Лик Архистратига

– Стоп!! – скомандовал сам себе Герман. – Надо же! Выдумали собаки!

Но никто ничего не выдумывал. Просто накатившая волна холода, укрытая пещерным мраком, принялась укачивать сознанье, призывая его к вечному сну на тёплом морском побережье. Этого допускать не следовало. Путешественник принялся прыгать, приседать, даже попытался ходить кругами по крохотной пещерной каморке, только расстояния, к сожалению, не хватало.

Вдруг сверху донеслось какое-то шипение, сопровождаемое скрипением, как будто тысячи маленьких молоточков ударяли где-то по металлическому листу. Фирт непроизвольно поднял руку, и пальцы ощутили низкий потолок пещеры.

Холод куда-то быстро испарился, но на смену ему пришёл двигающийся, медленно опускающийся потолок. Немец ко многому был готов, но только не быть раздавленным заживо!

Каменный потолок медленно и неуклонно опускался. Хотя в пещерной тюрьме темнота щадила от созерцания опускающегося потолка, но это чувствовалось и без обозримости в этой прессе-давильне. Фирт уже присел на корточки, потом лёг на пол, лихорадочно соображая: зачем же монахи пустили паломников в обитель, если приходится переносить такую психотропную атаку. А, может, именно для этого и пустили? Ведь отсюда никто пока не возвращался живым!

Но, когда Герман действительно был уже готов к самому худшему, когда уже сквозь осипшее горло вырывался сдавленный хрип, потолок вдруг остановился. Более того, он стал возвращаться на своё прежнее место. И тут из уст Фирта вырвались такие рулады рунического немецкого мата, что многие русские позавидовали бы немцу, сочинившему под давлением психики неповторимые матюгальные трели с поминанием Крестителя и его заместителя.

Дверь камеры беззвучно отъехала в сторону. За ней в том же помещении стоял тот же монах с таким же бронзовым потиром. На бесстрастном лице его вдруг засветилась слабая приветливая улыбка. Герман даже не поверил своим глазам. Сначала казалось, тибетские служители неизвестно какого бога вовсе не умеют улыбаться. Но этот монашек снова улыбнулся и протянул немцу потир:

– Прими и выпей, ты заслужил.

– Опять кровь? – дрожащим голосом спросил Фирт.

– Кровь виноградных лоз, – отвечал монах. – Она после познания одиночества согреет тебя.

– Так что это за мистерия такая? – Герман кивнул головой назад, в сторону пещерной камеры. – Это познание одиночества в тёмной одиночке? Сколько же вы там меня держали?

– Ровно сутки, – ответил монах. – Именно за эти сутки тело твоё до конца очистилось и ты готов к посвящению.

– Ещё посвящение будет?! – ахнул Фирт. – Не слишком ли много вы для гостей угощений держите?

– Каждому – своё, – отрезал монах. – Мы в гости вас не звали. А незваный гость хуже подлого шакала.

На это путешественнику просто нечего было ответить.

Священнослужитель замолчал, ожидая пока гость опорожнит кубок. Тот, осушив чашу, по-арийски крякнул, помотал головой, плечами и задницей, наподобие собаки, стряхивающей с шубы капли воды и налипшей жидкой грязи.

– Итак, что у нас на повестке дня? – осведомился Фирт.

Монах, не говоря не слова, сделал жест рукой и, не спеша, оправился по подземному коридору, держа в руках керосиновый светильник, хоть в кольцах, вбитых в стены, по всему подземному переходу были развешены факелы.

Коридор вывел их ещё в один грот, также освещённый, как и предыдущий.

Поэтому прямо посредине пещеры на высоком отёсанном постаменте из белого кварца с тысячами змеящихся прожилок стояли в ряд несколько чёрных саркофагов из настоящего вулканического обсидиана, отполированного до зеркального блеска.

Если это было подземное кладбище, то в самом посещении такого места таился какой-то сакраментальный смысл, потому что экскурсия по кладбищу никогда не бывает однозначной. Впрочем, те испытания, что вкусил Герман Фирт за прошедшие сутки, отбили у него напрочь охоту чему-либо удивляться. Тем не менее, он с некоторым интересом посмотрел на огромных размеров каменные усыпальницы.

Тут монах, шедший уже сзади, тронул его за плечо:

– В этих обсидиановых гробницах покоятся ваши предки.

Фирт подошёл к ящикам, поднялся на кварцевый пьедестал и увидел там фигуры великанов: трое мужчин в полном вооружении, с мечами, которые они сжимали на груди обеими руками и одна женщина, одетая в длинное платье, прошитое продольными слюдяными дорожками, на которых красовалось множество драгоценных камней. Женская фигура была много ниже мужских, но всё равно выше любого человека в два раза.

Герман несколько минут зачарованно смотрел на лежащие в гробницах мумии, потому как они ничем не напоминали разложившиеся трупы, даже одежда и стальные латы на них ничуть не поддались обветшанию. Скорее наоборот.

Казалось, четверо великанов просто прилегли отдохнуть в подземном гроте и вот-вот встанут, поднимутся, отправятся куда-нибудь по своим делам, наводить на земле земские порядки, а заодно и выписывать меньшим по росту потомкам заветные скрижали.

Трое мужчин с длинными русыми волосами, выбивающимися из-под круглых шлёмов, оставляющих открытым лицо, различием в доспехах ничуть не отличались от русских богатырей, разве что на груди латы, прикреплённые к кольчуге, напоминали металлическую спираль, а не квадратные пластинки, как у русичей. Все усопшие обладали правильными чертами лиц, будто созданных для позирования скульптору.

Женщина тоже не уступала мужчинам ни в красоте, ни в определённых арийских чертах, хотя её тёмные волосы гораздо чётче оттеняли лицо. Кокошник на голове был таким же, какие носили на древней Руси замужние женщины. Даже платье из красного атласа с продольными дорожками драгоценностей ничуть не отличалось от русского сарафана.

– Вы поэтому и допустили нас сюда, потому что думаете – эти великаны были родоначальниками нибелунгов? – голос Германа прозвучал глухо, но монах утвердительно кивнул.

– У нас есть и другие доказательства.

– Какие? – поднял брови Герман. – Одежда ратников похожа на снаряжение русских дружинников. А красный сарафан спящей красавицы и кокошник ничем не отличаются от одежды русских женщин.

– Я же говорил, что у нас есть кое-какие доказательства, что в наших пещерах находится усыпальница ваших предков, – пожал плечами монах. – На древней земле существовала могущественная Арктида. Это был целый континент, от которого остались разве что Новая Земля и острова Франца Иосифа. Когда континенту, ещё не покрытому льдом, стало грозить исчезновение под водами Северного Холодного моря, вот тогда и появились первые переселенцы на юг планеты. Они расселились вдоль Рипейских гор, а оттуда уже двинулись по всей земле, спасаясь от наступающих ледников.

– Неужели вы всерьёз полагаете, что наши предки являются выходцами из дикой Западной Сибири? – заносчиво спросил Герман.

– Вы же соображаете, что не все народы земли имеют арийские корни, – продолжил монах вслух. – Если мумии ваших предков находятся здесь, то и мы имеем к этому прямое отношение. В наших краях много тысяч лет назад проповедовал святой Заратуштра, выходец из той же Западной Сибири. Многие из его учений вошли в Веды и Упанишады. Выходцы из Сибири разделились здесь на две ветви, одна из которых ушла на север, а другая осталась здесь, в Малой Азии, Индии и Китае. Вероятно, к числу этих переселенцев принадлежат и ваши предки. Значит, путь у нас один и об этом говорится во многих рунических манускриптах. А сейчас, гость, нам надо подняться по этим ступеням наверх, – монах показал на широкую лестницу спиралью уходящую вверх. – Вас ждёт основное посвящение, после которого вы получите доступ к Великим знаниям. Мистерию должны пройти все, кто готов к работе, дарованной человечеству Творцом, ибо истина у всех одна и необходимо беречь её от поругания.

Пока Герман поднимался за монахом по лестнице, он пытался соединить концы с концами: как могли нибелунги и тибетские пастухи произойти от одних и тех же корней. Может быть, народы Европы, Индии и Китая относятся каким-то образом к выходцам из середины России, но тогда и русские относятся к тем же корням происхождения. Хотя, по большому счёту, нации развивались от потомков Каина и Сифа, так что… а что? В общем, обязательно надо будет ознакомиться с рунами, тем более, монах обещал даже дать с собой кое-что.

Свет ударил в глаза из-за открытой двери так, что Герман сразу зажмурился и некоторое время вообще не мог открыть глаза. Оказывается, человек быстро отвыкает от солнечного света. Вскоре зрение всё-таки вернулось. Перед явившимися из подземелья возник храмовый двор со стоящим в центре бронзовым изваянием крылатого быка с когтистыми львиными лапами. Под животом у чудо-животного горел весёлый большой костёр, охвативший чуть ли не всю фигуру диковинного бронзового идола.

Спутники Германа были уже здесь и стояли кучкой, пытаясь в отличие от монахов, не слишком приближаться к пылающему огню. Монахи же, выстроившись в два кольца вокруг поджариваемого на костре идола, чего-то терпеливо ждали. Ждали, оказывается, Фирта со своим настоятелем. Когда гость и монах показались из подземелья, где-то высоко на крутых склонах ущелья зазвенели тамбурины, и звонкое эхо заплескалось между скал, вспугнув по пути одинокого грифа-стервятника.

Настоятель подвёл Германа к бронзовой морде быка и показал на помост, находящийся прямо перед животным. Надо было ступить на помост. Но бронзовый идол настолько уже нагрелся, что простоять рядом с ним долгое время, наверно, никто бы не смог. Тем не менее, Герман вступил на помост, потому что нельзя нарушать мистерию, и остановился в центре.

Монахи же начали исполнять какой-то ритуальный танец. Один людей двигался по часовой стрелке вокруг костра и греющегося на нём идола, другой против. Оба священнослужителя держали в руках шесты, к которым были прикреплены шёлковые полотнища, украшенные разноцветными ленточками и хвостами яков. На полотнищах китайскими иероглифами был написан какой-то текст, но европеец не мог сообразить, что это такое. Темп усиливался.

Чем же всё кончится, не предполагал никто из приезжих, приглашённых на мистерию посвящения их руководителя. Все члены экспедиции стояли неподалеку от костра, сбившись в кучку, как стадо баранов. В чём заключается мистерия – неизвестно. Европейца давно пора уже было помиловать, однако Фирт всё ещё стоял, перенося нестерпимый жар.

Вдруг бык открыл пасть, и клубок пламени окутал Германа с головы до ног.

Европеец поневоле отпрянул, но устоял всё-таки на ногах. Он уже почти совсем не мог дышать и ничего не видел. Только внутри сознания всё же сработал какой-то человеческий инстинкт самоспасения.

– Варги! Варги! – радостно закричали монахи.

А начальник экспедиции в следующую секунду резво спрыгнул с помоста, причём, такому прыжку позавидовал бы любой джейран, потому что европеец отпрыгнул довольно далеко и даже не сломал ноги, хотя упал, споткнувшись о камень.

Скорее всего, прыжок получился действительно из-за сработавшего вовремя инстинкта самосохранения. К тому же ни одного ожога на лице Германа не было, и его походный костюм нисколечко не пострадал.

– Ты прошёл мистерию посвящения, – поздравил его настоятель. – Можешь пойти отдохнуть.

– Варги! Варги! – снова закричали монахи.

– Чего это они? – не понял Герман.

– Остальные, прибывшие с тобой, тоже должны пройти мистерию посвящения, ответил настоятель. – Но тебе лучше всего отдохнуть, потому что праздник огня отнимает много сил.

Глава 8

Иван Кузьмич, бывший офицер бывшей Советской Армии, не верил ни в Бога, ни в дьявола. А верил он в приказы, в субординацию и уставную дисциплину. А как же в это не верить, ведь в давние времена сам Благоверный князь Александр Невский ввёл в войске обязательные уставные отношения, что неизменно помогло поколотить и шведа, и немчуру, да и сам Батый выказал русскому царю благоволение. А вспомнить хотя бы Суворова? Если бы не войсковая дисциплина, вовек бы русским через Альпы не перебраться. Но как сам фельдмаршал относился в походах к солдатам? «Орлы! Гвардейцы! Братья!», – любил обращаться к солдатам Александр Васильевич. И каждый солдат лично чувствовал себя братом Суворова. За такого командира и жизнь отдать не жалко.

В Советской Армии тоже внимание дисциплине уделяли, однако, незадолго перед отставкой Ивана Кузьмича в армии разброд начался. А всё оттого, что в уставные отношения проникли тюремные понятия, началось дедовство, салажничество и всё такое прочее. Как же в вонючем советском болоте дисциплине ужиться? Вот и скончалась она безвременно, утонула в беспросветной трясине. Остались ещё, конечно, хорошие командиры, именно на них Россия до сих пор и держится.

Ведь русскому мужику что надо? Обязательно кнут и пряник. Ну, пряник, положим, не обязательно, а вот без кнута жить шельмец не может. Житуха по понятиям – это тоже своего рода дисциплина, но очень уж анархичная. Где анархия, там сразу же хаос, за которым никогда победы не предвидится. Так жить могут только государственные думаки, занимающиеся прямо перед кинокамерами дешёвыми кулачными боями. Каждому из них великих побед хочется. А какой же ты мужик без победы? Срамота одна. Но за возрождающейся дисциплиной всё-таки возрождалась и армия. А как же иначе?

Выйдя в отставку, Иван Кузьмич ничуть не изменился: не записывался в отставные поэты или же в прозаические мемуаристы, как многие из его бывших сослуживцев. Мемуары-то – они легшее поэзии будут, но тоже относятся ко всяким там идеалистическим дисциплинам. А какая может быть дисциплина или порядок в мистике-идеалистике? Сплошной бардак, хаос то есть, анархия и никакой мистики не должно присутствовать ни в одной прозаической строчке, а тем более поэзии – в этом Иван Кузьмич был досконально уверен.

Поскольку ни в одном человеческом поступке не должно никогда присутствовать неразрешимых, туманных, а, тем более, несуществующих проблем, он всю жизнь особое внимание уделял реальной реализации задуманного и запланированного. Всякий, кому положено, должен делать только то, что положено и куда положено. Без соблюдения этих правил, вся дисциплинарная жизнь никуда не сгодится, а это непорядок.

Поэтому когда ему предложили в знак уважения, а, также учитывая многолетнюю безупречную службу, место заведующего в гохрановском кремлёвском запаснике, он принял это как должное, даже заслуженное. Служба, прямо скажем, не военного образца, но всё-таки настоящее дисциплинарное и с любой стороны просвечиваемое дело.

Гохран, конечно, Гохраном, только среди архитектурных небылиц столичной древности тоже порядок навести не мешает, потому, как воинский порядок никому ещё не мешал, историей проверено. Правда, на вверенном Ивану Кузьмичу объекте с дисциплиной пока плохо получалось. А всё из-за того, что постоянно приходилось дело иметь со всякими там искусствоведами да реставраторами.

Творческие личности – это такой народ, который и гроша ломанного не поставит за победу воинской дисциплины, хотя все настоящие и будущие историки не хуже его, Ивана Кузьмича, знают, что историческая наука испокон веку держалась и держится на военных.

Никому в мире неизвестно как мозги у этих гуманитариев развиваются! В хаосе каком-то, то есть в непорядке. Но своей воспитанной годами верой в дисциплину Иван Кузьмич сумел за короткое время завоевать к себе уважение даже среди околонаучного люда. Ведь из хаоса ничего, в сущности, толкового получиться не может, даже революции.

Вот и сейчас затеяли тут бучу «художники» из-за какой-то ритуальной маски.

Приплели к делу такую мистическую несуразицу, что просто диву даёшься! А ведь верят, искренне верят в то, чего нет, не было и быть не может потому, что не может быть! Но для любой несусветной идеалистической несуразицы важно шум поднять, да посильнее, чтобы внимание обратили. Потом покричать, чтоб услышали аж на другом конце земли. А если не услышат где-нибудь, то в грудь себя кулаком постучать для наглядности: вот, мол, я какой импозантный и авантажный! Трепещите все, а то мне одному надоело! Поэтому идеалисты и мистики черпают воду решетом почём зря. Нет. Надо среди них срочно порядок наводить, на то он и порядок.

Вспоминал Иван Кузьмич о художниках-реставраторах не случайно, поскольку шествовал в это время своим строевым и уставным шагом в один из подземных казематов хранилища, где почивала на отдельном стеллаже вызвавшая публичные споры древность. Заведующий не придавал большого значения состоящей на учёте в Гохране ритуальной безделушке. Мало ли придумывали раньше шаманы приколов для одурачивания верующих. Такие выходки мистических мистификаторов давно известны.

Проходя мимо реставрационной мастерской, Иван Кузьмич твёрдой начальственной рукой пару раз стукнул в дверь и, не сбавляя хромового, начищенного свежим гуталином шага, проследовал дальше под мерцающими неоновыми световыми сгустками. Световое мерцание – оно, конечно, оригинально, но не в рабочем же коридоре! Непорядок. Надо с электриком разбор устроить.

А мерцающие неоновые огни всё же изыскано отражались в надраенных до помрачения хромачах. Поэтому Иван Кузьмич немного успокоился и задумался: не из-за того ли гохрановские художники сначала недолюбливали своего нового начальника, что постоянно видели его только в сапогах, пусть хромовых, но всё же армейских? Недаром же по всему управлению прокатился слушок, будто начальник в какие-нибудь Сочи или любезный для него Крым ездит во френче и хромовых сапогах и там, на пляже, сапог никогда не снимает. Более того, кое-кто осмелился пустить ещё один слушок, что Иван Кузьмич не снимает сапог даже в бане!

Ну, здесь изобретательные художники всё же перегнули палочку, однако заведующий Гохраном действительно другой обуви, кроме сапог, не признавал. И другой одежды, кроме суконного или же габардинового мундира. Что поделать, привычка – тоже выглядит характером человека. Во всяком случае, это был порядок, от которого отступать глупо, да и не те года уже.

По шуму хлопнувшей двери, по торопливому топоту башмаков за спиной Иван Кузьмич понял, расчёт оказался верен: два художника-реставратора сейчас догонят его, и будут усердно сопровождать начальника в двух-трёх шагах сзади, делясь по пути своими творческими соображениями, причём, обязательно перебивая друг друга.

Он представил обоих, прихрамывающих от усердия сзади за начальством, в застёгиваемых на ходу заляпанных краской рабочих халатах, накинутых на чуть ли не одинаковые ковбойки. Зато у обоих обычно играла на физиономиях решимость немедленно рассказать начальнику, что не в одной только дисциплине показательные дела творческих личностей, что они-де тоже иногда правыми бывают без дисциплинарных уставов. И оба обязательно захотят показать с артистическим пересказом, где зимуют перелётные раки.

– Иван Кузьмич!

– Иван Кузьмич!

Дуэт мужских голосов раскатился по коридору. Ничего, пусть себе в догонялки поиграют. Пора этим гражданским показать кто в доме хозяин. Тогда вдругорядь десять раз прежде подумают, стоит ли бучу заводить из-за какой-то деревяшки и чуть ли не революцию устраивать. Мало ли что это антиквариат?! Таких игрушек по всему миру раскидано видимо-невидимо, что ж шум подымать-то?

– Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, работнички! – Иван Кузьмич шутливо улыбнулся догнавшим мужикам. – Вам сказано быть готовыми? Сказано. Почему не исполняете?

– Да мы, в общем-то, всегда готовы, но работать с маской не будем, – буркнул Сергей, хмуря брови.

Серёжа, по оценке Ивана Кузьмича, был неплохим художником, только рерихнувшимся малость. Ведь Николай Рерих тоже когда-то реставрацией занимался. Правда, он когда-то Гималаи изображать отправился да и застрял там навечно. А этот никуда не уезжал и восхищался картинами удравшего в Индию художника, не отходя от дома. Вот и сейчас Серёжа на ходу крутил в правой руке два чёрных шарика, разрабатывая шамбальскую прану или наоборот. Тоже мне, даосист недорезанный.

Иван Кузьмич чуть не ляпнул это вслух, но вовремя сдержался. Вежливость – оружие офицера в любой, даже самой неподходящей ситуации. Кстати, сдержанности его научила та же самая армия, а этого так иногда не хватает гражданским, что просто жаль людей становится.

Тяжёлая металлическая дверь, поджидавшая троицу, противно натужено заскрипела, разворачиваясь в своих видавших виды петлях. Заведующий тут же нахмурился: опять непорядок. У хорошего хозяина всё должно быть хорошо, а несмазаные петли – непорядок. Ну, да ничего, всё мало-помалу образуется.

Художники начали привыкать к начальству и уже не единожды обращались за советом. Значит, всё идёт как надо.

Сам Иван Кузьмич был родом из Смоленщины и с детства его считали настоящим русским чудо-богатырём, но сила – силой, а окультуривать всегда свои отношения с окружающим миром – это настоящая жизненная задача для каждого смертного. И неважно, какой фортель выкинет судьбина в будущем, неважно, какие проблемы опять придётся решать, кому помогать или просить где-то помощи. Здесь важно только то, что ты уже сделал, ибо жизнь – это прошедшее время, где места грядущему нет. Потому что любое грядущее ещё неизвестно как сложится, а прошлое – это фундамент человека. Человек может представлять собой только то, что он, в сущности, может сделать без определённой натуги. Ведь любой из живых жив только потому, что чтит дела предков и старается что-то сам исполнить для того самого будущего-грядущего.

Люминесцентные лампы рассыпали свой тощий продолговатый свет по довольно вместительному помещению. Иван Кузьмич и раньше здесь бывал, только ядовитым скрипом дверь раньше не одаривала, а сейчас на душе от этого стало как-то неуютно, даже тоскливо.

Вот случится же такое! Кажется, так просто: ну, дверь скрипнула, ну, смазать нужно – и всё. Подумаешь! Ан нет, не всё. Какое-то злое чудище притаилось за выстроившимися в шеренгу стеллажами. А в каменных альковах стен почивающие там мумии, бальзамированные аллигаторы, несуществующие единороги посылали пришедшим мимолётный сверкнувший взгляд – и вот уже нет ничего! Просто показалось.

Поэтому Ивану Кузьмичу жутковатое хранилище не очень-то нравилось. В Гохране было множество разных запасников – в глубоких подвалах и чуть ли не на чердаках. Многие залы, этажами повыше, обслуживались современной сигнализацией, а здешние подвальные и полуподвальные помещения почему-то пущены на самотёк.

Строилось всё это давным-давно. Стены сами по себе сохранили печать древности, хоть и заново оштукатурены. Такие же сводчатые потолки были в пролегавших где-то рядом кремлёвских подземельях, но туда давно уже никто не совался – себе дороже. Многие реставраторы безоговорочно верили, что подземелья эти несут с собой много накопленной отрицательной энергии, так что по самым глубоким коридорам не осмеливаются ходить даже профессиональные спелеологи, не то чтобы разные там любители! Вот разве что крысам всё нипочём. Но человек далеко не крыса.

Давно уже было известно: начинающиеся от Кремля подземелья таят в своих закоулках столько исторических фактов, происшествий и просто неопознанных или забытых мест, что среди реставраторов время от времени рождались неизвестно откуда новые «верные», к тому же «доскональные» слухи о всяких там мистических явлениях, при которых обязательно присутствовали демоны, привидения, злые духи, идолы потустороннего мира и прочие любопытные участники пограничного Зазеркалья.

Про эти подземелья ходило множество разных баек, которые рассказывать надо было, страшно выкатив глаза, обязательно шёпотом и обязательно оглядываясь. Но фактов, действительных фактов, было, к сожалению, маловато. Очень большого внимания заслуживал тот инцидент, когда Наполеон, захватив Москву, вдруг оставил её и кинулся наутёк.

Об этом известно только то, что, удирая, император решил оставить на память москвичам о себе взорванный Кремль. Да уж, ничуть не похоже на уход по-английски. Видимо, у французов совсем другой прощальный апломб, на то они и французы. Для этого сотни пороховых бочек затащили в глубокие подземелья. Французские бомбардиры, знающие своё дело, остались выполнить намеченное, но, ни одна – ни одна!! – бочка не взорвалась, да и бомбардиров никто больше не видел. Может, они по сю пору ещё где-то под Кремлём, готовят невзорвавшиеся бочки к прощальному взрыву, кто знает.

А Наполеону, говорят, Богородица явилась и послала именитого бесстрашного вояку к окаянной…, то есть к французской бабушке. Объяснить это явление до сих пор никто не в силах. Некоторые пытаются чем-то мотивировать и, скорее всего, будут пытаться, потому как появляются на земле новые мыслители и философы, только что значат все их тугоумные многодумные соображения? Даже малограмотному дураку ясно – необъяснимое никогда не надо раскладывать по полочкам. А искать ненайденные причины – просто бесполезно.

Такие хаотичные мысли практически не посещали голову Ивана Кузьмича, но и от этого иногда избавиться было невозможно. В обе стороны от двери расходились по стенам специальные ниши, где мирно покоились огромные бронзовые кувшины, статуи, статуэтки, диковинные вазы тонкой работы. Всё это притягивало взор, манило потрогать, как заманчивый товар в классном бутике. Внимание вызывал ещё гранитный пол помещения, вымощенный настолько плотно подогнанными друг к другу плитами, что стыки сразу трудно было заметить. А пол мостили тоже, скорее всего, при царе Горохе, то есть когда отстраивалось подземелье. Но для чего же здесь, в подвале, надраенный до блеска бальный зал, ведь никто никогда не согласится проводить банкет в подземелье?

– Ну, и где же ваше пугало? – спросил Иван Кузьмич, не оборачиваясь. – Тут как в хорошем антикварном магазине. Не хватает разве что, наклеенных ценников. Я жду, показывайте!

– Да вот же, – ткнул пальцем Федя, помощник Сергея в сторону одной стенной ниши, в середине которой на каменном постаменте стоял чей-то гранитный бюст с физиономией прикрытой большой ритуальной маской чёрного дерева.

Образина жутковатая: с отвислыми щеками, с извивающимися вокруг змеями вместо волос, с растянутой в зигзагообразной улыбке ртом, со множеством мелких человеческих черепов, болтающихся вокруг владычицы на цепочках, как бубенчики вокруг шутовского колпака. Впрочем, маска для того и создавалась, чтобы изначально раздаривать окружающим страх, жуть, боязнь. Может быть, это было каким-нибудь произведением искусства, но на любого русского человека маска непременно должна была произвести самое пугающее впечатление, потому что в России не привыкли к таким психофизическим извращениям.

Иван Кузьмич потрогал маску руками и некоторое время критическим оком разглядывал историческую реликвию. Потом снял её с каменного лика памятника, полюбопытствовал, кто же такой чести удостоился. Но на постаменте исходных данных о памятнике не было, а по лицу, может быть не раз виденному, определить – кто это? – практически невозможно. Неизвестно даже, как бюст какого-то знаменитого человека оказался в подвале Гохрана. Непорядок. С этим следовало разобраться, но немного позже.

– Это бюст Алексея Толстого, – донёсся издалека голос Сергея.

Они с приятелем наблюдали за начальником издалека, то ли не желая к нему присоединиться, то ли считали нежелательным близкое общение с маской.

Собственно из-за этого мистического предмета и начался внутриконторский инцидент, имя которому – кухонный бокс, то есть любого, хоть немного обратившего внимание на маску, ждали какие-то жизненные перемены. Иногда совсем неприятные и неожиданные. На неадекватные происшествия обратили внимание только сами реставраторы, но не сразу, а то бы так никто и не замечал этого демонического изображения.

– Ну и что? Какие у вас претензии к этой деревяшке? – хмыкнул Иван Кузьмич. – Она же деревянная, не живая, то есть. Ферштейн? Неживой предмет никогда сам по себе не сможет что-нибудь сделать, даже чихнуть.

Потом заведующий водрузил маску снова на каменный лик писателя, хотя тот никакого отношения не имел к восточным ритуальным предметам и неизвестно кто умудрился нацепить маску на неизвестно как оказавшийся в подвале гипсовый бюст. Иван Кузьмич возвратился к стоящим в сторонке подчинённым и стал дюже ехидно поглядывать на них, мол, что с этих недоумков возьмёшь?

– Видите ли, – Серёга взял труд объяснения в свои руки. – Я и Федюня начали работать с экспонатом около двенадцати месяцев назад…

– Знаю. Короче, – перебил Иван Кузьмич. – Я не за отчётом сюда спустился.

– Да короче некуда! – взорвался Сергей. – У меня психическое расстройство, а у Фёдора сынишка почти сразу в аварии погиб, жена ушла, Эх, да что я вам порожняк гоню!..

– Правильно, – кивнул Иван Кузьмич, – лапша нужна только свободным ушам. Так вы самостийно решили, что все жизненные проблемы случаются из-за этой деревяшки? Ну, вы точно скоро станете сочинителями исторических мемуаров! И не просто исторических, а мистико-фантастических, так что любой писатель позавидует! Тоже мне, художники! Что это у вас обоих крыши посносило!

– Иван Кузьмич, мы вас, кажется, не оскорбляли, – Фёдор набыченно глядел исподлобья.