Помоги проекту - поделись книгой:
По полученным мною сведениям насчет направления пути, мне следовало перебраться из приморского города Александрийска в другое полушарие Нового Света, на промежуточную станцию, где меня и должен был поджидать транспорт с остальными членами экипажа. Хорошо было то, что имелась возможность добраться на эту станцию через дорожный Переход, и это здорово экономило мое время. Вот только я не учел, привыкнув к теплому климату александрийского лета, что в другом полушарии может быть совсем другое время года, а соответственно, и другая погода.
Немного подумав, я, выудив из карманов рюкзака «кинжал» и содержащий лекарство «портсигар», переложил их в потайные карманы куртки. Эти карманы не так просто было разыскать, а тем более открыть: только знающий человек мог, погладив определенным образом некие места на подкладке куртки, заставить ткань разойтись в стороны, открывая тайники.
Перекладывая «портсигар», я отлепил от его выпуклого бока небольшой клочок бумаги, развернул:
«Мадрель, улица Каменщиков, 47, Ленуару Жимону, патеру прихода Святого Мишо».
Вот как! Я, значит, священнику посылку везу! Интересно, какие именно лекарства хранятся в этой коробочке из потемневшего, покрытого полустертыми завитушками серебра, так напоминающей хранилище для сигарет? Чаушев сказал: «Вопрос жизни и смерти». Лекарство от рака? Тогда это воистину бесценный груз.
Я с подозрением посмотрел на четыре маленьких валика с цифрами, расположенных на боку «портсигара», и сунул посылку в потайной карман. В голову вдруг пришла мысль, что в этой серебряной коробке, запертой на кодовый замок, может находиться засушенный палец какого-нибудь католического праведника. Они же это «лекарством от всех болезней» считают! Что ж, буду надеяться, что это не так. Дело — делом, но носить мощи за пазухой — уж увольте!
Застегнув «молнию» куртки, я энергично покрутил плечами и снова надел рюкзак. Да, так было существенно теплее. Подкладка куртки состояла из специального материала, который не только сохранял мое тело от травм, распределяя энергию ударов (например, ударов пуль) по всей поверхности куртки, но и хорошо сберегал тепло.
Теперь, оградившись от промозглого холода, стоило сделать визит в багажный отсек и вытащить оттуда Маню, которую смотритель на станции согласился пропустить в автопоезд только при условии, что гивера будет сидеть среди груза, и притом — в крепком ящике. Наивный, как будто Мане что-то стоило прогрызть жалкие деревянные стенки, тогда как ее зубы с легкостью справлялись с прочнейшими металлами!
Как я и ожидал, гивера уже проделала в стенке ящика аккуратную дыру, выбралась наружу и теперь деловито обнюхивала остальной груз, наверняка надеясь учуять что-нибудь съестное. Рядом с открытыми створками грузовых ворот стояли два грузчика и опасливо поглядывали на зверя, не решаясь продолжить разгрузку багажа в небольшой замызганный пикапчик, приткнувшийся к борту прицепа. Мне оставалось только радоваться, что гивера во время движения автопоезда не надумала навестить меня в пассажирском отсеке и не прогрызла проход в переборке, а заодно и в кресле, поставленном к ней впритык.
А то и в пассажире, имевшем несчастье пребывать в оном кресле… бррр…
— Чучело ты мое зубастое, — я потрепал Маню по сытой холке, — и когда ты уже поумнеешь?
Маня спокойно отреагировала на мой укор, лизнула руку, спрыгнула в мокрую снежную кашу, и мне даже стыдно стало за свои слова: ведь ничего особо предосудительного гивера не совершила, а что до ящика, так автопоезд уже прибыл на станцию, и сидеть в нем не было никакого резона…
Я пошел в направлении светящих сквозь молочную пелену огней, за спиной завозились грузчики, возобновив перекладывание багажа в пикап. Один из них что-то облегченно доказывал другому: наверное, что тот неправ, и Маня совсем не гивера, как тот подумал, а вовсе собака — при таком свете не разглядишь…
— Погодите!
Я обернулся. Ага, все тот же лысенький толстячок. Правда, грандиозные залысины уже были упрятаны под клетчатую кепку: добротную, английского типа, с двумя козырьками, смотрящими вперед и назад. Такую кепку, или даже кепи, Шерлоку Холмсу бы пристало носить, а не этому колобку. Вот круглый чаплинский котелок над пухлыми щечками смотрелся бы не в пример лучше…
— Погодите! — Толстячок запыхался, чавкая по снегу короткими ножками, обутыми в низкие лаковые туфли. К тому же он тащил довольно объемный кожаный саквояж, выглядящий так, словно он вместе с кепи и лаковыми туфлями прибыл прямо из викторианской Англии. Единственным диссонансом в таком странном образе толстячка была вполне современная синтетическая куртка, что делала своего далеко не стройного хозяина еще толще. Этакий викторианско-синтетический пыхтящий поросенок. — Ведь вы — Проходимец?
Я пожал плечами. Мол, возможно, не пробовал, может, и Проходимец…
— Я как гиверу рядом с вами увидел, сразу сообразил: это он! — расплылись улыбкой пухлые щечки. — Вас Проповедником зовут? Ой, простите, Алексеем Павловичем?
Я продолжал молчать, пытаясь сообразить, что это за человек и откуда ему известны мои имя и прозвище, а толстячок поймал мою правую руку, бодро потряс и посеменил впереди меня по направлению к огням, что были уже совсем близко.
— А я — Шварц. Шварц Фридрих Францевич. Ангел должен был вам обо мне рассказать.
— Он говорил, — сказал я, внутренне пожимая плечами.
Как же: надежный человек, специалист по сложным ситуациям! Чаушев же упомянул его просто как «охранника». Не такую внешность я ожидал увидеть, совсем не такую… Хотя что с господ контрабандистов взять?
— Нас уже должны ждать, — пыхтел «специалист по сложным ситуациям», то и дело перекладывая саквояж из руки в руку. — Я думал, что последний, что опаздываю, но вот оказывается, что вы, Проходимец, также еще не прибыли на место сбора…
Туман разошелся, открывая длинную стену двухэтажного деревянного дома. Из окон льется теплый свет, обещая уют и укрытие от промозглого тумана. Над двустворчатой дверью — вывеска с надписью на незнакомом языке и изображением широкоплечего кучерявого мужика в фартуке. Улыбка мужика так и говорила: «Зайди, согрейся, отдохни, перекуси!» — и отчего-то очень хотелось ей верить. Возле трех невысоких ступенек, ведущих к дверям, курили несколько легко одетых человек. Я удивился, что они вышли подымить наружу, но табличка возле дверей с перечеркнутой широкими красными линиями сигаретой ясно давала знать — в этом заведении не курят. И это тоже мне очень понравилось: терпеть не могу, когда приходится в кафе дышать табачным дымом, который, к тому же, до этого прошел чьи-то легкие.
Вслед за новым знакомым (так и неясно было, как мне нужно к нему относиться и за кого считать) я поднялся по трем ступенькам и шагнул в дверь, чуть не споткнувшись о прошмыгнувшую вперед Маню. Навстречу мне пахнуло теплым воздухом, ароматами еды, древесного дыма, сдобы, свежезаваренного кофе…
«Да это просто придорожный рай какой-то!» — восхищенно подумал я, оглядывая уютный зал: повсюду дерево, на окнах — стильные занавески… мягкий свет ламп накаливания освещает массивные столики и не менее массивные стулья вокруг них, на длинной стойке темного дерева красуются сияющими пузатыми боками два огромных самовара, рядом с ними — ряд лотков со свежей сдобой, какими-то пирожками, судочками…
Где-то половина столиков была занята: мужчины самого разнообразного возраста и вида не спеша ели, пили, негромко разговаривали. Никакой суеты, беспорядка, излишнего шума. Создавалось впечатление строгой организованности происходящего: хотя она и не была видна на первый взгляд, но организованность все равно присутствовала незримо, следила за порядком, контролировала, не допуская нарушения своих уставов…
За стойкой, важно оглядывая полупустой зал, стоял тот самый широкоплечий и кучерявый мужик, что был изображен на вывеске. Даже фартук полностью соответствовал. Рядом с мужиком суетился, принимая какую-то снедь из проема, видимо ведущего в кухню, бойкий парнишка в красной рубашке.
Это заведение было отличной «запятой» — местом остановки на Дороге, где уставшая команда могла подкрепиться и отдохнуть, набираясь сил для следующего отрезка пути. Таких «запятых» побольше — и дорога до самой «точки» — конечного пункта — была бы намного легче.
Как только мы вошли, мужик в фартуке кивнул головой, и к нам тут же подскочил рослый парень, так же одетый в красную рубаху и в черные узкие брюки, подхватил саквояж из рук толстячка, а тот бодро засеменил к стойке, сняв свою английскую кепку.
— Фридрих Францевич, — кучерявый мужик слегка поклонился, — надолго к нам?
— Вы же знаете, Михал, что нет. Все проездом, проездом… Меня и Алексея должны ждать, э?
— Уже почти неделю, — кучерявый Михал говорил со Шварцем, но его карие, слегка навыкате глаза внимательно изучали мою физиономию, словно хозяин или распорядитель гостиницы (а я уже не сомневался, что он им является) пытался понять, что я собой представляю и как со мной обращаться. Кого-то он мне напоминал, этот мужик. Кого-то, кого я видел совсем недавно, вот бы вспомнить…
Толстяк всплеснул руками:
— Неделю! Алексей, вы слышали? Столько времени… но ничего, ничего: сегодня и отправимся, вот перекусим только.
Михал повернулся к парню, что так и стоял с саквояжем Шварца в руках:
— Багаж отнесешь в
Ого, «господин Шварц»! Похоже, что толстячок пользовался здесь уважением. Я уже сообразил, что он каким-то боком причастен к поездке, в которой я приму участие, вот только понять бы его роль…
Эх, слишком мало вводных дал мне Зоровиц: прибыть на эту станцию, именующуюся номером 83 — даже названия она не имела, хотя многие станции, наоборот, не имели номера, — представиться хозяину гостиницы — похоже, этому самому Михалу. Хозяин как раз и должен был указать мне транспорт, который мне предписывалось провести на Сьельвиван. Вот и все. Негусто, правда?
— Пойдемте, Алексей, — Шварц покатился к дверному проему, в котором виднелись лестничные ступени, — нам нужно подкрепиться перед дорогой!
Я было последовал за ним, но кто-то остановил меня, ухватив за рукав:
— Спешишь, все спешишь, Проходимец!
Тощий, сгорбленный, одетый в какие-то лохмотья человек вылупил на меня блеклые глаза, ощерился в непонятной улыбке. И как я его не заметил в зале?
— Ничего, скоро будешь спешить еще больше! Петенька видит, Петенька знает! — И снова непонятная гримаса на сером, обрамленном неопрятными космами лице. Не разобрать было — улыбается человек или скалится от боли.
Я непроизвольно попытался освободить рукав куртки, но сутулый ухватился и второй рукой, снова выставив выпирающие плохие зубы в кривом оскале:
— Не обижай Петеньку, выслушай, потом спешить будешь!
— Алексей, вам лучше послушать, — тихонько пробормотал Шварц, поднявшись к моему уху на цыпочках. — Это местная достопримечательность, многие считают, что его… гм, пророчества всегда исполняются. Потерпите немного…
Я мазнул взглядом по залу. Действительно, абсолютно все лица были повернуты в нашу сторону, никто не разговаривал; водители жадно прислушивались к блажи сутулого кривляки. Михал вон даже через стойку перевесился, чтобы ничего не пропустить.
— Правильно, правильно, Петеньку нужно слушать!
Вот же черт криворотый! И угораздило же меня на местного юродивого напороться! Теперь понесет, готовься… И что делать в такой тупой ситуации? Разве что молчать, чтобы не раззадорить и так больного на голову Петеньку.
— Будешь бежать, будешь! — Юродивый стал приплясывать, притоптывать, впрочем не отпуская мою руку. — Ведь ОНА за тобой гонится, вертится, крутится, след твой чует, не собьется, не обманешь, Петенька знает…
«Петенька идиот!» — чуть было не ляпнул я, но взглянул на напряженные лица в зале и сдержался.
Михал чуть через стойку не падал — что-то показывал мне руками, выпучив глаза не хуже Петеньки. И чего он?
— Спроси кто «она»? — донеслось до меня его громкое шипение.
Доброволец-помощник, блин!
— От нее не скрыться, тебя хочет, тебя ищет, шею твою чует, лезвия остры… — бесновался Петенька. — Хоть за тридевять земель, хоть за стены изо льда — не уйдешь ты никуда!
Так, стихи пошли, скоро балет начнется…
— Кто за ним гонится?
Шварц! Еще один помощник! Хотя… может, отвяжется после вопроса?
— Ну кто же это? — спросил я. — Давай выкладывай интригу!
— А спросил, а спросил! Не гордый, сам спросил! — затараторил Петенька, скалясь еще шире и кривее. — Словно ночь она черна, глаза светятся, светятся — все видят! В пропасть вместе с ней! Кровь, кровь, много крови! Мясо горит, как солома…
— Да кто она?! — рявкнул Шварц, которому, похоже, окончательно опротивел этот спектакль.
Петенька замер. На секунду его лицо поменяло выражение, стало хищным, жестким. Показалось — кто-то другой взглянул на меня через блеклые, словно немытые окна, глаза. Глянул — и снова спрятался, ушел вглубь.
— Смерть за тобой идет, Проповедник, — равнодушно, разом потеряв ко мне всякий интерес, пробормотал юродивый.
Его пальцы разжались, и, безвольно опустив руки, Петенька вялой тенью побрел к выходу. Он еще больше ссутулился, весь как-то осел, вроде даже меньше стал казаться. Даже как-то… бесплотнее, что ли? Словно из человека что-то вынули, какую-то внутреннюю силу, яростную сущность, оставив только оболочку, шелуху, что легкий сквозняк подхватил и понес, погнал в сторону дверей.
— Вот незадача, — конфузливо пробормотал Фридрих Францевич, протирая вспотевшую лысину клетчатым платочком, — вот нехорошо как получилось…
— Ерунда какая-то, — пожал я плечами, самому себе не решаясь признаться, что слова сумасшедшего Петеньки все же зацепили что-то во мне, оставили этакое пренеприятнейшее послевкусие.
Как будто воздуха из раскопанной могилы глотнул.
— Да нет, не ерунда, не ерунда… — пропыхтел Шварц, оглядывая замерший зал, застывшие лица водителей. Потом коротышка спохватился, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой, напоминая мне уже покинувшего зал Петеньку: — Что ж, пойдемте завтракать, молодой человек, и пусть хорошая пища прогонит все глупые мысли!
Я шагнул вслед за Фридрихом Францевичем, но меня снова окликнули:
— Погоди. Значит, это ты — Проповедник?
Да что же за день такой! Я, уже порядком раздраженный, обернулся к окликнувшему меня Михалу:
— Значит.
— Ангел говорил, что ты придешь. Что ж, — Михал медленно прищурился, словно с трудом надвигая веки на крупные глазные яблоки, и сунул мне ладонь, словно поднос протянул: — Будем знакомы. Михал Зоровиц, брат Ангела.
Так вот кого он мне напоминал! Правда, меня сбила нарочито грубая внешность Михала: на своего лощеного братца он мало походил, но было что-то общее в складках у рта, в глазах…
— Рад познакомиться, — я пожал длиннющую ладонь.
— И я рад — Михал ухмыльнулся, но тут же строго покачал головой: — Ведь это тебе я обязан своим местом: если бы ты деньги тогда не доставил в срок, Ангел не выкупил бы эту зону влияния, и я не обосновался бы в здешних краях.
Я начал что-то понимать:
— Эту гостиницу ты построил?
— Около года назад, — в голосе Михала звучала откровенная гордость. — Всегда мечтал о таком заведении: чтоб любой мог отдохнуть здесь, а потом вспоминать: «А хорошо у Михала было, а готовят-то там как!»
Я улыбнулся. Всегда приятно видеть человека, влюбленного в свое дело. Если, конечно, этот человек не маньяк.
Типа Петеньки.
Тьфу! Вот бес косорылый, засел все же в голове!
— Все вещи, необходимые тебе для дороги, уже погружены в транспорт, — стал еще серьезнее Михал. — Ребята с тобой поедут хорошие, правильные ребята: не подведут в крутой момент. Я им сказал: головой за тебя ответят, они поняли… так что не беспокойся: все пройдет нормально, хорошо пройдет. Хотя…
— Стоп, о Петеньке ни слова! — передернулся я. И тут же нарушил свой запрет: — Почему его, вообще, сюда пропускают?
Михал повел лицом, пожевал губами…
— Понятно, — вздохнул я, — обычай такой. Забобоны водителей. Ты-то ему веришь?
Хозяин гостиницы вздохнул еще тяжелее моего и развел руками.
— Михал, а кто этот Шварц? — переменил я тему, кивая на дверь, за которой исчез толстый коротышка.
— Серьезный мужик, — весомо сказал Михал и строго уставился на меня: — Ты не смотри на его вид, он давно в Братстве и человек дела. Ангел ему очень доверяет, да он и не подводил брата никогда. В вашей поездке он будет руководить: опыта и авторитета у него хватает, не сомневайся. Он что-то вроде доверенного лица при серьезных сделках. И если уж Шварц в деле — значит, все получится. Даже несмотря на Петенькину блажь.
— Ты прямо пропагандист успеха, — усмехнулся я. — Спасибо, оратор фортуны. Еще что-нибудь расскажешь?
Михал помялся, даже немного покраснел, глядя куда-то вбок.
Я последовал глазами за его взглядом и уткнулся в Маню, что сидела рядом со стойкой и умильно поглядывала на колбасы, виднеющиеся в проеме, ведущем на кухню.
— Тебя что-то беспокоит?
Михал взглянул на меня, снова перевел взгляд на Маню…
— Всегда мечтал гиверу погладить, — наконец произнес он. — Можно?
Глава 5
Кто заказывал такси до Дубровки?
Когда я вошел в четвертый номер, Шварц с видимым удовольствием откусывал от сложенного в трубочку блина. Перед толстяком, на обширном столе, стояла целая горка блинов, рядом приткнулась глубокая вазочка с красной икрой, стояли графинчики с какими-то явно алкогольсодержащими жидкостями, исходил паром кофейник, тонкие бутерброды, по-видимому с рыбой, усеивали поверхность большого фаянсового блюда…
И везде на столе — пиалочки, соусницы, розетки… с грибами, мясными и сырными закусками, еще чем-то непонятным, но очень аппетитным…
Поделиться книгой: