Помоги проекту - поделись книгой:
Алика била нервная дрожь. Мирончик с берега смотрел напряженно, стараясь не дышать и не спугнуть рыбацкую удачу.
Новый всплеск – вокруг насадки на багре. Силурус – в двух шагах. Он скользит из глубины к поверхности, обводит добычу пристальным взглядом мертвых немигающих глаз-бусин. Вдали над горизонтом прогрохотал вестник идущей на жаркую хмарь лета грозы…
– Давай, давай! – умоляюще шепчет Алан, сжимая багор, как копье. Силурус голоден – но он не торопится, он выжидает чего-то с дьявольской для хладнокровного гада сообразительностью. Вчерашний удар Аликовским багром его чему-то научил, он стал опасаться людей, которых прежде презирал.
Плеск, круги… Сом кружит, но не клюет…
– Давай, давай… Ты самая большая удача в моей жизни, Силурус, не подводи…
«Самая большая удача, – думает Мезенцов. – Первый звоночек неотступной меланхолии, первая гнильца по краю души, которая поползет плесенью к сердцу, удушая, мешая жить…»
Трудно точно сказать, но к 1984 году, к «Солнечной эре Черненко», у Алана уже лежало в разных городах на разных сберкнижках несколько сотен тысяч полновесных советских рублей. Он уже не считал это удачей.
Если может человека подломить победа – то не пиррова, а наоборот, легчайшая, «за неявкой противника». Для Алана такой победой стал выпуск небольшой грампластинки, черного винилового диска в серой обложке «Биттлз». Это был первый и последний в СССР выпуск ливерпульской группы, который Алан вначале пробил через редакцию «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», а потом скорифанил на Ташкентском заводе грампластинок. Алан очень презрительно относился к творчеству битлов, называл его «кошачьим мяуканьем для быдла». Но уже входили в моду всякие авторские права, и с самими битлами Алан связываться не хотел: вместо ливерпульцев промяукала несколько их песен малоизвестная, вскоре канувшая в лету, московская джазовая группешка.
Алан ждал успеха. Но все-таки не такого. Торговли в принципе и не было – был глухой маркетинговый пук, в один день безвольно дохнувший на прилавки советской торговли – и пластинок не стало. Они исчезли, растворились в воздухе, моментально растаяли, словно не из черного совкового стратегического винила были, а из сигаретного дыма.
Алан, загоревший в огнедышащей Ташкентской чиле (сорок самых жарких дней Узбекистана, когда все живое прячется в тени, и бежит через солнцепек перебежками, сдерживая дыхание), вконец коррумпированный востоком, с оттопыренными от наличности карманами, казался унылым и тусклым, как выгоревшая на солнце картинка. Стертым пятаком он пришел в ресторан, где его ждал Мезенцов с поздравлениями.
Алик знал, что Голубцов недоволен успехами «Биттлз». Что одной рукой загребая бакшиш, другой Алан крестится, помня, что Леннон заявил в интервью: «Ради успеха я заложил душу дьяволу».
Мезенцов ожидал громоподобного Алановского мата, огней и молний в тупую, скотскую толпу, жрущую что попало. Но Алан был тихий, как после леченого запоя, и скромный. Заказал почему-то жареную картошку, и долго торговался с официантом, чтобы жарили не на сливочном масле, а на растительном.
– Я не хочу, Алик, очень жирно у них, пусть подсолнечного нальют, я по нему соскучился… – бормотал Голубцов, сминая в руке даровой ресторанный кусочек хлеба.
– Коньячку? За твой успех? Родного «Арарату»? – предложил Алик.
– А, да, успех… – саркастически скривился Алан. – Народ наш как всегда неподражаемо умен, беспросветно проницателен и чертовски дееспособен… Я думаю, надо бы запретить ему пользоваться ножами, бритвами и ножницами, как в дурдоме, по причине крайней, чрезвычайной дееспособности…
Пришел официант, заявить, что постного масла в ассортименте нет, и что картошку можно поджарить только на сливочном. Для Алана это значило чего-то больше, чем мог услышать и почуять душой Алик Мезенцов, потому что легкая судорога пробежала по растрескавшемуся под солнцем усталому лицу Голубцова. Тогда то впервые Алик и задумался: да, вот так выглядит воспетая сопроматом «усталость металла» – то состояние, когда сталь, всегда бесстрастная и безупречная, готова изойти в крошево.
– А если я не хочу-таки на сливочном! – тихо, но с рычащей угрозой начал заводиться Алан. – А если у меня печень заболела? Может у человека печень заболеть, я вас спрашиваю?! Дайте немедленно жалобную книгу, потому что не может не быть у вас гребаной бутылки гребаного растительного масла!!!
– Тише, тише! – потянул Алик друга за рукав. – Ты чего развоевался?!
Официант ушел, пообещав разобраться с проблемой.
– С ними только так… – ворчал Алан, как собака после драки. – Только так с этой сволочью…
В силе всплеска чувствовался прежний Алан – насмешник и элитарист до мозга костей, тот, что получив от официанта мелочь на сдачу, намеренно ронял монетку под стол, а потом поджигал свернутый трубочкой четвертной, светил официанту под скатерть:
– Ну-ка, подбери свои чаевые…
Но задача, которую решал теперь Алан – нелепая задача по получению жареной картошки на постном масле – казалась Мезенцову иной, из иного мира, иной системы координат.
Постное масло нашлось. Картошку пожарили и подали капризному клиенту вместе со счетом на 8 копеек. Алан долго, мутными от коньяка глазами вглядывался в счет…
– Как тебе нравится, Алик?! Бегать, работать, грызть жизнь и все углы, продавать, предавать… Ради того, чтобы узнать однажды, что твое единственное искреннее желание стоило 8 копеек…
– Се ля ви… – развел руками Мезенцов. Он тоже порядочно подустал от жизни и не желал спорить с другом с позиций оптимизма.
– Я всегда говорил – помнишь?! – что в совдепии незачем иметь большие деньги… Тут просто нечего на них купить… Но теперь я стою на пороге великого и ужасного открытия! Помотавшись по загранкам, я начинаю понимать… хм… что большие деньги вообще не нужны… Нигде… По мере расширения личного таксопарка понимаешь, что ехать некуда и незачем…
Теперь Алан обрел себя в поимке большого сома. Алик понимал его чувства: когда черная меланхолия, гниль и плесень, съедающие душу с краю до оселка, слишком разъели твою ткань, простое и естественное дело может их не то, чтобы соскрести, но как-то заморозить…
Ночь стояла поистине Вагнеровская: с громом литавр неба, с хохотом валькирий под облаками, с плещущим чудовищем в заводи. Гроза, пышная летняя гроза надвигалась на мир Кувшинки, истомленный многодневной безветренной жарой. Все – и земля, и камни, и бревенчатые срубы пансионата напряглись в ожидании расправы небес.
Грянули раскаты грома прямо над головой, небо раскололось сине-багровыми трещинами молний, хлынули первые струи, погрузившие все в причудливую, полуводяную смесь, совместившие омуты и берега толстыми нитями единородной среды.
– О, ё! – заорал Лека, побежав спасать стремительно мокнущий кассетник «Электроника».
Иглы теплого дождя вонзались в травы с шорохом, в тела с гулом, в воды – с плеском и бульканьем. Возбужденный буйством стихий Алан сверкал сквозь ночь глазами и орал сквозь невообразимый шум ливня какую-то оперную арию.
– Папа! Папа! Смотри! – закричал Мирончик.
Глядя по направлению его пальчика, Мезенцов увидел фантасмагорию грозы: Силурус, как и положено сомовьей породе, в пору грозы сошел с ума. Невелик умишко у перерослого размеры головастика, а все же сообщал ему лет за сто основы здравомыслия. Но гроза, её шум и внешняя катастрофичность, непостижимая энергия природы, заложенная в её свершение – заставляют сомов утрачивать и осторожность, и опыт.
Силурус танцевал свой танец смерти, почти выпрыгивая из вод, бурно шлепаясь боком в изрытую оспинами дождя стихию, извиваясь и корчась в немыслимой страсти и немыслимом жоре, нападающем на сомов в грозу.
– Килограммов на сто потянет! – восторженно проорал Алан, и лицо его, с ручейками сбегающей с волос воды, сияло нимбами счастья…
В прыжке, внезапно, Силурус подхватил дохлого зловонного поросенка на багре. Требовалась немыслимая сноровка рыбака, чтобы вот так, без гибкого удилища и лески осуществить подсечку – но Алану это удалось.
Зазубренный крюк багра пробил нёбо Силуруса, прочно застряв над верхней губой.
– Держи! Держи! – вопил Алан, которого сом легко, как тряпичную куклу, выдернул с отстоянного места и потащил на глубину. Тут древко багра подхватил Мезенцов. Ринулся было на помощь Мирончик – но отец жестом отогнал мальца: мало ли что тут может случиться?
Но и вдвоем, толча ногами тину, вздымая буруны брызг и пузырьков, Алан и Алик не могли удержать Силуруса, неумолимо уходившего под родные донные коряги.
– Лека! Быстрее! Лека! Уйдет!
Лека тоже подоспел, как та мышка в сказке про репку. Тянут-потянут, а вытянуть не могут. Трое здоровых мужиков смогли лишь задержать могучую рыбу в её порыве на глубину, но не переменить вектор движения.
Наступило странное, как в революцию пятого года, равновесие сил: Силурус не мог уйти, а рыбаки – вытащить его.
– Мирон! Мирон! – первым сорвался на фальцет Алан. – Ну дерни тоже! Помоги!
– Мирон! – умолял Лека, отфыркиваясь под струями дождя, отбрасывая радужные брызги. – В воду! Помоги!
Мирончик застыл на берегу, как охотничья собака в стойке – и ждал слова отца. Отец не то, чтобы сказал – чуть-чуть кивнул – и он, поднимая тучи брызг, со всех ног ринулся с берега в воду.
Дедка за репку, бабка за дедку…
Тут наступил коренной перелом – и дебелая туша слизистой голокожей рыбы медленно, но с нарастающим ускорением поползла из воды к берегу. Как гвоздь из доски, сом выходил с натугой, с кряхтением и сопением. Алан очень боялся, что соскочит крюк с багра, но там был подбит и загнут гвоздик – так что обошлось.
Еле-еле Силурус, дух здешних вод, злой бог местных лягушек, был выволочен на траву, где ещё долго трепыхался и разевал губастый рот, поднимал башку с неопрятной «бородой» мерзких отростков. Рыбаки в изнеможении повалились вокруг кто где смог и почти час отдыхали, отлаживали сорванное в борьбе дыхание.
Матерый хищник сам попал другим хищникам на обед. С утра у берега собралась толпа зевак – посмотреть-подивиться. Сома подтянули на вес через ветку ольхи, и в вертикальном положении он был ростом с Леку. Алик оказался даже немного ниже.
– Ого-го! – гомонили зеваки – Это же монстр! Он же мог и купальщика заглотить! А мы и не знали! Это ж надо?! Ты посмотри, какое чудище! Неужели здешний?! Быть не может, чтобы здесь такие здоровые водились!!!
– А чего вы хотите! – со счастливым видом знатока объяснял Алан. – Сомы и по триста кило, и по полтонны могут вырастать. Наш по сравнению с прежними – ещё недомерок! Такие бывали сомы в девятнадцатом веке! Телят с водопоя на дно утаскивали!
– А пасть-то, пасть-то, глянь! Как пещера! И какие все-таки зубешки мерзкие – маленькие, кривенькие…
– Зато смотри сколько! Наверное, с тысячу!
Пришел почему-то грустный завхоз.
– Ваша утка отомщена! – помпезно заявил ему Лека.
– Зря Вы так… – поморщился, словно от больного зуба, завхоз, единственный, кто не оценил рыбацкого подвига. – Он тут наверное, лет сто жил… Людей к нам заманивал… Без него все хозяйство в Кувшинке загнется…
«Все, к чему ты прикасаешься, обращается или в смерть или в говно!» – великий афоризм бывшей жены Алика. Как не крути – женщину не обманешь…
С того самого дня, как убили Силуруса, дела в Кувшинке пошли не ахти. Вначале какие-то эпидемии, типа сальмонеллеза, нанесли первый удар по привлекательности пансионата. Потом, в начале девяностых, он разорился, был несколько раз перекуплен, а в итоге сгорел.
Старого шашлычника Гурама у развилки дорог, открывшего свой кооператив при Горбачеве, в 1992 году убили рэкетиры. Завхоз спился и повесился на бельевом складе. Завсегдатай «Кувшинки» Алан погиб на горячей иракской земле непонятно за что и зачем, и стал резиновой маской в западных супермаркетах. Там, где болтаются на крючках все великие или отвратительные люди. Пустые и искусственные лики, словно снятые скальпы – Горбачева и Черчилля, Буша и Саддама, Джека Потрошителя и Алана – они висят в назидание современникам и потомкам, как прикрытие для новых грабителей и маньяков…
Получается, что в соответствии с социальной алгеброй Светланы Мезенцовой, Кувшинка вначале превратилась в говно (когда стали её перепродавать, обогащая спекулянтов), а потом и в смерть. Оказывается, Мезенцов обладал волшебной способностью преодолеть последнее «или-или», и совершить Гиннеса достойный рекорд совмещения говна со смертью.
Это очень много значило, граничило с чудом, потому что говно, как философская категория, всегда было живо, до омерзения живенько, и могло атрибутировать только живую жизнь живчиков.
Кончится ли когда-нибудь эта «Ностальжи»?!
Сигарета дотлела в пальцах до середины. Руки у Мезенцова по-прежнему твердые, не дрожат: длинный пепельный столбец нарастает в длину – но пока держится, не осыпаясь…
Сигарета, к которой Мидас-Мезенцов прикасался, никогда не превращалась в говно. Наверное, оттого, что Виталий Николаевич курил только дорогие сигареты. Но она исправно, трубочка за трубочкой, отправлялась в смерть, усыпая пеплом берега Стикса и обдавая ароматами дорогого табака старика-Харона.
Дождь, дождь над Берлином, тучи заволокли все небо тевтонской берлоги. Если Лека идет пешком, то наверняка весь промокнет. Или такси возьмет? Нет, он жмот, он, небось, сядет на трамвай, а потом по мальчишески побежит от остановки, прикрывая голову задранным пиджаком…
«Des berlinen kaint» «И снова о русской мафии…»
Вчера, в берлинском ресторане «Гроссэгер» произошла очередная кровавая драма, связанная с разборками преступников из России. Неизвестный в резиновой маске в упор расстрелял за столиком известного русского предпринимателя Олега Горелова и крупного московского чиновника Виталия Мезенцова.
Причины такого драматического события в настоящее время выясняются полицией, но представители общественности Берлина в один голос заявляют: русской мафии, сделавшей всех заложниками в своих игрищах, пора жестко и решительно положить конец!
Российское посольство устранилось от комментариев инцидента в «Гроссэгере». Очевидно, какая-то группировка русской преступности была недовольна распределением преимущественных квот по рыболовству в русских территориальных водах, и устранила сразу как источник, так и получателя квот. Почему и с какой целью Виталий Мезенцов и Олег Горелов приехали в Берлин и как они были заманены в «Гроссэгер», также отсается неизвестным.
В этот последний миг, за секунду до смерти, он не поверил своим глазам: к их столику приближался третий, тот, кого они с Лекой собрались тут поминать! К ним по ресторанному залу приближался Алан Голубцов…
Только когда в неестественно замедленном режиме «Алан» поднял руку, и в ней засквозила черная дыра пистолетного ствола, Виталий Николаевич понял, что это резиновая американская маска Алана…
Грохот выстрела потряс тихий «Гроссэгер». Люди закричали и грушами повалились под столики. Недожевавший и недоговоривший Лека чуть выпучил глаза, падая, как пьяный, в тарелку простреленной головой. Он так и не успел ничего увидеть, ничего понять.
Мезенцов мог больше. Он был вторым в сегодняшнем меню у смерти. Он мог видеть бешеные глаза незнакомца в прорезях резиновой маски, до боли похожей на родное лицо. Успел привстать и нащупать в кармане легендарную отвертку, отвинтившую в России не одну жизнь. Как настоящий кшатрий, он собирался продать жизнь как можно дороже, собирался атаковать, пробить врага отверткой глубоко в ухо…
Пистолет синевато курился после выстрела. Сизо дымила и недокуренная сигарета в пепельнице.
– Почему так, Господи? – спросил Мезенцов.
Это был вопрос не о смерти. Смерть он давно ждал и давно заслужил ее. Вопрос касался деталей: почему Господь прислал Алана? Сюда? Почему в Берлине? Почему в день памяти друга?
Лязгнул отскакивающий затвор – и желтобрюхая пуля вырвалась на оперативный простор. Мгновение – и Мезенцов почувствовал острый и колкий удар со вкусом гнильцы. Такой вкус стоял под дыхом, когда он начинал воровать в далекие семидесятые. Такого вкуса страха и стыда он потом долго не ощущал…
С грохотом упал стул, с которого Виталий Николаевич привстал – грузное тело старика ушло следом, широко, задев соседний столик, распластавшись на полу.
Убийца в маске Алана подошел к Мезенцову и произвел контрольный выстрел в голову. Потом, никем не преследуемый, ушел.
Отвертка из руки Виталия Николаевича откатилась очень далеко, в самый угол ресторана, словно ища своей удобной пластиковой ручке нового хозяина…
Май 2004 г.
Примечания
1
Клошар (франц., сленг) – босяк, «бомж», опустившийся люмпен.
2
Арктида – гипотетический материк, располагавшийся в Северном Ледовитом океане и населённый древними ариями; после его гибели часть спасшихся арийских племен расселилась по всей Евразии.
3
«Оперативник-крышевик» – разведчик, работающий под прикрытием, по линии какой-либо официальной гражданской организации (орган СМИ, МИД и т. д.).
4
СВР – Служба Внешней Разведки.
5
ПГУ КГБ – Первое Главное Управление Комитета Государственной Безопасности СССР.
6
Поделиться книгой: