из Царского Села, еще несколько десятилетий украшал сад нового здания Лицея. Дальнейшая его судьба неизвестна. А в лицейском садике Царского Села, там, где была первоначальная мраморная доска, в 1900 году по модели скульптора Р. Р. Баха был установлен памятник поэту – юный Пушкин, сидящий на чугунной скамье Царскосельского парка.
Заложенные лицеистами и их наставниками и учителями традиции духовной жизни со временем не исчезали, а, напротив, укреплялись и углублялись. Не случайно одним из самых распространенных названий современного города Пушкина стало определение «Город муз». В самом деле, на протяжении нескольких столетий в Царском Селе, а затем в Детском Селе и городе Пушкине жили и работали многие выдающиеся представители русской литературы. Не говоря уже о самом Пушкине, заметный след в истории города оставили историк Николай Карамзин и философ Петр Чаадаев, писатели Алексей Толстой, Александр Беляев, Вячеслав Шишков, поэты Анна Ахматова, Сергей Есенин, Иннокентий Анненский, Николай Гумилев, Татьяна Гнедич и многие другие деятели отечественной культуры.
Часть 2 Улицы, переулки, проспекты, площади
От улицы к улице
В основу формирования уличной системы Петербурга положен знаменитый гигантский треугольник, так называемый Невский, или Морской, трезубец, образованный двумя проспектами – Невским и Вознесенским – и Гороховой улицей. Все три магистрали, которые в народе известны как «Лучи», или «Адмиралтейские лучи», образуя равные углы, приблизительно на одинаковом расстоянии пересекаются радиальными полукружиями улиц, рек и каналов.
Более двух столетий принцип трехлучевой уличной системы оставался основополагающим в петербургско-ленинградском градостроении. Достаточно напомнить, что еще в предвоенном, 1936 года Генеральном плане развития Ленинграда предполагалось средний «Луч» – Гороховую улицу (в то время улицу Дзержинского) – продлить шоссейной дорогой до Колпина, а Варшавский вокзал, замкнувший в 1851 году перспективу Вознесенского проспекта, снести. Планам не было суждено сбыться. Более того, в 1962 году зданием Театра юных зрителей перспектива Гороховой улицы была окончательно, во всяком случае на обозримый период, прервана.
Строго говоря, и Невский проспект как перспективу можно рассматривать только в пределах от Адмиралтейства до площади Восстания, где он достаточно широк и прямолинеен.
Таким образом, трехлучевая система в настоящее время сохранилась только в границах исторического центра Петербурга и является памятником отечественного градостроения.
Уникальным остается и сам принцип образования петербургских улиц. Если в старинных русских и большинстве европейских городов улицы, играя чисто коммуникативную роль, возникали между уже существовавшими жилыми домами и потому в плане представляли совершенно беспорядочную криволинейную сетку пересекающихся дорог, то в Петербурге «прешпективы» сначала обозначались на свободной для застройки территории, а затем ее участки раздавались их будущим владельцам для строительства и освоения. Благодаря этому Петербург стал первым русским городом с четко обозначенной сетью прямолинейных улиц между жилыми кварталами. Да и сами кварталы в современном понимании этого слова впервые в градостроительной практике появились именно в Петербурге.
Образ прямых петербургских проспектов стал расхожей художественной метафорой, широко используемой в самых различных, порою совершенно противоположных обстоятельствах. «Как петербургские проспекты», – говорили в укор поэтам и писателям, строчки произведений которых были так же, как «прешпективы», прямы и пусты.
Такая градостроительная практика требовала соответствующего именослова. Внешне одинаковые проезды и проходы да еще поделенные на похожие друг на друга, однообразные кварталы надо было как-то отличать друг от друга. Назревала необходимость официальной топонимики.
Если не считать сравнительно небольшого топонимического наследства, доставшегося городу от допетровских времен и зафиксированного на старинных финских и шведских картах, то практически всю раннюю городскую топонимику надо отнести к фольклору. Только в апреле 1738 года появился первый указ об официальном наименовании городских объектов. Улиц, набережных, площадей и мостов, требовавших собственных названий, к тому времени оказалось 259.
До 1738 года названия возникали стихийно – либо по каким-либо характерным отличительным признакам, либо по именам наиболее известных и значительных владельцев домов, усадеб, питейных или торговых заведений. Часто улицы называли именами слободских старост. Адреса носили описательный характер. Еще в начале XIX века Пушкин жил «у Цепного моста, против Пантелеймана в доме Оливье», а Дельвиг – «На Владимирской улице, близ Коммерческого училища, в доме Кувшинникова». Чем адрес был длиннее, тем проще было найти адресат. Александр Дюма в романе «Учитель фехтования», посвященном петербургской истории, указывает адрес своей героини: «Мадмуазель Луизе Дюпон, у мадам Ксавье. Магазин мод. Невский проспект, близ Армянской церкви, против базара».
Описательные адреса просуществовали вплоть до 1860-х годов, когда был радикально изменен сам принцип нумерации петербургских домов. Дома стали обозначаться номерами в пределах одной улицы. До этого они нумеровались в границах полицейских частей, которых в Петербурге насчитывалось всего двенадцать. Поэтому номера домов могли быть 225, 930, 1048 и т. д. Это было так неудобно, что пользовались старым испытанным описательным способом. Причем долгое время среди обывателей равноправное хождение могли иметь два, три, а то и более вариантов адресов. Так что Комиссии о Санкт-Петербургском строении, в чье ведение входила официальная городская топонимия, было из чего выбирать.
Как это обычно бывает, выбор был далеко не простым да и в итоге оказывался не всегда самым удачным. Население не принимало предложенный вариант, продолжая пользоваться другим, фольклорным именем, которое в конце концов могло оказаться более сильным и вытесняло из употребления официальное название. В арсенале петербургской топонимики сохранились любопытные свидетельства той давней борьбы. Искаженные варианты названия улицы Зеленина вместо правильного «Зелейная», Моховой – вместо «Хамовой», Торжковской – вместо «Торжокской», поселка Осиновой Рощи – вместо «Осиной Рощи» и многие другие давно вошли в обиходный оборот и пользуются вполне понятным официальным статусом. По тонкому замечанию специалистов, «эти ошибки давно уже стали историческими и обжалованию не подлежат». Названия превращались в символы, и их этимология интересовала разве что исключительно узкий круг любопытных.
По Садовой по Большой
Нет березки ни одной.
По Гороховой я шел,
А гороха не нашел,
Море видеть я хотел
И в Морскую полетел,
Но и в Малой, и в Большой
Капли нет воды морской.
Опыт народной, или, как говорят специалисты, вульгарной, этимологии был сохранен чуть ли не до нашего времени. Например, в 1920-х годах городской фольклор предложил упорядочить новую «распланировку» Ленинграда: «Кооперативы переносятся на остров Голодай. Футбольные клубы – к Нарвским и Московским воротам. Кассы трестов переводятся на Теряеву и Плуталову улицы Петроградской стороны. Алиментщики перебрасываются в Детское Село. Получающие по рабкредиту отправляются на Наличный переулок». Более понятный второй, нежели первый, основной смысл щекотал нервы, рождал ассоциации, приобщал ко времени.
Процесс упорядочения городской топонимики растянулся на многие десятилетия. Уже в середине XVIII столетия Петербург начал осваивать территориальный и тематический принцип наименования улиц. Этот принцип ведет свое начало от знаменитых линий Васильевского острова, которых еще недавно было 27, и рот гвардейских полков, переименованных затем в Красноармейские, Советские и другие улицы. Помните школьную загадку: «Назовите пятьдесят улиц Ленинграда за одну минуту»? Ответ был известен заранее: «27 линий Васильевского острова, 13 Красноармейских и 1 °Cоветских улиц». Не забудем и об улицах в Литейной части, которые в начале XVIII века назывались линиями и обозначались порядковыми номерами. Долгое время такой порядок наименования улиц сохранялся на Петроградской стороне, в слободах Семеновского, Преображенского и Измайловского полков, в других районах города.
В 1768 году императрица Екатерина II дает указание генерал-полицмейстеру Н. И. Чичерину «на концах каждой улицы и каждого переулка повесить доски с именами той улицы и переулка на русском и немецком языках; у коих же улиц и переулков нет еще имен, то оных окрестить». Одна такая доска до сих пор сохранилась на углу Дворцовой набережной и Зимней канавки. Затем появляется еще ряд сенатских указов, пытающихся упорядочить систему наименования и обозначения названий петербургских улиц. Казалось, что к началу XX века этот процесс наконец-то приобрел столь необходимую для такого большого города системность.
Но сразу после октябрьского переворота городская топонимика приобрела ярко выраженный идеологический характер. Улицам и площадям присваивались имена политических деятелей, зачастую не имевших никакого отношения не только к конкретному месту, но и к городу вообще. Переименовывались улицы, названия которых к тому времени уже составляли историческую ценность. Невский проспект стал проспектом 25-го Октября, Большая Морская улица – улицей Герцена. Это вызывало искреннее непонимание петербуржцев. Примеры этой вакханалии переименований мы увидим в ходе дальнейшего рассказа.
Петербург сталкивался с переименованиями давно. Но в дореволюционный, имперский период эти переименования были скорее случайными и нерегулярными, и чаще всего носили прагматичный характер. Новые названия или уточняли смысл старых, или давались магистралям, изменившим свой статус, функцию или территориальную принадлежность. Улицы превращались в проспекты, они продлевались, объединяя районы или части города, входили в границы военных слобод и заводских территорий и так далее. Изредка объектам давались имена почивших государей и военачальников. Еще реже это делалось в угоду политическим целям. Так, например, улицы Выборгской стороны и предпортового района получили имена городов Лифляндии и Финляндии.
Особо надо отметить то обстоятельство, что в течение двух первых веков своего существования топонимика Петербурга вообще не использовалась в идеологических, воспитательных целях. Только на рубеже XIX и XX веков впервые была предпринята попытка переименования улиц в пользу выдающихся людей России – писателей, поэтов, государственных деятелей. Благое намерение увековечить их память привело к неизбежным утратам исторических названий. Так, в 1902 году в связи с пятидесятилетием со дня смерти Гоголя имя писателя было присвоено старейшей улице города – Малой Морской. О том, как к этому отнеслись петербуржцы, мы расскажем в соответствующем месте книги. А пока, справедливости ради, отметим, что такие случаи были крайне редкими, и их можно было бы считать частными, если бы не опасный вирус переименований, который поселился в обществе.
В 1914 году, как мы уже знаем, это аукнулось в названии самого города, переименование которого из Санкт-Петербурга в Петроград вызвало бешеную волну шовинизма, результатом чего стала всеобщая поддержка царя в этом его решении. Пагубный смысл произошедшего на волне ложно понятого патриотизма был опознан далеко не многими и не сразу.
Но вряд ли кому-то в начале века могло привидеться даже в страшном сне, что произойдет с петербургской топонимикой всего лишь через одно-два десятилетия. Начиная с 1918 года волна за волной прокатился по петербургской топонимике мощный каток переименований. Первая была приурочена к первой годовщине революции.
Большевики, поставившие в октябре 1917 года Россию с ног на голову, старались закрепить это в сознании своих оболваненных революционной демагогией сограждан. Вот почему Дворянская улица превратилась в улицу Деревенской Бедноты, Кавалергардская стала улицей Красной Конницы, Почтамтская – улицей Союза связи, Мещанская – Гражданской и так далее. Все пере именования носили ярко выраженный классовый характер, и если, например, в 1923 году принималось решение об увековечивании памяти деятелей литературы, то в основном эти деятели были либо причислены к лагерю революционных демократов, либо в своем творчестве сочувственно относились к революционной борьбе рабочих и крестьянских масс Российской империи.
Как мы увидим из последующего повествования, процесс этот был непростым, идеологам большевизма для достижения своих классовых целей приходилось идти на самые невероятные уловки. На соответствующих страницах книги мы еще расскажем, как к именам, скажем, Чайковского, Грибоедова и других деятелей культуры приходилось добавлять забавные сокращения типа «комп.» или «пис.», чтобы необразованный пролетариат, не дай Бог, не спутал достойных попутчиков революции с другими их случайными однофамильцами.
Топонимика была поставлена на службу революции, она стала средством агитации и пропаганды. Был создан новый топонимический пантеон, обязательный для применения во всех городах необъятной России. Полигоном для его внедрения стал сначала Петроград, а затем Ленинград. В значительной степени благодаря топонимике героизировались и романтизировались имена убийц, грабителей и террористов. Убийство государственного деятеля считалось подвигом, бандитский грабеж назывался экспроприацией, террор возводился в ранг революционной борьбы. Примерами для подражания юных ленинцев становились Желябов и Софья Перовская, Воинов и Халтурин. Их «славные» имена, десятки раз повторенные на адресных табличках ленинградских домов, внедрялись в память и сознание юных поколений, даже не подозревавших, какова подлинная зловещая роль этих людей в истории России и всего человечества.
Основным признаком при составлении революционного синодика стала политическая благонадежность новых святых. Зачастую улицам и площадям присваивались имена ныне живущих и здравствующих деятелей. Образно говоря, это была мина замедленного действия. Неожиданно для всех вчерашние верные ленинцы вдруг становились непримиримыми врагами партии и народа, что приводило к неизбежным и бесконечным переименованиям названных их именами городских объектов. Процесс переименований становился перманентным.
В то же время переименования зачастую становились актами обыкновенного вандализма. В угоду новым названиям уничтожались старые исторические топонимы, тем самым стиралась столь необходимая городу память места. Так, например, только с возвращением Большой и Малой Конюшенным улицам их исторических названий к горожанам начала постепенно возвращаться память об огромном историческом районе в центре Петербурга с Конюшенным ведомством, Каретным музеем, Конюшенной церковью, в которой, кстати, отпевали Пушкина, и другими атрибутами исчезающего во времени старого петербургского быта.
Наиболее крупные переименования постигли город в 1918, 1923, 1939 и 1952 годах. Всего за эти годы было переименовано более 500 улиц, площадей, каналов, мостов и других объектов городской топонимики. Чтобы понять, каковы были объемы переименований, напомним, что к 1917 году на географической карте города было зафиксировано чуть более полутора тысяч топонимов. Если при этом учесть, что за время советской власти примерно 400 исторических названий исчезло в связи с утратой самих объектов наименования (объединение нескольких улиц в одну, застройка проездов жилыми кварталами и пр.), то легко увидеть, какой урон был нанесен Петербургу таким отношением к его топонимическому богатству.
На этом гибельном фоне осталось едва заметным возвращение исторических названий, которое было произведено для «поднятия народного духа» в январе 1944 года, накануне полного снятия блокады Ленинграда. Во-первых, оно было неполным, и, во-вторых, коренные ленинградцы еще не успели привыкнуть к новым именам, так что Невский проспект для них оставался Невским, несмотря на яростные попытки властей привить любовь к «проспекту 25-го Октября».
С 1990-х годов, на демократической волне перестройки, процесс возвращения объектам городской топонимики исторических названий получил стремительное ускорение. Но происходило это, как обычно в таких случаях, торопливо и бессистемно. Когда волна реанимации старых названий стала затухать, выяснилось, что о многих забыли, а до некоторых просто не дошли руки. Но интерес к этому процессу был вполне искренним.
Кстати, именно фольклору выпала почетная честь оказать неоценимую услугу официальной историографии. Исключительно благодаря ему многие старинные топонимы, навсегда исчезнувшие с лицевых фасадов зданий, до сих пор сохраняются в совокупной памяти петербуржцев.
Надо сказать, что в истории городской топонимики фольклор играет не только оценочную, но в значительной степени и созидательную роль. Он не только интерпретирует появление того или иного названия или реагирует на него. Как мы уже знаем, в самый ранний период существования Петербурга фольклор пополнил арсенал официальной городской топонимики. Названия многих петербургских географических объектов извлекались из неисчерпаемого кладезя мифологии допетербургского периода жизни Приневского края. Финские и шведские народные названия островов, рек и протоков самым естественным образом вошли в свод официальной городской топонимики. К счастью, многие из них ни разу так и не были заменены на другие и если подверглись незначительным изменениям, то только в области орфографии и произношения. До сих пор они сохраняют свои иноземные корни, донося до нас аромат древнего финского присутствия на «топких невских берегах». Финская лексическая музыка явственно слышится в названиях таких исторических районов города, как Купчино, Коломяги, Парголово, Лахта, Шушары и многих других, хотя городской фольклор частенько и предлагает многочисленные русские версии этимологического прочтения первородных топонимов. Так, например, бытует легенда о неких купцах, которые останавливались в одном из южных предместий города перед последним переходом в столицу. Отсюда и пошло, якобы, название Купчина.
Еще менее убедительна легенда о происхождении названия Парголово. Принято считать, что топоним Парголово происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от финского собственного имени Парко. Сохранилась в народе и более древняя легенда о том, что «Парголово» будто бы происходит от финского слова «пергана», что в переводе значит «черт». В старину эта местность была покрыта густыми лесами, которые «наводили на жителей суеверный страх». Говорили, что в непроходимых чащобах водятся черти.
Между тем, петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Как известно, Парголовская мыза включала в себя три селения: Суздальская слобода, Малая Вологодская слобода и Большая Вологодская слобода. При Петре их стали называть Первым, Вторым и Третьим Парголовом. По легенде, они получили свои названия оттого, что здесь якобы трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.
Есть и другое предание. Согласно ему, во время одного из сражений Петр I якобы почувствовал себя плохо. У него так закружилась голова, что он не мог «мыслить и соображать». Тогда он собрал своих военачальников и признался: «У меня ПАР в ГОЛОВЕ». От этих слов и ведет-де Парголово свое непривычное для русского слуха название.
Но это не более чем легенды. Впрочем, историческая правда от такой экспансии фольклора вовсе не страдает. Напротив, она становится еще более выразительной, более яркой, будит воображение и не дает затухнуть ассоциативному мышлению. Освещенная красивыми поэтическими легендами и романтическими преданиями историческая правда становится более интересной для изучения и более доступной для запоминания. История от этого только выигрывает. Не говоря уже о практической пользе фольклора. Нельзя забывать того, что, наряду с историческим знанием, фольклор формирует образ истинного петербуржца, потому что не исключено, что городской фольклор – это, возможно, и есть та Душа Петербурга, определение которой так долго никак не дается исследователям.
Итак, как менялась городская топонимика и как на это реагировал городской фольклор?
Понятно, что рамки заданной темы ограничивают нас в выборе объектов. Мы рассматриваем только те топонимы, которые были отмечены городским фольклором, причем лишь такие, которые за время своего существования претерпели изменения. Но и этого, как мы полагаем, вполне достаточно, чтобы увидеть общую картину порой грустной и печальной, порой смешной и забавной, но всегда интересной и поучительной истории петербургской топонимики.
Австрийская площадь
1903… Несмотря на то что Петербург возник на Петроградской стороне, формирование его главной магистрали – Каменноостровского проспекта – затянулось на два столетия, вплоть до 1903 года, когда через Неву был построен постоянный Троицкий мост. До этого на протяжении всего XVIII столетия будущий проспект представлял собой проселочную дорогу, идущую от Петропавловской крепости к Каменному острову. Отсюда его название: Каменноостровский.
Восьмиугольная площадь, образованная пересечением Каменноостровского проспекта с улицей Мира, бывшей Ружейной, начала приобретать современный архитектурный облик в 1901–1906 годах. Тогда появились три здания, возведенные по проекту архитектора В. В. Шауба. Завершилось формирование площади только в 1952 году строительством дома № 15 по проекту О. И. Гурьева.
Долгое время площадь не имела никакого названия. Понятно, что вакуум заполнил фольклор. В народе ее называли «Ватрушка», или «Площадь звезды». Огромная светящаяся неоновая конструкция в форме звезды была распластана над площадью в те недавние времена, когда проспект, называвшийся тогда Кировским, был дорогой к правительственным дачам на Каменном острове и украшался, не в пример другим городским магистралям, ярко и выразительно.
1992 . Только в 1992 году площадь получила свое первое официальное название –
Адмиралтейский проезд
1838 . Этот проезд проходит между главным фасадом Адмиралтейства и северной границей Александровского сада. Некогда здесь простирался незастроенный луг, или эспланада, – свободное пространство, окруженное каналами и земляными валами для защиты от возможного нападения противника. Еще в 1816 году на месте наружного канала, окружавшего Адмиралтейство с трех сторон, был разбит бульвар, ставший одним из любимых мест праздных прогулок петербургской знати. В Петербурге его называли «Адмиралтейским бульваром», или «Адмиралтейским променадом». По утверждению многих знатоков старого Петербурга, именно он вошел в «энциклопедию русской жизни» – роман Пушкина «Евгений Онегин». Сюда, «надев широкий боливар», выходил на променад ее главный герой. В 1816 году фольклорное имя
По свидетельству историка М. И. Пыляева, Адмиралтейский бульвар был «центром, из которого распространялись по городу вести и слухи, часто невероятные и нелепые». Тем не менее, авторитет сведений, полученных с бульвара, среди общественности оставался непререкаем. «Да где вы это слышали?» – недоверчиво восклицали петербуржцы. «На бульваре», – торжественно отвечал вестовщик, и все сомнения исчезали. Таких распространителей слухов и новостей, услышанных на Адмиралтейском бульваре, в Петербурге назвали «Бульварный вестовщик» или «Гамбургская газета». Как нам кажется, этимология понятия «бульварный» в значении «газета или литература, рассчитанная на обывательские, мещанские вкусы» восходит к тому знаменитому Адмиралтейскому бульвару.
1880 . С появлением на территории бывшей фортификационной эспланады Александровского сада центр отдыха и прогулок петербуржцев переместился на его территорию. Адмиралтейский бульвар утратил одну из своих основных функций. В 1880 году, в рамках упорядочения городских названий, бульвар был переименован в
Академика Крылова, улица
1849 . В середине XIX века короткая дорога между Ушаковской набережной на правом берегу Большой Невки и набережной Черной речки была названа
1860 . Чернореченский проспект проходил вдоль загородной дачи Строгановых в Новой Деревне. В 1860 году проспект был переименован в
Графы Строгановы происходили из старинного и сказочно богатого рода, которому принадлежали почти все солеварни и горные разработки России. Согласно преданиям, еще в XV веке Строгановы выкупили из татарского плена московского князя Василия Темного, а в XVI веке на свои деньги снарядили дружину Ермака для покорения Сибири. Петру I Строгановы ссужали деньги для успешного ведения Северной войны. Причем, если верить фольклору, делали это весьма экстравагантно. Рассказывали, что Григорий Дмитриевич Строганов, «угощая царя обедом, преподнес ему на десерт бочонок с золотом».
Поделиться книгой: