Помоги проекту - поделись книгой:
В темном коридоре высокий флотский офицер смотрел в окно. Услышав скрип двери, он быстро повернулся.
– Товарищ Рябинин?
– Да, я Рябинин.
Офицер приложил руку к фуражке:
– Контр-адмирал Сайманов просит вас быть у главного капитана флотилии Дементьева.
– Да-а… Но совещание…
– Дементьев ждет вас тоже.
– Добро, – ответил Рябинин.
У подъезда стоял маленький горбатый «виллис». Они сели в кабину, и шофер, захлопнув дверцу, взялся за руль. Подскакивая на ухабах, «виллис» с разгона влетел в извилистые переулки. Узкие щели фар выхватывали из тьмы углы зданий, решетки палисадников, голые деревья на бульваре.
Держась за сиденье, Рябинин спросил:
– Вы не знаете, зачем меня вызывают?
Адъютант ничего не ответил.
«Виллис» остановился у здания управления флотилии. И хотя Прохор Николаевич понимал, что сейчас в его службе произойдет какое-то большое изменение (иначе бы его не вызвали в неурочное время), он оставался по-прежнему невозмутимым и спокойным. Три десятка лет из сорока двух, проведенные в постоянной борьбе с океанской стихией, приучили его относиться ко всем неожиданностям стойко и осмотрительно.
Через минуту Рябинин уже стоял на пороге кабинета главного капитана.
Два массивных стола, обтянутых зеленым сукном, составляли широкую букву «Т». Прохор Николаевич почему-то вспомнил, что знак «Т» по штормовому коду означает ветер до восьми баллов, и капитан «Аскольда», как-то сразу внутренне подтянувшись, приготовился встретить этот сильный ветер.
У стола сидели два человека: один из них – главный капитан рыболовной флотилии Дементьев, а другой – пожилой военный моряк с почти квадратными плечами, на которых тусклым золотом поблескивали адмиральские погоны.
Увидев Рябинина, контр-адмирал встал и, прищурив глаза, внимательно посмотрел на него.
– Вы капитан «Аскольда», – не то спрашивая, не то утверждая, сказал он певучим баритоном. – Читал не раз о вашем траулере в «Полярной правде», а вот видеть не приходилось… Что ж, капитан, до сих пор вы делали большое дело, а теперь будете делать еще большее!
И уже голосом, каким читают на корабле приказы – ровным и твердым, – добавил:
– Имеется приказ Военного совета Северного флота о переводе вашего траулера «Аскольд» в состав действующих военных кораблей.
– Есть! – коротко ответил Рябинин, слегка кивнув головой.
– Командир любого военного корабля, – продолжал контр-адмирал, – должен обладать достоинствами искусного рыболова и предприимчивого следопыта, хладнокровием невозмутимого моряка, здравым смыслом делового человека и если хотите, то даже пылким воображением романиста… Все эти качества мы нашли в вас, товарищ Рябинин. И не только в вас, но и в команде вашего траулера!
Контр-адмирал подал широкую теплую ладонь:
– Ну что ж, давайте познакомимся как следует. Служить нам придется вместе. Начальник Водного района контр-адмирал Сайманов Игнат Тимофеевич.
Капитан «Аскольда» тряхнул протянутую ему руку:
– Рябинин Прохор Николаевич.
– Вот и хорошо, товарищ Рябинин. Только уже надо добавлять: «Командир патрульного судна “Аскольд”».
– Есть!
– Теперь давайте поговорим о деле. Это будет не решающий разговор, но мне все-таки хотелось бы для себя и для вас уяснить несколько вопросов. Траулер «Аскольд» переходит в состав военного флота. Со всем оборудованием и со всей командой, исключая лиц, которые по своему возрасту не подходят к строевой службе. Есть такие?
– Есть, товарищ контр-адмирал.
– Кто?
– Боцман Мацута.
Сайманов недовольно потер переносицу.
– Вот это плохо… И хороший боцман?
– Боцман первостатейный.
– Хм!.. Первостатейный, говорите… Жаль, жаль! Хороших боцманов мало. Но все равно, придется вашего Мацуту списать на берег, а на его место подготовить другого.
– Есть, товарищ контр-адмирал.
– Завтра поставите «Аскольд» в док для переоборудования под военный корабль. На днях пришлем вам кадрового офицера в помощники. За обучением команды военному искусству – именно искусству! – будут следить флагманские специалисты. Корабль примет от вас военно-морская комиссия. Но… тут маленькое «но». Комиссия, как учит опыт, не имеет ни тела, чтобы быть избитой, и не имеет души, чтобы быть проклятой. Выражаясь проще, воевать предстоит не комиссии, а вам, и тут нужен ваш опытный глаз, товарищ Рябинин…
Когда они закончили разговор, к ним подошел главный капитан флотилии.
Рябинин только сейчас заметил, что капитан уже стар, и тут же удивился, почему не замечал этого раньше, все десять лет до этого дня.
Дементьев по-отечески сурово и нежно взял Рябинина за руку:
– Прохор Николаевич, я всегда гордился вами как водителем лучшего корабля. А сейчас горжусь еще больше. Я не скрываю – что и говорить! – мне жалко отпускать вас из флотилии, но я знаю: вы и в рядах военного флота будете…
– Первым, – тихо подсказал контр-адмирал, улыбнувшись.
– Я не то хотел сказать, но пусть будет так!
Когда Рябинин вышел из управления, со стороны океана дул влажный леденящий ветер. Воя на перекрестках улиц, он перелезал через хребты сопок и уходил кружить в тундру. Где-то далеко-далеко гудели сирены кораблей.
Капитан «Аскольда» стоял на крыльце, нахлобучив на глаза фуражку и подняв воротник видавшего виды рыжего пальто. Часто вспыхивающая трубка озаряла его лицо с прикрытыми от ветра глазами, впалые щеки и плотно сжатые твердые губы.
Он долго стоял так, не двигаясь, потом спрыгнул с крыльца и, зашагав по улице, свернул в пустынный темный переулок. Переулок наклонно уходил к заливу, и ветер теперь бил прямо в лицо, выдувая из трубки искры, захватывая дыхание.
Это был ветер Студеного моря, ветер штормового ненастья, ветер тревог и странствий – ветер его моряцкой зрелости. И капитан, распахнув пальто, шел навстречу ему – ветру третьей военной осени…
На берегу – в гостях
Возвращаясь с совещания, она шла по темной кривой улочке, когда кто-то взял ее за локоть и выхватил из руки сверток с книгами. Ирина Павловна резко обернулась и облегченно вздохнула:
– Боже мой, как ты меня напугал! Разве так можно?..
Перед ней стоял высокий худощавый человек в широком меховом костюме, какие носят погонщики собак – каюры. Но капюшон был откинут назад, и лихая флотская фуражка сверкала новенькой эмблемой. На лице офицера – энергичном смугловатом лице кавказского горца – резко выделялся большой нос и острый, упрямо выдвинутый вперед подбородок.
– Прости, Иринушка, – сказал он, раскатисто произнося букву «р». – Но я так рад, так рад тебя видеть…
– А я никак не ожидала тебя встретить, – призналась Рябинина. – Мы все думали, что ты еще лежишь в госпитале.
– Пустяки! – неожиданно весело отмахнулся старший лейтенант. – Рана оказалась ерундовой, и я уже был в море… Сейчас в море так хорошо, так хорошо, Иринушка! Вах…
Офицер говорил скороговоркой, с сильно заметным кавказским акцентом.
– Ну как же здоров, если еще хромаешь! – возразила Ирина, беря его под руку. – Кстати, ты чего же скромничаешь? – Она бесцеремонно распахнула на его груди куртку, показала пальцем на один из орденов. – Этот? – спросила она.
– Да, – кивнул он, – этот. Только вчера получил.
– Ну поздравляю. – Рябинина дружески чмокнула его в щеку и со смехом фыркнула: – Боже мой, как ты надушен, словно девчонка!
– Я люблю приятные запахи, – смутился офицер.
Этот офицер, командир «морского охотника № 216», которого звали Вахтангом Беридзе, был давнишним другом семейства Рябининых. Дружба их началась еще до войны, когда в одном из рейсов на «Аскольде» отравились консервами несколько матросов; это случилось вдали от берегов, и «охотник» Вахтанг Беридзе на полных оборотах прилетел на помощь рыбакам, – именно с тех пор офицер и стал своим человеком в семье капитана.
Бережно поддерживая женщину за локоть, Вахтанг Беридзе с увлечением рассказывал:
– Знаешь, в госпитале была такая тощища, что я от безделья, кажется, опять влюбился. Но опять не везет – она не знала, что я встречусь ей в жизни, и уже успела выйти замуж. И муж у нее – такой сопливый мальчишка. Сержант-механик с аэродрома. Я перед ним как «витязь в тигровой шкуре»…
– Вахтанг! – смеялась Ирина. – Ты влюбляешься во всех. Ради бога, не влюбись в меня.
– В тебя я тоже был влюблен, но – тайно. Ты об этом, Иринушка, даже не догадывалась… И вот, знаешь, – продолжал Беридзе, – от скуки я снова накинулся на английский язык. Все время штудировал одну книжку. Поверишь – даже без словаря…
Они уже подходили к дому, и он заговорил поспешно:
– Эта книга о парусном искусстве… Когда-то, очень и очень давно, человек впервые укрепил над своим челноком камышовую подстилку, а может быть, шкуру убитого им зверя. Челн двинулся быстрее, и дикарь, наверное, закричал от радости. Вот так-то, Иринушка, родилось в этом мире парусное ремесло. Вечная борьба со стихией рождала сильных и смелых людей. Очень много их погибало, но на смену им шли другие – такие же отчаянные и злые. В море всегда человеку было лучше, нежели на берегу. И вот наступил век паруса – золотой век паруса. Ты представляешь, Иринушка, кусок грубой заштопанной материи – и вот эта тряпка двигает корабли, торговлю, цивилизацию…
– Ты романтик, – остановила его Рябинина. – Пойдем домой, мне стало холодно…
Звонок приглушенно прозвучал в глубине квартиры. И вот хлопнула дальняя дверь – едва слышно, другая – ближняя – громче, раздался топот бегущих ног и наконец звонкий юношеский голос спросил:
– Кто?
– Это я, Сережка, открывай! Мы с Вахтангом…
Сын обнял ее на пороге. Но, заглянув через плечо офицера на лестницу, разочарованно протянул:
– А где же отец?
– А что, разве его еще нет? Я думала, он уже дома.
– И не приходил.
– Странно. – Ирина Павловна слегка нахмурилась. – Его куда-то вызвали с совещания и… Ну-ка, дай мне на тебя опереться, – она стала стаскивать боты. – И он больше не вернулся. Наверное, сейчас придет.
Сергей подхватил сверток, и они прошли в полутемную столовую.
– А ну! Дай я на тебя посмотрю… Боже мой, как ты растешь, Сережка! А это что за новость? Никак усы?
Мать засмеялась, а сын смущенно провел рукой по верхней губе, покрытой золотистым пухом. Он стоял перед ней в грубой матросской голландке навыпуск, в вырезе которой виднелась не по годам сильная грудь спортсмена. Засученные по локоть рукава обнажали руки широкой кости, обещавшие быть такими же крепкими, как у отца.
– Ведь я скоро паспорт получу, – сказал Сережка и, потрогав сверток, деловито осведомился: – Книги?
– Да. Хочешь – посмотри…
Вахтанг, взяв книгу, уединился в угол, рассматривая эту книгу почти с благоговением. Сережка же – наоборот – кое-как перелистал книжку и тут же отшвырнул ее. Он уважал и любил свою мать, но к профессии ее относился почти с равнодушием; море в его воображении всегда оставалось просто морем, где люди совершают чудеса мужества и выносливости, но он еще не понимал, что море может быть и поприщем для науки.
– Кто-нибудь ко мне приходил?
– Нет.
– Ну, а чем ты занимаешься?
– А вот пойдем – покажу…
В комнате сына топилась печка и было душно от сизого чада. На пылающих углях стояла жестяная банка: в ней что-то плавилось. Проход от кровати до письменного стола загромождали большие тяжелые весла.
У сына была своя шлюпка, построенная отцом еще до войны, – с ней он возился все свободное время.
Вот и сейчас просверлил в вальках весел глубокие отверстия, собираясь заливать их расплавленным свинцом.
Обкладывая банку со всех сторон углями, Сережка солидно объяснял:
– Это для того, чтобы легче было грести. Вес человеческих рук, положенных на валек, равен приблизительно четырем килограммам. А мои лопасти очень тяжелые, надо уравновесить. – Он взял стамеску и молоток. – Ты посиди пока, а я сейчас лунки изнутри расширю, чтобы свинец не выпал, когда остынет.
– Ладно, Сережка!
Юноша ловко орудовал стамеской, вылущивая со дна просверленных отверстий курчавую стружку. При каждом ударе молотка на его лбу прыгал жесткий чуб русых волос, и лицо становилось сосредоточенным, напряженным.
Разглядывая сына, Ирина Павловна думала:
«Вылитый отец: лоб, глаза и даже губы те же – тонкие, твердые… Видно, будет такой же упрямый и сильный…»
Сережка залил свинцом отверстия в веслах, и дерево теперь шипело и потрескивало, обжигаемое изнутри расплавленным металлом.
Стараясь не хромать, Вахтанг тем временем сходил в прихожую, достал из карманов кухлянки два матово-оранжевых апельсина:
– Это вот тебе, Иринушка, а это вот тебе, Сережка. Как видите, я вас не забываю.
Поделиться книгой: