Лик Архистратига

– А если я сейчас докажу, что никакой мистики-идеалистики не существует? – взъерепенился начальник. – Если докажу, что тогда?

– Попробуйте, – пожал плечами Сергей. – Только что вы сможете сделать? Надеюсь, не собираетесь надевать маску на своё лицо?

– Ну! Глядите! – вне себя рявкнул заведующий. Иван Кузьмич, сам ещё плохо соображая, что он собирается сделать, размашистым строевым опять зашагал к постаменту, на котором стоял бюст знаменитого советского писателя с надетой на его каменную физиономию улыбающейся деревянной рожей.

Со стороны зрелище было очень красивое, можно сказать, эффектное. Крупный почти красивый мужчина в кителе без погон, в зеркальных офицерских сапогах, в галифе со змейкой красного лампаса торжественно вышагивал по идеально гладкому полу и был похож в этот момент на бравого солдата из Кремлёвского Охранного Легиона, вышагивающего к Мавзолею на смену караула. Тем более что Иван Кузьмич был очень высокого роста и за караульного мог вполне сойти.

Парадный строевой шаг не оставляет без впечатления никого. Художники тоже с интересом наблюдали – что же дальше? Тем более, что начальник не просто исполнял роль начальствующего ферта, а уверенно чеканил каждый шаг, значит, уже что-то задумал.

Заведующий Гохрана промаршировал уже полпути до постамента, как вдруг почувствовал упоительное головокружение, будто совсем недавно он принял в нос изрядную долю кокаина. Даже дыхание на несколько секунд перехватило! Иван Кузьмич с маху рухнул на полированный гранит, успев подумать, что случилось явно неладное, потому как за всю жизнь он не болел даже тривиальным насморком, а тут с головой какая-то прямо скажем хреновина…

Оказавшись на полу, он ещё пару раз судорожно дёрнул ногой, откинутой для очередного парадного шага, и затих. Наблюдавшие за происходящим художники разинули рты, но ненадолго, так как ожидали от «деревяшки» чего-нибудь подобного. Оба даже немного суетливо кинулись к начальнику. Сергей сразу проверил пульс, а Фёдор оттянул начальническое веко двумя пальцами и заглянул в глаз.

– Ничего, жить будет, – констатировал Серёга.

– Ага, – горько усмехнулся Федя. – Будет, если только на Канатчикову дачу не загремит. Ты посмотри, он, по-моему, падая, руку сломал и головой здорово ударился. Не к добру это.

На Пахре показалась пара лодок, больше смахивающих на лодьи ушкуйников, чем на плоскодонки волгарей. В обеих пьянствовало множество разного сброду, только передняя в основном была набита девками, средь которых затерялись несколько мужичков, а задняя кишела цыганами, пьющими, поющими, орущими и танцующими прямо в лодке под семиструнные подгитарные аккорды.

На берегу за ободранными от коры липовыми перилами, ограждавшими поплавок, превращённый в причал, стоял совершенно голый мужчина с выпученными глазами и открытым ртом. Его можно было бы принять за выструганную из дерева статую человека, если бы не частое тяжкое похожее на собачье дыхание обнаженца.

Лодочник, вышедший из купального домика, заметил голыша и несколько минут разглядывал, стараясь определить – не пьяный ли? А если не пьяный, то откуда он появился в оригинальном раздетом виде, ведь ни чужой лодки, ни автомобиля возле речного причала не было видно. Не мог же возникнуть этот голый король прямо из сказки?! Не придя ни к какому выводу, лодочник решил всё же подойти, поинтересоваться, кто это и не помочь ли чем, а то лодьи с отдыхающими были уже на подходе и обнажённого двухметрового мужчину спокойно можно увидеть издалека.

– Товарищ… эй, товарищ! Вы кто будете? Вы гость Алексея Николаевича? – лодочник старался ничем не обидеть вышедшего из бани на прогулку приезжего.

Если это действительно так, то никаких проколов не допускалось. По банному этикету весь служебный состав проходил неоднократную выучку и всякое нарушение грозило непростительной взбучкой, а то и чувственным денежным лишением, под которое страсть как попадать не хочется.

Обнаженец, застигнутый человеческим голосом, вздрогнул, его затрясло и со стороны казалось, он качает головой, мол, Гость я, Гость, чего пристал? Тогда лодочник снова нырнул в дверь купальни и тут же показался, но уже с махровым мужским халатом бирюзовой расцветки. Купальный домик на берегу реки плавно переходил в капитальную баню, возвышающуюся над Пахрой мощными бревенчатыми боками и выпускавшую дым сразу из двух труб, так что в такой купальне банная одёжка – сущая безделица. А гостю голубой халатик может и к месту оказаться. Лодочник, подошедши к обнаженцу, протянул халат и миролюбиво заметил:

– Товарищ, оденься-ка. Вон, хозяин уже подплывает. Негоже голеньким. Хотя ентим тут никого не удивишь.

Мужик повернулся в сторону заговорившего с ним лодочника, посмотрел на него сверху вниз мутными бешеными глазами, будто увидел мелкого змея Горыныча или, в крайнем случае, престарелого сторожа Кащеюшку, поясняющего сказочные законы, но халат всё-таки взял, закутался. Колотун, охвативший подгулявшего мужика, сразу же начал превращаться в мелкий мандраж и вскоре совсем его оставил. Лодочник же решил помочь немного перебравшему спиртного гостю и ускорить отходняк.

– Ну-тка, дай я тебя по спине настучу, – предложил он двухметровому пришельцу.

И тут же принялся наколачивать мужика от плеч до пояса кулачной дробью.

Бывший обнаженец сначала безропотно сносил колотушки, но видимо скоро стало невмоготу.

– Ой, мамочки! – заорал он. – Больно!

– Ага! – обрадовался лодочник. – Почуял! То-то же! А вон и хозяин пожаловал. Идём встречать.

Лодочник, не оглядываясь, побежал на другой конец поплавка, где уже швартовалась первая посудина. Он поймал брошенный с лодки конец намотал на торчащий из поплавка кнехт. Потом, подняв валяющийся тут же деревянный трап, закинул его на борт лодьи.

– С прибытием, Алексей Николаевич! – радостно гаркнул он высокому, окружённому девицами мужчине. – Банька истоплена, как велено, венички заготовлены. Вот только закуску счас человеки на столы расставят и всё абдермахт!

Хозяин величественно кивнул и полуобнимая девочек двинулся к трапу. Одет он был как ни странно, в такой же бирюзовый халат, как стоявший на другом конце поплавка мужчина. Только встречающий, хоть и был тоже высокого росту, но стоял на деревянном причале босой, а ноги Алексея Николаевича украшали бирюзового цвета тапочки с перламутровыми пряжками в унисон халату. Тут рядом с причалившей ладьёй принялась швартоваться вторая лодка, на которой не прекращалось цыганское пенье, хохот, весёлые шутки. В общем, «буза» была в расцвете и набирала силу под струями проглатываемого шампанского. Этот напиток цыгане уважали больше всего, а потому часто слышались хлопки вылетающих пробок.

– Хамалибу, ромалэ! – Алексей Николаевич махнул рукой цыганам как будто давно их не видел. – Джя курды!

Те тоже принялись высыпать на берег. Но центром круга неизменно оставался Алексей Николаевич. Тут он заметил молчаливо, конечно же, сиротливо стоявшего в сторонке высокого мужчину в точно таком же махровом бирюзовом халате. Собственно, его нельзя было не заметить, но даже рядовая встреча на поплавке должна выглядеть помпезно. Что говорить, Алексей Николаевич любил устроить театр одного актёра, а тут, откуда ни возьмись, появился помощник.

Такой случай никогда нельзя было упускать.

– Ба! – обрадовался он. – Нашего полку прибыло! А вы говорили, – обернулся он к сопровождающим его мужикам, – вы говорили, что никто моих халатов носить не будет. Ерунда! Это ваше тряпьё чужое для настоящих мужчинок, понимающих степень сексуального риска, поэтому совсем неприемлемое! Ну-тка, пойдем, поглядим, кто мне честь оказать решил?!

Алексей Николаевич заулыбался, расставил широко руки и двинулся навстречу одинокой двухметровой сиротинушке. Ростом он был намного ниже «сиротинушки», но зато с толстым брюшком, да и в плечах много шире. Поэтому когда встав на цыпочки троекратно поцеловал взасос новенького и одарил его сексуальным дружеским объятием, поглаживая по заднице, прикрытой голубым халатом, тот мог только трепыхнуться, как мышонок в лапах у кота, потому как не знал что и ответить на такое разлюбезное приветствие. Впрочем, Алексей Николаевич долго не собирался мучить гостя.

– Как зовут-то тебя, Окурок? – поднял он правую бровь. – Уважь меня, слабоумного, а то, бишь, я твоё имя запамятовал.

– Ив-Ив-Иван, – начал заикаться тот. – Ив-Иван Кузь-Кузь…

– Кузнецов что ли? – перебил Алексей Николаевич. – Нет, милай! Тобе Окурок боле подходит. Вот Окурком и будешь, а то глянь-ка, вымахал выше меня. Энто мы враз исправим! Токмо не замай!

– Здрав будь, Окурок! – кто-то сзади уже протянул пришельцу в руки кубок богемского стекла, наполненный до краёв вином.

Тот попытался опять про что-то позаикаться, но его слушать не стали, просто насильно всучили стеклянный кубок и заставили поискать истину в вине до донышка под залихватскую величальную: «К нам приехал, к нам приехал наш Окурок дорогой!..» Сам Алексей Николаевич тоже не пропустил величальную и осушил точно такой же кубок. А пока новенький допивал непривычную дозу, Алексей Николаевич в обнимку с ромалами станцевал вокруг пришельца цыганскую: Бида мангэ чавалэ…

– В баню! – вдруг заорал он визгливым фальцетом так, что некоторые дамочки демонстративно заткнули уши.

Но хозяйское приглашение всем пришлось по вкусу, так как компания, гомоня и делясь впечатлениями, двинулась к воротам купального домика. Окурка тоже кто-то подцепил под руку, а он, впрочем, и не сопротивлялся, потому что никак не мог понять, что с ним и где он.

Ведь Иван Кузьмич только пару минут назад был у себя в Гохране, учил разгулявшихся художников уму-разуму, потом… а что было потом? Заведующий Гохраном никак не мог понять, как он оказался где-то на речном причале, возле какой-то огромной залихватской бани, с приехавшими сюда гостями, которые приняли его, как родного. Но откуда всё это? Не может же из какого-то зазеркального пространства появиться реально ощущаемая толпа людей и самый настоящий португальский портвейн, который необычным неповторимым вкусом ещё напоминал Ивану Кузьмичу о своём совсем не виртуальном наличии где-то в желудочных глубинах.

Такого просто не могло быть, потому что быть не могло! В том мире, где до этого жил, то есть существовал Иван Кузьмич, не было места никакой мистике-идеалистике. Все эти словотворческие изобретения философов не касаются реальной жизни. Не должны касаться! Если есть какие-то параллельные миры, то об этом давно бы стало известно советским учёным. И Бога никакого нет! Гагарин полетел в 1961-ом в Космос и никакого Бога там не нашёл! Откуда же эта напасть банная? И запах берёзовых веников в предбаннике?

В худосочных сенях приезжие задерживаться не стали, сразу протопали в капитальный банный дворец. Видимо, любил хозяин попариться, а в маленьких русских баньках места шибко мало, вот он и отстроил банно-гульный комбинат. А места для гульбища хватало. Тем более, каждый раз с хозяином приезжало много народу всякого разного пошибу, потому как Алексей Николаевич любил иногда оторваться и прихватывал с собой кого-нибудь из сексуальных меньшинств. Именно в когорту воителей этого фронта и попал случайно оказавшийся на причале Иван Кузьмич, непреднамеренно нацепив подсунутый лодочником голубенький махровый халат.

Огромный обеденно-запойный зал разделял на две части длинный дубовый стол, всё равно, что в войсковой столовке для взвода солдат. Только ни в какой армейской едальне, кроме казённого стола и длинных просиженных лавок, отполированных солдатскими штанами, ничего не бывает.

Здесь же возле стенок стояли объемные кожаные кресла, меж которыми гнездились деревянные резные столики, уставленные разнокалиберными батареями бутылок со спиртным, нарзаном, квасом, пивом и даже настойка мяты, чтоб наддать пару, тоже была тут. Только настойка мяты и уксус хранились отдельно на стеновой полочке. Рядом с ними ютились ещё какие-то кувшинчики и коробочки, но без ярлыков, поэтому пока неизвестно, что уготовлено было для бани на этой таинственной полке.

Отдельное внимание Ивана Кузьмича, ставшего здесь просто Окурком, привлекли удивительные бутылки с витыми горлышками, на которых не по-русски было написано «Zelter». Этот напиток явно был не из Советской России, но спросить, что это Окурок пока не решался. А поскольку такие бутылочки присутствовали на всех полках и столах для спиртного, то неизвестно куда иностранное содержимое в бане употребляется.

– Абрашка! Халдей! – снова завопил хозяин. – Ты куда, змеина подколодная, запропастился?!

Тут же из задней комнаты выкатился упитанный мужчина в длинном белоснежном переднике и подносом в руках. На подносе стояло блюдце с бутербродами, намазанными красной икрой, второе с оливками и третье с какой-то неведомой, но заманчиво пахнущей снедью.

– Я здесь, шеф, – подскочил к хозяину халдей. – Всё что вы любите уже приготовлено. А сейчас позвольте опрокинуть рюмашечку «за приезд» клюквенной настойки и заесть мидиями.

Он тут же подцепил с тарелки вилкой незнакомую еду и подал прямо в рот хозяину, который только что проглотил рюмку с клюквенной настойкой. Алексей Николаевич крякнул, снял с вилки зубами кусочек мидии и принялся усиленно пережёвывать закусь, причмокивая и утробно крякая. Видно, такая встреча была ему не в новинку, но на сей раз понравилась.

Хозяин погладил выпирающий из-под махрового халата живот и отправился вглубь банного дворца. Прибывшие с ним тоже расползались по разным комнатам. В прихожей откуда-то появился огромный огненный кот и грациозно прошествовал мимо Окурка, явно приглашая вглубь банного дворца. Такой величины, а особенно окраса кошек вообще-то не бывает, но мало ли откуда здесь такая животина! Только Ивана Кузьмича в отличие от остальных явно заинтересовал не огромных размеров вполне настоящий кот, не апартаменты бани, а фантастическое количество еды, громоздящейся на столах. Он схватил за рукав пробегающего мимо халдея и, показывая на стол, спросил:

– Слушай, Абрашка, поясни-ка мне, приятель, что здесь за еда такая?

– Ты что, барин, с хозяином ни разу не откушивал? Ничего, привыкнешь, – ухмыльнулся тот. А еда – обычная еда. Хозяин кушает под наливку только красную икру или мидии. Там вон-а на столе восемь блюд с устрицами. Потом в суповницах холодная окрошка на сбитне, а вон-а ещё облузганные раковые шейки.

– Это раковые шейки? – удивился Окурок. – Что же они такие огромные? Ведь одними этими шейками всех гостей вдосталь накормить можно. А вон в том блюде совсем не очищенные!

– К нам завозят специальных раков, – важно ответил собеседник. – То есть отборных. Мы как-то попробовали закупить для хозяина лангустов, гребешков и кальмаров заморских. Но он – ни в какую! Любит, чтоб в бане была только русская еда. Настоящая нашенская! Ну, конечно, не совсем она вся русская. Вот, например, трюфели из Франции под провансальским майонезом да с булоньскими жареными желудями. Без этого трюфели и жёлуди – не еда, а провальный закусон на мандражное похмелье.

– Что, жёлуди разве едят?

– Ещё как! – улыбнулся халдей. – Попробуй-ко сам, барин, так вас век потом за ухи не оттащишь. Хозяин под каждую рюмочку любит определённый закусон и попробуй только не угадать – вмиг по зубам схлопочешь!

– Как так?! – удивился Окурок. – Прям-таки кулаком по зубам?!

– Ага. Истину глаголешь, барин, – кивнул халдей. – Бьёт в натуре, так что не обидишься. А вздумашь обижаться, розги заработашь.

Доверительные сообщения Абрашки привели непрошенного гостя в то самое мандражное состояние, которое должно пожаловать только на похмелье. Иван Кузьмич встряхнул головой, но снова удержал за рукав попытавшегося удрать официанта. Ведь другого такого словоохотливого ещё поискать надо, так пусть лучше этот информацией поделится.

– Слушай, а вот это не рыба ли случайно? – Иван Кузьмич показал на большое овальное блюдо с разделанными тушками какой-то рыбы в винном соусе с лимонами, апельсинами и веточками базилика.

– О! Это наше приватное кушанье! – обрадовано сообщил халдей. – Стерлядочка по-писательски. Хозяин сам изобрёл! Помнишь, Иван Васильевич Грозный любил откушивать таку? Дак ему во Мнёве стерлядочку ловили и отваривали. За таку уху Иван Васильевич Мнёву боярской вотчиной объявил. Вся Москва завидовала. Да забыли рецепт-от.

Вон-а здесь под стеклянным колпаком в блюде хвост морского дьявола. Хозяин в первый раз, когда его откушивал, так сразу же в изобретение собственного блюда ударился. И вспомнил про стерлядочку. Но, коль по-старому варить не получится, он своё варево стал придумывать. Долго ли, коротко ли, ан изобрёл-таки! Никаким теперь голландским поварятам за русской кухней не угнаться! И никакой рыбы лучше русской стерлядочки не найдёшь!

– Быть такого не может, – пожал плечами Иван Кузьмич. – Французские и голландские повара всегда на весь мир славились.

– А ты откушай поначалу под наливочку смородинку, а потом уж охаивай, коль не приглянется, – насупился халдей. – Кака еда здесь лучше стерлядочки, может ты знашь?

– Так вон же осётр. Неужели он хуже? – Иван Кузьмич показал на блюдо с огромным, уже порезанным на увесистые ломти, осетром.

– Хуже, – уверенно отрезал Абрашка. – Стерлядочка только живой сюда завозится, и приготавливается всего за час до банного гульбища. А осётр у нас горячего копчения, хотя и стуженный. Барин не любит здесь ничего горячего.

– Слушай, приятель, – обратил взгляд Иван Кузьмич на столы у стен. – Тут на столиках какие-то арбузы. Они настоящие?

– Конечно, – ответил халдей. – Вот эти маленькие – крутого соления, а те, что побольше, – мочёные и печёные.

– Арбузы? Печёные?! – ахнул Окурок. – Печёные? Это как же так? Неужели арбуз испечь можно?

– Ещё как! Пробуй, господин, пробуй, – снова приветливо улыбнулся халдей. – А хошь я с тобой на пару под рюмочку-другую? Тем более, мне каперсами нравится закусывать!

Он тут же разлил ещё какой-то настойки, объяснив, что водка предназначена чуть позже и принялся угощать гостя различными разносолами, заполнившими всё обозримое пространство на столах и деревянных тумбах.

Но центральное место в зале занимал всё же мраморный камин с весело пылающими сухими берёзовыми чурбачками, создающими домашний уют, хотя позднее лето всё ещё грозило в окна немеркнущей стужей. Вероятно, камин служил здесь банной фурнитурой, потому что на нём стояли старинные бронзовые подсвечники с незажжёнными свечами, меж которыми красовались блюда с салатами, не поместившимися на столе, фруктами и даже цветами.

– Вот цветов в бане только и не хватало, – буркнул Окурок, но его никто уже не услышал, поскольку собеседник успел исчезнуть в соседних комнатах.

Беседа о приготовлении пищи всем всегда нравилась, но и о работе забывать не положено. Самое интересное, что над камином висел мужской портрет в гимнастёрке и военной фуражке. Но он здесь был точно каким-то чужим, хотя бы потому, что под ним висела ритуальная маска с китайскими щёлками глаз и оплетающими её со всех сторон змеями вместо волос, только её Иван Кузьмич поначалу почему-то не заметил. Вероятно из-за распиханных по маленьким вазам, кучкующимся на камине цветов.

Возле камина прямо на полу стояли огромные вазоны на длинных ножках с фруктами, которых в Москве тоже не всегда и не везде увидишь. Скорее всего, такой дефицит завозился только из какой-нибудь Африки или Южной Америки, видимо, одного знания, что это действительно фрукты было попросту мало.

Необходимо уметь скушать фрукт как надо и где надо, поэтому Иван Кузьмич покосился на лежащие кучами в напольных чашах всякие растительные подарки природы, но трогать не стал, хотя от вазонов доносился явно аппетитный и чуть ли не омрачающий разум запах.

Гости расползлись по разным углами, а девушки скрылись за отдельной дверью, с выжженными на ней затейливыми рисунками, вероятно, при помощи паяльной лампы и раскалённого металла. Во всяком случае, новый гость безо всякой машинальности решил полюбопытствовать, что же там, за этой волшебной дубовой дверью. Но сначала подошёл к обширному столу, ломящемуся от яств, налил большую чару и смачно закусил гусиной лапкой. Вот теперь-то жить можно! Хотя не помешает ещё одну чарочку. И уже после этого сунул нос за любопытную дверь, но обнаружил вовсе не женскую раздевалку, а обыкновенный бассейн.

Собственно, зачем он нужен, когда рядом река? Эта тайна за семью печатями тут же разрешилась: с другой стороны бассейна плотные, обитые сосновой филенкой, двери распахнулись и с клубами пара оттуда вывалились несколько мужиков успевших уже немного погреться в парилке.

Парильщики друг за другом садились на горку и кто с кряхтеньем, а кто с громким хрюканьем скатывались в воду. Шлёпнуться в бассейн было удобнее, чем в реку, да и вода здесь, конечно же, отфильтрована, пропущена через специальный отстойник, где в неё добавляется немного морских солей. Купающиеся отфыркивались, отряхивались и снова возвращались в парилку, потому как все только-только начали разогреваться. А второй заход можно было уже украсить хлестаньем вениками и настоящим парогревом.

Окурок понимающе кивнул, и хотел было вернуться к початому графинчику со спиртным с растерзанным частично гусём, ведь в жизни всё случиться может, нельзя же из-за каких-то жизненных глупостей голодовать. Это непорядок. Но тут сзади послышался весёлый девичий писк и в водяную купель плюхнулись несколько голых девок. За ними, откуда ни возьмись, нырнули такие же обнажённые мужики, обдав Окурка кучей холодных брызг. Он досадливо сплюнул в сторону купающихся, и отправился назад в столовую. Но на этот раз, то ли с досады, то ли от недопитого перепутал дубовые двери и ввалился в дамскую комнату.

Комната, в общем-то, не была только дамской, потому что здесь во всех углах и во всяких позах копошились мужские, женские и незнамо какие пары, походившие порой на клубки змей во время весенних змеиных свадеб. Что говорить, изголодавшиеся мужики затащили в первую очередь сюда податливых девок и вовсю оттягивались.

Окурок ойкнул от неожиданности и хотел ретироваться, но не успел. Несколько пар женских рук обхватили все его доступные вместе с не совсем доступными частями тела, пытаясь ласками вызвать непутёвую страсть и пуститься во все тяжкие. Но Иван Кузьмич потому и любил дисциплину, что не признавал вязкого болота похоти, разврата, сладострастий. Баня – есть баня, а не разгульный траходром, это он знал точно. Во всяком случае, в настоящей русской бане девкам попросту делать нечего. Для них есть своё время, свои возможности и далеко не в антисанитарном состоянии.

Глава 9

Вообще-то Иван Кузьмич никогда не отказывался от человеческого сладострастия, но считал, что негоже раздавать всем себя по кусочку, относясь к сексу только как к необходимости плотского удовольствия, потому что по большому счёту дело не меняют на безделье, хоть и приятное. Клубок наглядно выливающихся наружу страстей не смог удержать его в своей скотской власти, и он вырвался, отдуваясь, из ненужных объятий. Тем более, что любой секс – это тайна для двоих и только для двоих, где ничто не разменивается на общак и не курится трубка мира по кругу, как у индейцев Америки. Всё-таки пора было возвращаться в столовую, так как лучше хорошо закусить, чем разнузданно растекаться лужей по паркету.

В обеденном зале народу прибавилось, поскольку многие так же решили, что на пустое брюхо не хватит духа. Каждый угощался, как мог. Здесь же среди заглядывающих в рот почитателей восседал сам хозяин уже где-то окунувшийся и завёрнутый в широкую полотняную простыню, словно римский сенатор в тогу.

За столом ему прислуживал тот же халдей Абрашка, а лодочник пристроился с другой стороны и нашёптывал в ухо Алексею Николаевичу что-то очень уж занимательное, поскольку тот, ещё не прожевав очередной кусок, начинал утробно гоготать. В унисон шефу пытались выражать веселье остальные гулящие, толком не знающие, надо ли смеяться.

– …вот она и просит, – голос лодочника стал чуть покрепче и его услышали ближние гости. – Просит, чтоб вы, Алексей Николаевич, расписались ей в книжке самолично.

– Ну, где ж она, твоя доченька? – пророкотал хозяин. – Так и быть, тащи её сюда, распишусь.

Лодочник с радостью кинулся звать напросившуюся в гости дочку, желающую получить книжку с автографом писателя прямо из его рук, а ту и аукать было не надобно. Девушка ждала близко за одной из многочисленных дубовых дверей ведущих в предбанник. Вероятно, она давно уже просила отца показать её хозяину, ведь именно таким способом можно начать свою жизненную карьеру. Может, так оно и было, только девушке о карьере думать ещё рано.

Явившись «пред светлые очи», она на минутку задержалась на пороге, что позволило почти всем присутствующим оценить бесстрашную молодуху. Та одета была в простенькое ситцевое платьице – синий горошек по белому полю, но её фигура светилась такой пышущей энергией, что все пьяные, полупьяные и даже выпившие совсем чуть-чуть уставились на неё, как на явление потустороннего Зазеркалья.

Во всяком случае, уставиться было на что: молодая девчушка ещё носившая косички уже обладала формами взрослой девушки. Даже на ногах, сверкающих аппетитной, совсем не целлюлитной кожей, сбитые коленки не производили отвратного впечатления. Наоборот, это казалось определённым дополнением шарма. Но самое приглядное место после крутых крепких бёдер занимала, конечно, тугая грудь девушки, старающаяся порвать туго обтягивающий её тонкий ситец. Тем более, что девчушка пока не знала, что такое лифчик и соски грудей призывали, пусть не сразу наброситься на них, то хоть ущипнуть, если получится.

Может, это было близко к истине, потому как многим гостям, особенно с перепою, стало действительно ясно, что девичья грудь через секунду… или две может разорвать хлипкие пуговички платья и разнузданно обнажиться ко всеобщей радости окружающих.

На весело и смущённо улыбающемся личике ни единой морщинки, а лёгкие веснушки, подкрашенные к тому же настоящим румянцем, просто умиляли. В общем, это была вовсе не девочка-доченька, какой представил её заочно лодочник, а очень даже аппетитная тёлочка и не каждому по зубам. Она подплыла к хозяину, тоже сидящему с отвалившейся челюстью, так и не донёсшего до зубов очередного куска аппетитного волжского угря, сдобренного в чесночно-каштановом соусе. Подплыв к писателю на довольно близкое расстояние, девчушка протянула ему книжку, которую держала в правой руке.

Почувствовав к себе всеобщее внимание, молодуха ещё больше покраснела, что вызвало у хозяина утробный настоящий звериный рык, будто в следующую секунду тот готов был отбросить недоеденного угря и вцепиться хищными зубами в пришедшее своим ходом тело девичье.

– Товарищ Алексей Николаевич! – торжественно начала красавица. – Мы с девочками зачитываемся в школе вашими книгами, нам очень нравится знакомиться с теми мыслями, которыми вы делитесь с нами. Вы действительно наш настоящий великий русский, великий советский писатель, равного которому нет и не может быть во всём мире. Я буду очень вам обязана, если вы сделаете мне дарственную надпись на память в своей книге.

– Ага, будешь обязана, обязательно будешь, – кивнул пришедший в себя писатель. – Давай книгу.

Он протянул руку за принесённым девушкой томиком и ухватил не протянутую ему книгу, а запястье тонкой девичьей руки. Хозяин мигом притянул девушку к себе поближе, заглянул в глаза.

– Ого! А глазёнки-то у нас какие! Красота! – дохнул он свеженьким перегаром. – Ты почему раньше никогда не приходила?

Потом, икнув и сплюнув в сторону застрявший меж зубов кусочек мяса, он обнял девушку одной рукой, а второй полез под ситцевое платье в синий горошек. Та сначала не поняла, да и ощущениям своим боялась поверить, однако мощная писательская лапа забралась уже далеко под подол и девушка взвизгнула. Тут же к ним подскочил её папашка, сбивчиво и непонятливо стараясь что-то объяснить неадекватно ведущему себя писателю.

– Алексей… хм… Николаевич! Вы неправильно поняли! Я ведь… она ведь… я же говорил, она действительно девушка! Нельзя же так!

– Что?! – стеклянные глаза писателя приняли квадратуру круга. – Целка?!

Он несколько мгновений в оцепенении переваривал эту новость. Но стоило девушке чуть зашевелиться и хозяин снова пришёл в себя, притянул её опять, сжал мощной лапой.

– Ты кого ко мне привёл?! – заорал он на лодочника. – А что твой отец, – спросил он девушку уже более спокойно, – твой отец ничего не говорил о дефлорации?

Девушку явно прохватил истерический озноб, и щёки мертвенно побледнели. Она, всё ещё надеясь на что-то хорошее, озабоченно скрестила руки на груди, но внятно ответить ничего не смогла, только беззвучно покачала головой.

– Ага, – констатировал писатель, не выпуская девушки из лап. – Ты даже не удосужился рассказать дочери о дефлорации, кретин! Ведь сама Инесса Арманд, первая леди советского королевства, объявила: Долой стыд! Попробуй сказать, что не слыхал!

– Но ведь первая леди – это Надежда Константиновна, разве не так? – попытался перевести разговор на другую тему лодочник.

– Она только третья или даже вообще никакая, – заорал хозяин. – А вот ты, чтобы не проявлял больше никакой антисоветчины, сам доченьку сделаешь женщиной. Нечего ей носить в себе пережиток прошлого! Ты трахнешь её прямо сейчас и прямо здесь при нас! А мы посмотрим и поможем дельным советом.

Лодочник стоял рядом, то краснея, то, бледнея, но не смея возразить ни слова. Казалось, что желает хозяин, – то здесь непреложный закон и никакому обжалованию не подлежит.

– Но-но, – прикрикнул Алексей Николаевич, потому как девушка, интуитивно почувствовав беду, заверещала и попыталась вырваться. – Ты, детка, не дёргайся. Как сказал, так и будет. И нам радость, и тебе блаженный кайф! Тоже мне, Клара Целкин! Сама потом благодарить будешь.

С этими словами он снова попытался лапать попавшуюся к нему в паутину муху, повозился немного, несмотря на вопли девушки, порвал на груди платье, больно оттолкнул в сторону кинувшегося спасать девочку лодочника и махнул рукой.

– Я тебе сказал, сделаешь дефлорацию доченьке, как любящий папочка! – снова заорал хозяин на поднявшегося с полу лодочника. – Сделаешь сам, если не хочешь, чтобы я доченьку твою по кругу пустил! И хватит перепираться! Приступай! А мы посмотрим!

Зал возбуждённо загудел. Некоторые всё же просто кивали головами или улыбались, предвкушая зрелище не для слабонервных. Видимо подобное представление для здешней публики было не впервой. Иван Кузьмич и раньше слыхал о таких широких загулах, да всё думал, что такого не может быть, потому что быть не может! Происходящее произвело на него такой психологический шок, что Окурок снова как на причале, стоял в сторонке, охваченный мандражем.

Девушка больше не пыталась как-то спастись от грозящего насилия, лишь тихонько поскуливая, пыталась выдернуть руку из барской лапы. Хозяин снова царственно махнул рукой лодочнику, предлагая начать представление, но вдруг что-то произошло.

Алексей Николаевич выпустил руку девушки. Та упала на пол, так и не успев прикрыть обнажившиеся девичьи груди, но продолжала по инерции нервно поскуливать. Её отец был уже рядом. Лодочник сразу же попытался поднять дочь и оттащить от опасного соседства. А писатель, ни с того, ни с сего завопил благим матом. Одновременно с криком он громко испортил воздух. Столовая вмиг наполнилась непроходимой вонью, будто все амброзии мясокомбинатов и очистительных сооружений тут же слетелись в баню-купальню, дабы разбавить и продолжить аппетитную банную попойку.

– В кабинету! В кабинету! – завопил Алексей Николаевич. – Воздуха мне! Воздуха! Я вас всех сволочей!.. – тут же он попытался ударить одного из слуг в висок. Тот успел увернуться, но все уже переполошились.

Два бугая подхватили хозяина подмышки и поволокли куда-то в задние комнаты. Только странное дело, вся простыня у него на заднице была измазана кровью, как будто сам писатель только что лишился девственности, или, на худой конец, у него начались настоящие месячные. А ведь именно такое кровавое насилие он вознамеривался учинить над девушкой. Вот уж точно как в русской пословице: никогда не делай с другими того, чего себе не пожелал бы.

Лужица крови осталась и в деревянном кресле, где он сидел, даже на пол протянулась тонкая кровавая ниточка. Алексей Николаевич где-то ещё громко охал, но в зале все сразу же принялись потихоньку разбредаться. Прямо как крысы с корабля, – подумал Окурок и обратил внимание на лодочника, прикорнувшего рядом и пытавшегося привести дочку в чувство. Та от пережитого полученного психоза просто потеряла сознание.

– На-ка, – протянул Иван Кузьмич лодочнику трёхгранную бутылочку с уксусной эссенцией. – Дай ей понюхать, сразу очухается. И отправляй её отсюда к лешему. Нашёл ты развлечение своему хозяину.

– Я же не знал, что он так, – пытался защититься лодочник. – Она же совсем ещё девочка.

– Ещё как знал, – оборвал мужика Иван Кузьмич. – Ты с ним не первый день и наверняка знал, что от него ожидать можно. Эх, выдрать бы тебя как сидорову козу. А то: я не я и дочка не моя. Чуть сам не согласился при народе девчушку обесчестить. За одно это тебя кастрировать надо!

– Я действительно не подумал, – понуро согласился лодочник. – Знать бы, где упасть, соломки подстелил бы.

Затем Иван Кузьмич вместе с отцом девушки посадили пришедшую в сознание девушку, на лавку и принялись тем же укусом протирать девичьи виски. Это помогло, потому что уже через несколько минут молодуха полностью оклемалась, вырвалась из заботливых ухаживаний мужиков, выскочила на улицу и дала такого стрекача, что ей наверняка могли бы позавидовать самые знаменитые бегуны на длинные и не очень дистанции.

Иван Кузьмич только покачал головой, но больше поучать отца девочки не стал, ни к чему это. Просто где-то в глубине банного дворца опять раздался сдавленный мужской крик, шум каких-то голосов, топот ног и вообще всё банное помещение охватила накатившая волна ужаса.

– Чё это с твоим хозяином? – кивнул Окурок в сторону доносившихся неутихающих мужских воплей.

– То, что этот осколок унитаза заслужил, – скрипнул зубами лодочник. – Он молился вон тому богу.

Лодочник кивнул головой в сторону камина. Окурок глянул в указанном направлении и с ним чуть не случилось то же, что и с писателем. Ещё бы: над камином, на изразцовом дымоходе под портретом чужого в стеклянном пенсне, висела ранее незамеченная деревянная маска с выползшими из-за головы такими же деревянными змеями и с болтающимися на цепочках человеческими черепами. То есть, та самая, против которой Иван Кузьмич устроил военный поход на глазах у реставраторов! На этот раз Окурок разглядел своего противника.

Вроде бы, всё было так же, но ритуальная маска приветливо улыбалась кривым беззубым ртом, будто не просто приветствовала старого знакомого, а приглашала к дальнейшему занимательному знакомству. Ведь никогда нельзя отступать от задуманного, значит, придётся всё-таки доказать художникам да и самому себе, что никакой мистики-идеалистики на земле не существует, а есть только дисциплина и рамки дозволенного.

Окурок с раннего детства ничего не боялся, но сейчас в налетевшем откуда-то страхе попятился, обо что-то споткнулся, шлепнулся на спину, а сбоку свалилась прямо на руку тяжёлая мраморная ваза с великолепным букетом роз.

Неожиданное падение мраморной цветочной посуды привело к такому же неожиданному результату. Ваза ударила в кисть правой руки, Иван Кузьмич взвыл от удара, по инерции хотел выдернуть руку, но не тут-то было.

Подоспевший на помощь лодочник с трудом оттащил мраморное изваяние в сторону и, оглянувшись, присвистнул. С левой рукой у Окурка было всё в порядке, а вот правая неестественно вывернута и ясно, что сломана лучевая кость чуть повыше кистевого сустава. Всё-таки случилось то же, что и с писателем. Чему быть, тому не миновать. Только почему им двоим, в одно и то же время, выпало столкнуться с такими испытаниями?

Лодочник помог подняться Ивану Кузьмичу, посадил его в глубокое кресло возле того же самого камина, а сам отлучился в походную аптечку за бинтом.

Пораненную руку необходимо было в первую очередь туго перебинтовать и наложить какой ни на есть лангет. Иначе последствий можно ожидать не слишком-то приятных.

Иван Кузьмич охая, как до сих пор охал в одной из комнат Алексей Николаевич, всё же открыл глаза и уставился помутневшим от боли взглядом на противоположную стену, возле которой стояло длинное напольное зеркало в бронзовой кружевной оправе.

Всё бы ничего, но незваный гость увидел в зеркале отражение того самого огненного кота, встретившего парильную компанию на пороге, только ещё больших размеров. Может быть, зеркало было кривым и увеличивало изображение, но кот в таком виде выглядел довольно-таки жутко, размерами своими, смахивая на африканского льва. Причём, отражение зеркального кота оглянулось и нагло подмигнуло Окурку.

Страх опять начал подползать к горлу заведующего Гохраном. В это мгновенье на помощь отражению кота в зеркале возникла фигура какого-то человека во фрачной паре и цилиндре. Казалось, что вверху, на тулье цилиндра, горит пламя настоящей свечи. Или же в зеркале отражалась обыкновенная свеча, только в увеличенном изображении стала казаться человеку с больной психикой отражением какого-то господина?

Во всяком случае, Ивану Кузьмичу живо пришёл на ум образ господина Воланда, в компании инфернальных слуг и такого же огромного кота, только чёрного окраса, когда-то посетившего Москву, о чём довольно доходчиво объяснял в своё время Михаил Афанасьевич Булгаков. Может быть, этот кот с тем, чёрным, находятся в каких-то родственных отношениях? А причём здесь господин во фрачной паре с пылающим на голове цилиндром? На воре шапка горит? Что же здесь воровать потустороннему незваному гостю?

И тут снова из задних комнат донёсся вопль здешнего, не зазеркального писателя:

– Душу!.. Душу мне испоганили!..