Помоги проекту - поделись книгой:
– Куда поедем?
Алик остолбенел. Он был горазд пошутить с корешами – но дело зашло слишком далеко. Глядя на его обалдевшую физиономию, Лека и Алан презрительно зашумели:
– Алик, не дури! Открой даме дверцу!
– Алик! Ты избран из лучших! Не дури!
– Алик! Леди ждет! Ты не джентльмен…
– Садитесь, пожалуйста… – пробормотал тушующийся Мезенцов. – Вас куда подвезти?
– Я думала – к тебе, ковбой! – засмеялась Таня. – У меня свободный вечер… Найдется вино и тортик?
Алик повез незнакомку за город, на родительскую дачу, которую друзья в шутку прозвали «Угрюм-холлом». Они некоторое время ехали сзади, размахивали из окошек руками, пытались клаксонами машин сыграть вальс Мендельсона. Наконец, Алик набрал в легкие побольше воздуха и, высунувшись из машины чуть ли не наполовину, рискуя потерять управление, проорал кортежу:
– Пошли вон, мудаки!!!
Друзья не обиделись – понимающе развели грабли, «попердели» губами – «без балды, браток!» – и развернули свой транспорт от греха подальше.
Алик, кандидат медицинских наук, завотделом КРК ВЛКСМ, редактор-составитель серии «Флагман фантастики» – и Таня Лузина, девушка широких взглядов, секретарь-машинистка партийного машбюро, юная лимитчица из далекого маленького и глухого городишки.
– Живут же люди! – присвистнула Таня, входя в «Угрюм-холл» и осматриваясь по сторонам. – Мезенцов (они уже успели познакомится) – ты не кандидат! Ты целый доктор! И может даже, академик! Слушай, камин, картины, венские стулья… Лосиная голова и сабли на стене… тут, часом, не кино про красивую жизнь снимают?!
– Это все ещё от деда… – растерянно приборматывал небалованный женским вниманием Алик. – Стулья немецкие, трофейные, из Бабельсберга… Дед был полковником, ему целый вагон к вывозу полагался… Так Сталин распорядился… тогда… А картины, видишь, специфические – Маркс, Энгельс, Ленин… Плеханов вон, зачем-то… Сталин тоже был… Мама сняла, боялась очень… А лося отец сам… вот… убил, значит, и чучело закуклил, и повесил, моль-то разводить…
– А камин вручили тетке прилюдно за ударный мартен! Ладно, Аля, не оправдывайся, живешь – и живи хорошо, я тебе не народный контроль…
– Камин газовый. – зачем-то сообщил Алик. – Там газ подведен, и пламя поэтому синее… Не очень красиво…
– Но романтично! – она артистично обвила рукой шею Алика и шепнула на ушко игриво:
– Дурачок, когда идешь налево, обручальное кольцо с пальца снимать полагается…
Мезенцов растерялся и не нашел ничего лучше, чем начать стаскивать кольцо.
– Не при даме! – мягко удержала его Лузина. – Сейчас оставь, так даже пикантнее…
Старшему сыну, Мирону Витальевичу, отец доверял вполне. Он был плоть от плоти Мезенцовых, статный и красивый, как гусарский офицер. Пошел по финансовой линии и возглавил (не без помощи отца, конечно) инвестиционную компанию. Он умело играл на рынке ценных бумаг, продавал и покупал акции, владел солидной недвижимостью.
Сын боготворил отца. Однажды, когда Виталий Николаевич совсем было собрался умирать от панкреатита, Мирон бросил все дела и прилетел через две тысячи километров с Гибралтара. Он ворвался в комнату, раскидав охрану, и бросился к изголовью.
– Папа! Что это?! Почему ты не вызвал врача?! Я не понимаю… Какое лекарство тебе купить? Только не говори, что умираешь – папа, это… Уйдите, нам пока не нужен священник! Отец не умрет, уходите…
– Не шуми, сынок! – попросил Мезенцов-старший, обнимая голову сына пергаментной рукой. – Хорошо, что ты приехал… Но я хочу, чтобы ты ушел в гостиную… То, что мне придется рассказать – не для твоих ушей, Мирон… Уходи… Что ты стоишь? Я приказываю – у меня осталось мало сил, а мне надо закончить…
Мирон ушел. Он привык слушать отца во всем. Но на пороге не выдержал – и как-то по-детски заскулил, заплакал, будто котенок над трупом хозяйки…
Может быть, это сыновнее искреннее заступничество перед Богом было Алику Мезенцову зачтено, и необратимый, казалось бы, распад организма вдруг потек в обратную сторону. Получилось в итоге конфузно: помирал – и выздоровел, вроде как притворялся, миндальничал…
– Ему не надо этого слушать… – просипел Виталий Николаевич. – Довольно ему и того, что он знает… А вы слушайте до конца, и ничего не пропустите, батюшка! Я опускаю много мелочей, но есть такие мелочи, которые очень важны… Поэтому не думайте, что я несу какую-то блажь… В тот день я был очень счастлив. Мы пили вино и танцевали под тихую музыку, потом я отвел Таню в спальню и… никогда мне не было так хорошо, батюшка! Женщины в постели чаще всего – полено… А она была самой тьмой приникающей и теплой, она обволакивала… Вы знаете, что такое «минет», отец Евлампий? Не знаете? Ну и ваше счастье… Советские женщины тогда тоже ни хрена не знали, даже предположить не могли… А она знала и умела… В общем, в задницу все эти подробности, вы лицо духовное, и значение в них только одно: она меня взяла изнутри… Не просто за яйца, как бывает, а именно за сердце, тонкой рукой с коротко стриженными ногтями… Она тогда не могла позволить себе маникюр, она же сидела в машинистках и набирала всякие тексты…
Мы встречались один-два раза в неделю, и она всякий раз рассказывала много интересного. Ведь тексты-то печатались непростые, полные если не государственных, то служебно-карьерных тайн. Я многое уяснил для себя в раскладах нашей партийной верхушки… А однажды она пришла заплаканная… Да, я помню это, как сейчас… Вся зареванная пришла и протягивает мне листочек бумаги…
Тогда к ним электрические машинки «Ятрань» установили. Текст стал ровнее, бумагу насквозь литеры не пробивали. Казалось, что этот гудящий агрегат – чудо техники. Не напрягаясь, не тратя сил – нажал кнопочку – и буква уже на бумаге. Вообще-то у неё были очень сильные руки: она и на механических печатных машинках много поработала.
Но тот листочек она напечатала на «Ятрани». Да, ровным таким густым шрифтом, я хорошо запомнил почерк «Ятраней» по работе…
Это был листок под копирку. Запрос на меня, грешного. И четкий, жестокий, холодный ответ – как будто из-под рентгена меня вытащили. Я-то грешным делом думал, что умело маскируюсь, что скрываю свои чувства, что я сфинкс для начальства – а про меня, оказывается, знали все.
Руки Мезенцова дрожали. В висках колотились кровяные молоточки. Он не должен был увидеть эту бумагу, но и то, что он её увидел, мало что меняло: это был приговор карьере, а карьера казалась Мезенцову тогда смыслом всей жизни.
«Мезенцов Виталий Николаевич. Из семьи служащих. Отец и мать – сотрудники КГБ… Семейная генетическая склонность к садизму и насилию в настоящее время латентна… Карьерист… Основа мировоззрения – цинизм… Страдает приступами черной меланхолии… Склонность к суициду…»
Алик посчитал тогда, что все кончено, что он, как агент, засыпался, и возврата к успеху не будет. Алик думал, что теперь его ждет малоответственная работа на самых гнилых участках партстроительства. В этом его слезами поддерживала Таня, уверенная, что блестящий «папик», покровитель и толкач блестяще же провалился на подмостках реального социализма.
Глупые, наивные сопляки! Они не знали, и не могли тогда знать, что отрицательные качества уже становятся для власти положительными, что сумма облика будет кем-то отслежена, выделена и подана в особой папке на рассмотрение.
Бумага ушла наверх. Таня ушла от Алика. Может быть, потому, что уже не могла рассчитывать на его успех, и по методу Дарвина искала нового сильного самца. А может, наоборот, потому что слишком уже привязывалась к Мезенцову, и случайная связь принимала угрожающе серьезный оборот…
Вскоре после ухода Тани Мезенцов получил вызов из Внешторга. Даже Светлана, давно и люто ненавидящая мужа, посмотрела на этот раз с уважением: с чего бы такие валютные прелести?
Друзья «раздавили» в детской песочнице под грибком бутылку «Киндзмараули» и искренне, от души, поздравили. Алик шел в рост, в непонятный рост, в неожиданный верхний штрек, находившийся далеко от прежнего ствола подъема.
Во «Внешторге» разговаривали на самых верхах, очень вежливо и бережно. Предупредили, что задание будет торговое, чрезвычайной важности, сложности и секретности. Что Алик должен сыграть ключевую роль в ответственейшей операции. И степень его свободы будет высока, но степень ответственности за злоупотребления – ещё выше. Подстраховывать будет КГБ. Вот список агентов поддержки, прослушайте их, чтобы было полное взаимопонимание. Но помните – вы главный. Вы выбираете себе офицера сопровождения, и он целиком и полностью выполняет ваши распоряжения.
В списке было 7 фамилий. В основном капитаны и майоры КГБ. Мезенцов – была не была – вписал ручкой восьмую – «О. Горелов» – и именно напротив неё поставил галочку выбора. Через пару дней ничего не понимающий Лека получил командировку в маленький западногерманский городок Гифхорн…
Командировка Алика была обставлена так, чтобы он не отвлекался на потребительские нужды и не думал о покупках. В валюте его совершенно не стесняли, пояснили, что отчет за выданную пачку долларов будет формальным. Все эти крупные купюры – «на представительские расходы». Есть и запасные паспорта на Алика и на Горелова – если нужно, используйте чужую фамилию. Наше консульство в курсе. Главная цель – предприниматель Эрнст Иоган Хок, житель Гифхорна и крупный биржевой делец…
Его звали Эрни Хоком. Смолоду он подвизался в концлагерях и душил евреев газом, а потому попал в список военных преступников. И, тем не менее, его берегли, потому что высокие люди обоих миров – Востока и Запада – могли получить от Эрни то, что нужно больше всего на свете: дополнительную жизнь.
Эрни Хок торговал человеческими органами. Никто не спрашивал его, откуда берутся почки и печени, сердца и суставы. Никто и никогда не входил в мрачный подвал тайн Эрни Хока, откуда он, как фокусник из цилиндра, доставал новые жизни для власть имущих.
Его дом в Гифхорне, в котором не раз потом гостил Мезенцов, был типичным домом богатого бюргера, с брусом фахверка, обрешечивающим стены, с сентиментальными фарфоровыми статуэтками и картинками настенных тарелок. Верхнее чердачное помещение имело круглое окно с перекрестьем рамы, словно крест сверкал над кирхой. Хок очень любил лакированную мебель – все столы в доме сверкали зеркальной полировкой, казались темными неподвижными озерами тайны. Предмет, который вы клали на такой стол, отражался в призрачном потустороннем полированном мире, искаженный и затемненный тоном лаков.
У Хока был винный погреб, выложенный диким булыжником, просторный и сумрачный, с крутыми 33 ступенями вниз, прохладный даже в летний зной. Здесь хранились на 178 стеллажах обрамленные бархатом благородной пыли бутылки Франции, Италии, Испании, рейнских виноградников. Некоторые пролежали в коллекции не один век…
Хок по роду своей деятельности не боялся ни черта ни дьявола. Пожилой человек с лоснящейся лысиной в обрамлении жидких седых волосенок, гладко выбритый и церемонно одетый, Хок носил «Вальтер» в подмышечной кобуре и крошечный дамский трехзарядный пистолетик за резинкой правого носка.
Хок не боялся полиции – она его боялась. Хок не боялся воров и бандитов – они его боялись. Одного на свете с 1944 года боялся Эрни Хок – он до смерти боялся русских. Молодому спецу «Внешторга» предстояло войти в контакт с Эрни и получить инъекции спинного мозга для омоложения дряхлеющих советских вождей. Ни у кого тогда и мысли не было, чтобы получить чудо-средство в СССР – столь чудовищной представлялась вампирическая мысль перехватить чужую жизнь.
Но – шаг сделан. То, что не рисковали получить в СССР, надеялись за валюту получить в Западной Германии. К Хоку послали гонца налаживать отношения – значит, совдепу приходит конец, понял Алик.
Бюрократическая машина сработала быстро: подлинники документов о преступлениях Эрни Хока в годы Второй Мировой войны были собраны в Архивах КГБ, Министерства Обороны, Военной Прокуратуры СССР и срочно курьерской почтой доставлены в Гифхорн.
Через день их получил сам «виновник торжества», а ещё через день он перезвонил Мезенцову в отель «Гертруда» по приложенной визитной карточке и пригласил зайти по-свойски. Хок говорил по-русски! В свое время подготовленный школой Абвера для войны с Россией, он не забыл, не утратил навык общения с «византийцами», как он называл жителей СССР.
Так Алик Мезенцов впервые вошел в «тихую гавань» старого пирата, в воды комфорта и забвения. Он был собран и напряжен, по кошачьи упруго ступая по драгоценному паркету «базилика», он понимал – визит может окончиться чем угодно, вплоть до устранения нежелательного свидетеля.
У них уже была одна на двоих большая тайна – и вскоре должна была появиться вторая. А умные люди в торгпредстве недаром говорили – у кого тайны с Хоком – у того смерть сидит за плечами…
В доме Эрни обстановка успокаивала, убаюкивала внимание своей исключительно немецкой упорядоченностью, чинной чопорностью и неким сентиментальным провинциализмом. Диваны и кресла обтянуты прохладным полосатым шелком, их полированные подлокотники красного дерева удобно ложились в ладонь. Картины фламандской школы XVII–XVIII веков с сюжетами из жизни традиционного бурга выдавали в хозяине культуртрегера и почвенника Германии.
Алик понимал, что он, как в сказке, попал в замок людоеда, но замок был далек от сказочной мрачности, развешанных черепов и скелетов на карауле. Разве что лепнина на потолке чуть отдавала сатанизмом – некие драконы, химеры, оскаленные псы щерились из-под побелки, словно замурованные в известковую скорлупу. Но в остальном – дом как дом, бизнес как бизнес…
«А может, так оно и есть? – подумал Мезенцов. – Дом как дом и бизнес как бизнес?»
В сознании произошла странная аберрация – Хок вошел в обойму бизнесменов, вместо того, чтобы выпасть из обоймы рода человеческого. Алик сидел внутри адского гнезда – и постепенно приучал себя к мысли, что все гнезда – адские.
Разговор шел неторопливо, издалека. Хок поинтересовался Россией, переменами к «свободе», потом как бы невзначай спросил у Мезенцова, что привело его в Гифхорн.
– Мне необходимо совершить определенную торговую сделку… – взял Алик быка за рога. – Особого рода сделку… С вами…
– Хм… боюсь Вас огорчить, но я уже не торгую щетиной… Я закрыл бизнес и живу на правах рантье…
– Я не интересуюсь щетиной, – тонко улыбнулся Алик, – разве что бреюсь… иногда… Нет, херр Хок, мне необходим особый товар, тот, который называют эликсиром молодости…
Старик Эрни был выдержанным человеком. Он и бровью не повел. Отхлебывал из китайской фарфоровой чашки баварский шоколад и тихонько морщился, как от зубной боли.
– Объясните, молодой человек, почему я не должен немедленно вытряхнуть Вас из своего дома?
– Если бы я был «подсадной уткой», я бы уже одел на Вас наручники… – терпеливо, как ребенку объяснял Мезенцов. – Я принес Вам гору компромата, неужели Вы думаете, херр Хок, что мне понадобилось бы подлавливать Вас на эликсире молодости? По нацистским преступлениям нет срока давности…
– Хм… – поднял Хок седую, кустистую бровь, – тогда объясните другое… почему я не должен прихлопнуть Вас, ключевого свидетеля, безотлагательно?
Русский язык в редактуре абвера был немного книжным. Он не выражал богатства образов, проносящихся за казенными, как из хрестоматии, фразами. Но суть Хок умел хорошо передать, тут уж не поспоришь.
– Потому что я представитель крупного заказчика, – разжевывал Мезенцов, – и потому что я принесу Вам, герр Эрни, хорошие деньги на блюдечке.
– На блюдечке много не уместится… – придирчиво сверил мысль со своим фарфоровым блюдцем Хок. – Но вообще-то Вы правы, я предпочитаю наличные, и терпеть не могу банковских переводов. Говорят, что банки были придуманы для удобства людей… как бы не так, хе-хе, банки всегда были людям неудобны, но они хороши для фискальных целей государства… Банк – это тот же рентген, глаз Большого Брата… Как вы относитесь к государству?
– Герр Эрни, в вашем вопросе я чувствую заданный ответ. Но я не стану подлаживаться под собеседника. Я представляю величайшую империю на планете, и я люблю её. Это может показаться Вам странным, но я правда, люблю её тяжкую поступь, её ледяное величие, металлический кимвал её голоса, звон литавр и рычание труб на её парадах… Я слишком потерт жизнью, чтобы верить в её справедливость, её доброту или прогрессивность. Но я верю в Силу – Силу, равной которой нет. Мне кажется, Вы, херр Хок должны это понимать.
– Сколько Вам лет? – прищурился (прямо-таки по-ленински) Эрни. – Вы кажетесь таким молодым…
– Это обманчиво, херр Хок. Я уже перевалил за ту черту, на которой остановили Христа. Я не могу считать себя молодым.
– Ха! ЗЗ года! Поверьте старику, вы ещё мальчик! Когда-то юный лейтенант райха Хок рассуждал именно как Вы. Но это пройдет! У каждого есть своя империя. Не каждому суждено пережить её – но у каждого есть надежда пережить империю, и увидеть её слабость и агонию…
– Я работаю для того, чтобы никто этого не увидел и не пережил. Ради этого я и приехал к Вам.
– Если Вы приехали ко мне за божественным эликсиром – за семь миль хлеб-соль хлебать (русские поговорки путались в старческой памяти Хока) – значит, Ваши боги ослабли и алчут помощи. Империя на грани – и Вы это понимаете, но не хотите открыть глаза до конца.
– Жизнь докажет, кто из нас прав, херр Хок!
Хок брал дорого. Но дряхлеющие вожди не жалели денег – и заветный контейнер был переправлен в Гамбург, на международный рейс. Лека до последнего носился по супермаркетом, собирая сомнительный товарец с яркими наклейками, а Мезенцов застыл перед отлетом в некоем ступоре, зараженный и подломленный словами Хока, как инфекцией.
Для друзей и знакомых он ещё оставался Аликом, но нечто тектонически перевернулось, не позволяя ему дальше так называть себя…
«Ностальжи»… Музыка прошлого, замкнувшегося в кольцо, песня защемленной временем души. Неужели не прошло ещё и минуты? Неужели песня не проиграна и до середины? И сколько будет обрастать деталями снежный ком ледяных, рвущих душу воспоминаний?
Мирона Витальевича Мезенцова не стало в самом расцвете сил и молодости. Его убили на лесной дороге, потому что он ездил на прекрасном джипе. Его убили дорожные мародеры, чтобы угнать «тачку» и где-то в гараже разобрать её на драгоценные запчасти…
Эту машину, ставшую причиной убийства, подарил Мирончику отец. Они давно были в разводе со Светланой, вернувшей себя даже девичью фамилию, Виталий Николаевич чувствовал себя виноватым перед сыновьями, и потому все время осыпал их подарками. Осыпание обернулось оспой: Мирон, лучший, деловой, целеустремленный – погиб из-за отцовской щедрости. Младший, Сергей – теперь уже законченный алкоголик. Жизнь при виноватом отце показалась младшему слишком легкой штукой; когда спохватились – было уже поздно…
– Все к чему ты прикасаешься, становится или смертью, или говном! – визжала Светлана, сама все чаще прикладывавшаяся к бутылке. – Господи, Мезенцов, что ты за человек?! И человек ли вообще?! Это ты убил нашего сына! Ты со своими деньгами, будь они прокляты!
Виталий Николаевич стоял перед ней, в черном траурном костюме, с черной гвоздикой в петлице – бессильно сжимал и разжимал кулаки. Он сломал тогда себе зуб: так стискивал челюсти, что зуб не выдержал и треснул, раскололся от невыносимого давления не находящей выхода ярости.
Господи, почему ты забрал красавца, гордость, гвардейца Мирона? Отличника, блестящего финансиста, удачливого и добродушного человека? Почему не эту мегеру Светку, отравившую Мезенцову жизнь, так и не ясно – за что именно? Или… прости, Господи, но почему не… другого?! Сережа, Сергей Витальевич был младше на четыре года, он был зачат как-то нелепо, когда охладевшее брачное ложе не могло вместить в себя даже тени живого чувства. Зачатие Мирона все же приходилось на некий апогей пусть остывающей, но страсти, хотя бы животной, но похоти. Сергей – это химическая реакция, даже не случка – занудное исполнение долга, совокупность бессмысленных, но прописанных доктором телодвижений…
Сергей даже на похоронах брата был в зюзю пьяный и сопливый. Его уже пару лет до этого подбирали почти безжизненного с газонов, с лавок в парке культуры и отдыха, с магазинных ступеней. Если верно, что Бог карает через детей – что ж, велики были грехи Мезенцова-старшего, если отнято у него дорогое и оставлено позорящее…
Сейчас Сергей Витальевич – наследник довольно крупного состояния. Единственный. Виталий Николаевич и думать не хотел, как мот и тунеядец, алкаш и придурковатый «свой парень» в любой компании, распорядится – в буквальном смысле кровью! – заработанными деньгами.
Зачем жить? Разве для того, чтобы прослушать песню «Ностальжи» в чужом и холодном городе, далеко от дома (весьма теперь условного понятия) ожидая постаревшего и такого же потерянного в пустынях Вселенной друга? Стоит ли жить только ради этого?
А тогда… Боже, было ли это в прошлом? Никакие бездны времени не могут связать это мостом между собой – нет, Кувшинка была где-то в параллельных мирах, где-то в области альтернативной реальности, в петлевом сегменте времени…
Три пьяных дурака стали гомонить, не слушая друг друга. Алан кричал, что сом обязательно купится, как фраер, на тухлого поросенка. Лека зачем-то вворачивал, что «Черненко – это сила! Черненко – это новая эпоха!» – бормотал, как заклинание, видимо, и сам-то не особенно веря в свои мантры.
На жаре с пары бутылок совсем развезло. Мезенцов пробил ножом банку сгущенки и припал к отверстию, высасывая сладкую белую патоку. Капли щедро падали вокруг, ложились на траву, где их растаскивали по крупицам веселые трудяги-муравьи.
– А он, пожалуй, может и нас самих… того… глок – и все дела! – предположил Алик заплетающимся языком.
– Силурус-то?! – обрадовался Алан. – Да за нефиг делать! Такому что лодку перевернуть, что человека сожрать – матерая тварь, прямо любуюсь!
– Я, наверное, есть его не буду! – почесал лоб Лека, безуспешно пытаясь сфокусировать блуждающий взгляд. – Он такой… ик… противный! Как глиста какая-то…
Прибежал Мирончик – обнял отца, и получил в награду недопитую банку сгущенки.
– Пап, там тебя мама ищет! Ты на обед пойдешь? А то столовую закроют…
Поделиться книгой: