Помоги проекту - поделись книгой:
Жена и дочь, не лезшие в дела главы семейства, уже начали привыкать к новой жизни, пусть и не безоблачной, но вполне комфортной, и вот на тебе… Ни электричества, ни горячей воды. И продуктов, что поделили между всеми перед уходом, кот наплакал.
Фёдор был мрачен и думал о том, что придётся теперь получать талоны на товары первой необходимости, а не у барыг покупать нужное втридорога на чужие деньги. Придётся становиться как все в очередь за хлебом, в очередь за мылом, в очередь за солью…
Об этом же, но по-своему начала разговор и его жена Светлана, пока раскладывала вещи и протирала пыль.
– Ну что, Фёдор, кончилось твоё бандитство? Начнёшь теперь жить, как прежде, как все нормальные люди живут? Или ещё чего выдумаешь на свою и наши головы? Просто чудо, что ты до сих пор не угодил за решётку…
Тон её был саркастичен, но в меру, так как знала Светлана, муж скор на расправу. Хоть и не бил её никогда – Боже упаси, но чувствовала женщина, лучше не выводить супруга. В гневе может натворить дел. До переезда в профилакторий она и не предполагала, что Фёдор способен на запредельное. Но, как выяснилось, плохо знала она благоверного своего. Оказывается, он тот ещё… Робин Гуд.
– Сплюнь, – недовольно проворчал Трошин.
Светлана послушно изобразила нужную процедуру и трижды постучала костяшками пальцев по столешнице.
– Надо выяснять, как талоны получить, где отоваривать их, – сказала она.
– Вот и выясняй. Мне что ли ходить, в очередях стоять.
– Ну да, ты ж у нас гордый.
– Слушай, что ты завелась, а?! – не выдержал Фёдор, всё же стараясь не распаляться.
Он сидел напротив жены за пустым кухонным столом, положив руки на столешницу, нервно выбивая пальцами дробь.
– Не будь я таким гордым, как ты говоришь, то так и сидели бы здесь, а не в профилактории. Ну, а что вернулись опять… так ведь против танка не попрёшь.
– Лучше бы вообще не ездили туда, – возразила Светлана.
– Плохо тебе жилось там?
– А тебе как жилось, муж мой? – почти обвинительным тоном спросила женщина. – Как тебе жилось с чужой кровью на руках?
– Нормально… – нехотя процедил Трошин.
Светлана с застывшей язвительной улыбкой понимающе покивала.
– Что это ты мне лишь сейчас предъявлять начала? Что там молчала? Хорошо, наверное, было, вот и помалкивала, да?
– Не молчала я, – решительно парировала Светлана. – Не делай вид, что не помнишь. Да только ты ведь всё равно не слушал меня. Вот и жила на птичьих правах. А здесь я дома.
– И что это меняет? – Фёдор исподлобья посмотрел на жену.
– Для меня – всё. Это моя квартира.
– Ах, вот ты о чём! – растягивая слова, усмехнулся Трошин. – Ладно. Я понял. Сейчас прямо и съеду.
Женщина растерянно посмотрела на супруга.
– Вообще-то я не об этом, – примирительно произнесла она.
– А я об этом, – упрямо ответил Фёдор. – Не хватало, чтоб меня ещё за приживальщика держали!
Из комнаты в слезах пришла десятилетняя Алёна, прижалась к матери.
– Что вы опять ругаетесь? – прохныкала она.
Фёдор досадливо встал со стула и направился по коридору к выходу.
– Ты что, в самом деле уходишь? – упавшим голосом спросила Светлана.
– Я тебе сказал, не хватало мне ещё в приживальщиках быть, – сдерживая гнев, ответил Трошин.
– Прости меня, пожалуйста, – дрогнувшим голосом произнесла женщина, идя следом за ним.
– Бог простит, – процедил Трошин, закрывая за собой дверь.
Он быстро спустился по лестничному маршу и вышел на улицу, где прямо у подъезда стояла отобранная им у прежнего хозяина машина, сел в салон и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза.
«Вот и всё, – подумал Фёдор, пребывая в раздвоенном состоянии. Его уход стал, с одной стороны, спонтанным, а с другой он уже давно был готов к нему, но всё равно как-то неожиданно это случилось. – Вот и всё. Куда теперь? Денег почти нет, не хватит ни на что по нынешним временам. Бензина полбака, на какие шиши потом покупать, не представляю, да и нет его почти нигде, только по блату достать можно. А какой у меня при нынешнем положении блат? Машина чужая, владелец кормит червей. «Крыша» без подпитки протекла. Теперь эти же полицаи по заявлению любого терпилы упакуют меня по полной программе. Да ещё и грохнут в камере, чтобы я на них не показал. Короче, тачку надо бросать и уже конкретно ложиться на дно. Вот только где? Пока вижу один вариант – Олег. Отморозок он, конечно, молодой и борзый. При других обстоятельствах не стал бы к нему обращаться, не по статусу, так сказать. Получается, я от него завишу. Н-да… Кстати, его самого могут начать искать… Что же делать? Может, вернуться? Нет, не вернусь. Здесь меня, если что, будут искать в первую очередь. Да и давно уже назревало, а Светка всегда на уме держала эти мыслишки: моя квартира… Ладно бы сама купила, а то ведь от матери досталась. Будто я не содержал семью все эти годы».
Трошин тяжело вздохнул и завёл машину.
Он решил отъехать подальше от дома и там оставить её. А ещё лучше сжечь, чтобы свои следы уничтожить. Да, пожалуй, сжечь. Это самое лучшее. В случае чего, не знаю, не был, не моё…
Ещё он думал о том, что сжечь надо было сразу при уходе из профилактория. Но не заставлять же своих пешком до дома идти и вещи на себе тащить.
«Свои… Какие они свои, – горько думал Фёдор, – когда за приживальщика держат. Алёнка-то ладно, ребёнок ещё, с неё спросу нет, а Светка – стерва. Пусть теперь одна поживёт, пусть почувствует, каково это, без мужика, даже и приживальщика, как она считает. Хотя, она этого не говорила, но ведь думала так или примерно так. Думала, раз с языка сорвалось – моя квартира…»
Фёдор медленно ехал по улице, высматривая место, где бы запалить машину, чтобы не привлекать излишнего внимания. Хоть и не видно никого, но могут сбежаться поглазеть. Народ – он такой, ему хлеба и зрелищ подавай. Быдло, а не люди. Оттого и живут так по-скотски, оттого и бардак весь этот…
Ромка и Ксения вернулись к обеду.
Иван и Наталья сидели на кухне, когда щёлкнул замок входной двери.
– Это Ксенька, – улыбнулась женщина. – У неё же ключи есть, забыла совсем! Как же я вчера опростоволосилась, когда, не подумав, дверь открыла!
Девушка впорхнула на кухню.
– Мама, мы пришли! Ой… а… извините…
– Здравствуй, Ксения, – произнёс Иван, поднимаясь со стула и делая шаг навстречу девушке, удивляясь похожести на мать в пору её молодости. – Давай знакомиться. Я усыновитель Романа. Зовут меня Иван Петрович…
– Я вас видела как-то летом, мы с мамой по улице шли, – странным тоном произнесла девушка.
Роман встал за спиной у Ксении.
Даже слепой смог бы пусть не увидеть, но уловить ауру взаимной любви, исходящую от юноши и девушки.
– Ты как нашёл меня, папа?! – удивлённо спросил он юношеским, прорезающимся, ещё не устоявшимся баском.
– Мать сказала.
– А-а! Я и забыл, что говорил ей как-то.
– Ты почему ушёл? Почему с нами не посоветовался?
– Я записку оставил.
– А поговорить нельзя было? Ты о матери подумал?
– Вы бы меня не отпустили.
– Не отпустили бы. Поэтому собирайся, говори дамам «до свидания», и на выход с вещами.
«Вот только как мы пойдём? Какой-то запрет ввели на выезд и выход из города, как мне сказали на посту».
Между тем девушка, внимательно посмотрела на мать и сказала:
– Мама, поговорить надо, пойдём в комнату.
Закрыв за собой дверь, Ксения тихо спросила:
– Мам, у тебя с ним что-нибудь было? Только не ври мне. Ты же цветёшь и пахнешь.
– Мы с Иваном Петровичем знакомы давно. Я его знала ещё до твоего отца.
– И? – девушка выжидающе смотрела на мать. – Впрочем, можешь не отвечать. Мне всё понятно.
– Ничего тебе не понятно, Ксенька, – вздохнула Наталья. – Ничего ты не знаешь. Ивана Петровича не знаешь, да и меня тоже, хоть и пытаешься изображать всезнайку и всепонимайку.
– Может, всего я и не знаю, – упрямо ответила девушка, – но и того, что рассказал Рома, мне достаточно. Его усыновитель женат на матери Ромы. А это, на минуточку, предполагает кое-какие обязательства, не так ли?
Наталья пристально посмотрела на Ксению.
– Послушай-ка, доча, уж не хочешь ли ты сказать, что я чужую семью разрушаю?
– Ты сама себе ответь на этот вопрос, мама.
Девушка резко развернулась, открыла дверь и вышла из комнаты.
Наталья обессилено опустилась на стул, поставила локти на стол и прижала ладони к лицу.
Из коридора донёсся голос дочери:
– Рома, пошли!
– Куда? – не понял тот.
– Вот именно: куда? – спросил Иван. – Ромка уходит со мной.
– Нет, папа, с тобой я не пойду. У меня другие планы.
– Знаю я о твоих планах. Исполнится восемнадцать, вот тогда делай, что хочешь.
– Мне через месяц уже восемнадцать. Но это не важно. Я и сейчас буду делать, что посчитаю нужным. Так что ты зря пришёл, – упрямо ответил Роман своим не устоявшимся юным баском.
– Да! – поддержала его Ксения. – И мы уходим. А вы оставайтесь.
– В каком смысле – оставайтесь? – не понял Ромка.
– Я тебе потом всё объясню, – ответила девушка. – Пошли.
Хлопнула входная дверь.
Через недолгое время в комнату вошёл Иван.
– Что ты ей сказала? – спросил он тихо.
– Ничего почти. Она сама всё поняла, – невесело усмехнулась Наталья. – Женское сердце не обманешь.
– И что нам с этим делать теперь? – глухо спросил Никитин, прислонившись к косяку.
– Уходи, Ваня, – тихо произнесла женщина.
Никитин молча развернулся и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. На душе у него лежал тяжёлый камень вины перед Еленой. Он уже не мог вернуться к ней после совершённой измены, без Ромки, и вообще не мог. Что делать теперь, он совсем не представлял, поэтому потерянно сидел на лавочке у подъезда, глядя на потемневшие и подсохшие на асфальте большие и частые капли крови избитых ночью налётчиков. Всё-таки смогли они как-то уползти, хоть и топтал их Иван со всей яростью. Подобной жестокости его научила зона, он видел такие расправы не раз и совершал их сам.
Неожиданно для него, из-за давно не стриженых кустов акации выскочил возбуждённый Ромка.
Тот и сам не ожидал столкнуться у подъезда с усыновителем, и замер на месте. А потом выпалил ломающимся баском, едва не плача:
– Как ты мог, дядя Ваня?! Как ты мог?!
Следом появилась Ксения. Она схватила парня за руку и потащила назад со словами:
– Пойдём, Рома!
Уходя, Роман развернулся и выдохнул отчуждённо:
– Не прощу никогда! Не возвращайся больше к нам!
«Недолго я отцом-то побыл чужому ребёнку, – думал отрешённо Иван. – Опять стал дядей Ваней, и при каких обстоятельствах…»
Он ещё долго сидел мрачный, а потом тяжело поднялся со старой, едва живой лавочки, закинул на спину свой рюкзак и пошёл по улице, не зная, куда идти и как жить теперь.
Наталья молча плакала в своей комнате у стола, уперев в него локти, обхватив голову руками. Слёзы часто капали на столешницу, уже превращаясь в лужицу, чему женщина отстранённо, через невыносимое чувство душевной боли и одиночества, ещё могла удивляться.
Наконец, она решительно распрямилась, ладонями вытерла щёки, а полой халата – столешницу, подошла к окну и увидела, как Иван заворачивает за разросшиеся кусты акации.
Женщина будто опомнилась, опрометью выскочила в подъезд, даже не захлопнув входную дверь. Она побежала вслед за Никитиным, поджимая пальцы на ногах, чтобы не слетели домашние шлёпанцы.
Иван услышал лёгкие шаги и обернулся.
Наталья остановилась в нескольких метрах, сделала пару неуверенных шагов. Опять остановилась и произнесла сквозь слёзы:
– Не уходи, Ваня. Я не могу потерять тебя второй раз…
Никитин подошёл к ней, тихо обнял и сказал:
– Пойдём домой, Наташа.
Женщина прильнула к нему и крепко взяла под руку, словно опасаясь, что Иван передумает и уйдёт.
– Всё у нас будет хорошо, Ваня, – заплаканным голосом приговаривала она. – Мы тоже имеем право на счастье.
– Ромка сказал, что не простит меня. Чтобы я не возвращался в их семью.
– Куда ж ты пошёл тогда?
– Не знаю… – вздохнул Иван. – Мы у старшего брата остановились. Но туда я уже не могу вернуться, не имею морального права.
– Молодой твой Ромка ещё, как и Ксенька моя, – сказала Наталья, будто извиняясь за них. – Максималисты оба, у них пока только два цвета: белый и чёрный без всяких оттенков. Ничего, подрастут – всё поймут.Поделиться книгой: