Помоги проекту - поделись книгой:
Это очень важно: именно метод преподнесения информации, без чего она не существует, «превращает» информацию в пропаганду. В прессе и на телевидении этому процессу служат:
1) отбор информации, ее актуальность и новизна. Выбор информационных тем уже сам по себе акт влияния на аудиторию. Обратимся к суждению известного германского философа К. Поппера [114] :
«Не существует информации, не несущей в себе какой-либо тенденции. Это видно уже по отбору материала, который кладется в основу предлагаемой людям информации. Причем уже заранее устанавливается, как осветить те или иные факты, решается, насколько они интересны и значимы. Одно это показывает, что нет „нетенденциозной“ информации.
Так, например, любой профессионал-телевизионщик может спрашивать интервьюируемого „лоб“ или „по касательной“: разница здесь очень велика!.. Все результат определенного выбора. Утверждения, будто существует информация в чистом виде, ложны… И потому различия между „воспитывать“ и „информировать“ нет и быть не может, даже если вы говорите: „Мы объективны, мы показываем только факты, такие, какие они есть, а не такие, какие вы должны увидеть: просто факты, и все“. Это ложь… Если вы серьезные „информаторы“, вы и воспитатели»;
2) разработка драматургии сюжета, которая включает в себя интригующее начало, «завязку» драмы, основное противоречие и акценты, заключение. Все это несет смысловую нагрузку, влияющую на восприятие. На телевидении в силу его технологических особенностей зрительный ряд как ведущая информационная составляющая создает свой образ события, явления или персоны. Немецкие социологи поинтересовались у телеоператоров, какие средства визуального наблюдения они используют для достижения определенного эффекта, как они оценивают возможности воздействия съемочной техники на создание впечатления. 78 процентов операторов считают «вполне возможным», а 22 процента «возможным» чисто оптическими средствами создать особо положительное или особо отрицательное впечатление о том или ином человеке [115] ;
3) информационная насыщенность сюжета. Объем материала, многообразие источников, предыстория, исторические параллели, подробности, биографии героев – все это в совокупности выделяет сюжет либо тему, превращая ее в телепрограмме или номере газеты в «ударную», а значит, наиболее эффективную по влиянию на аудиторию;
4) порядок преподнесения информации. Это первый шаг в создании пропагандистского образа. Начинается все с компоновки, формы подачи материалов на газетной полосе или в телевизионном информационном выпуске, а продолжается в журналистских, авторских и иных выступлениях. Причем представление материала на полосе газеты или в телепрограмме может быть целенаправленным, акцентирующим, а может быть хаотичным, бессистемным, чтобы в этой бессистемности сознательно «утопить» действительно важное событие. Дж. Мартин замечает, что успешный пропагандист сочетает благоприятную и неблагоприятную информацию, принижая последнюю и одновременно раздувая первую [116] . В то же время Г. Шиллер, обращая внимание на метод преподнесения информации в теле– либо радиопрограмме или на первой странице крупной ежедневной газеты, утверждает, что «общим для всех является полная разнородность подаваемого материала и абсолютное отрицание взаимосвязи освещаемых социальных явлений» [117] . Речь идет о методе фрагментации, который делает для индивида поиск смысла безнадежным занятием;
5) интонация журналиста или ведущего программу. Интонация, стиль общения с целевой группой формируют отношение к информационному сообщению, определяют его пропагандистское качество.
В информационном сообщении создается определенный информационный, публицистический или художественно-публицистический образ события, явления, человека. Любая информация в СМИ – это сконструированный образ. Существующая только благодаря методам преподнесения, информация в СМИ – это пропаганда.
Процесс создания образов в современных СМИ породил новый жанр – шоу-публицистику (показную, развлекательную публицистику). Публицистика [от лат. publiais – общественный] в традиционном понимании – это способ организации и передачи социальной информации, это род произведений на актуальные общественно-политические темы. Но выступления журналистов и политиков в публицистических шоу являют собой развлекательно-популистский стиль. Вопрос или тема, лежащие в основе их выступлений, рассматриваются упрощенно, все противоречия отметаются, факты, ситуации и проблемы изображаются простыми, легкими для понимания. Язык шоу-публициста прост, раскован и одновременно ироничен, саркастичен, насмешлив и агрессивен по отношению к оппоненту – будь то иная точка зрения или иная ситуация.
Шоу-публицист, рассказывая истории, с легкостью «лепит» образы, смешит, нанизывает аргументы из разных, часто нестыкующихся, сфер жизни, разных исторических эпох, смело жонглирует фактами и стереотипами, оправдывая выбранную схему. В эти мгновения публика, завороженно следящая за таким представлением, легко внушаема. Шоу-публицистика особенно эффективна для неинформированного зрителя, а в подверженной предрассудкам аудитории такая публицистика с необыкновенной легкостью творит и укрепляет мифы. Аналитическая публицистика, аналитический стиль требуют от публики напряжения мысли, на что способны немногие. Такая публицистика «скучна», не телевизионна, не увлекательна. Поэтому сегодня в России каждый телеканал, большинство ведущих изданий имеют своих шоу-публицистов.
Манипулирование сознанием
В системе массовых коммуникаций манипулирование сознанием предполагает совокупность агрессивных мер, способных в сжатое время изменить взгляды людей, их настроение и социальное поведение. Это разрушительная пропаганда. Итальянский социолог П. Фрейре считает, что манипуляция разумом человека есть средство его порабощения; пока угнетенные полностью задавлены действительностью, нет необходимости манипулировать ими [118] .
Манипулирование сознанием предполагает активное использование сферы общественной психологии, ибо эта сфера самая чувствительная для воздействия. Она включает в себя такие присущие социальным группам и общностям людей психические образования, как потребности и интересы, сознание, чувства, настроения, общественное мнение, умонастроение; такие массовые психические процессы, как общение, убеждение, внушение, подражание; такие психические состояния, как возбуждение, подъем и спад, энтузиазм и стрессы, решимость и растерянность.
По сути, манипулирование сознанием – это психологическая война, которая предполагает использование мер пропагандистского воздействия на сознание человека в идеологической и эмоциональной областях [119] . Психологическая война есть не что иное, как система воздействия на сознание людей преимущественно через сферу общественной психологии. В большинстве случаев эта система включает в себя аморальные, антигуманные средства: дезинформацию, слухи, информационно-психологические диверсии и как наиболее «объемное» средство – провокацию.
Дезинформация – это оружие интеллектуального действия, агрессия против человеческого разума [120] . Посредством этого оружия людей можно дезориентировать, парализовать их волю, сделать беспомощными. Дезинформация – это сообщение, имеющее целью ввести людей в заблуждение, навязать им искаженное, превратное представление об идеях и реальной действительности. Образы, формируемые этими сообщениями, основываются на лживой, но чаще на полуправдивой информации. Длительная дезинформация «работает» на создание стереотипов мышления, переориентацию убеждений, изменение жизненных установок.
Слухи – это инструмент дезинформации, подсказывающий людям линию поведения. Слухи могут быть пугающими, паническими, подстрекательскими или вселяющими надежду. Они рождаются на основе лживой или скрываемой информации: факт известен, но содержание и подробности события скрываются. Враг слухов – всесторонняя, достоверная и оперативная информация.
Информационно-психологические диверсии, как правило, нацелены на то, чтобы внушить сомнения в социально-политических и моральных ценностях данного общества, данной политической партии, какого-либо движения, разрушить доверие к власти, побудить людей к определенным поступкам, возбудить националистические чувства и национальные предрассудки, что в совокупности должно привести к дестабилизации обстановки. В числе мер, используемых в информационно-психологических диверсиях, – определенного рода публицистика, угрозы и даже шантаж.
Провокация [от лат. provocatio – вызов] используется и как средство побуждения людей к определенным действиям, и как средство изменения общественного сознания, настроения, и как средство политической и экономической борьбы, компрометации конкурентов.
Компрометация [от фр. compromette – подрывать репутацию] – это оглашение информации, подрывающей доверие к определенным лицам/организациям, разрушающей имидж личности/организации. Компрометация подразумевает использование фальшивых сведений, сфабрикованных образов.
Провокация как средство влияния на сознание людей, как средство борьбы с политическими противниками, как средство завоевания, отстаивания и укрепления власти используется как в демократических, так и в тоталитарных обществах. Любая правящая элита знает силу провокации и не спешит исключать ее из арсенала своих действий по управлению страной. Правящая элита прибегает к провокациям в особых случаях, когда необходимо резко изменить ситуацию в пользу определенной группы или какой-либо политической фигуры. Конечно, понимая всю циничность этого средства, провокации маскируют под разного рода идеологические, юридические, политические акции. Как показывает история, провокация может быть как стихийной, так и спланированной («плановая» провокация требует скрытности, поэтому часто это дело спецслужб).
Историк Б. И. Николаевский так характеризует метод провокации [121] :
«Провокация как метод борьбы с революционным движением в странах без политических свобод или со свободами весьма ограниченными не принадлежит к числу особенностей специально русской истории. Италия эпохи австрийского владычества, Франция времен Луи Филиппа и Наполеона III, даже Пруссия в царствование Фридриха Вильгельма IV знали применение провокации в значительно более широких размерах, чем современная им Россия. Весьма широко применялась она в разных странах и в отдельные другие периоды. Но в то время как повсюду в других странах она применялась именно только в отдельные периоды, а потому не могла создать прочной традиции, в России непрерывная и все более ожесточившаяся борьба правительства в течение целого столетия против нараставшего революционного движения привела к тому, что провокация сложилась здесь в стройную законченную систему, над „научной“ разработкой которой бились „лучшие головы“ полицейского сыска».
Как соотносится политическая культура общества с политической провокацией? Именно провокация служит средством разрушения политических ценностей, определяющих политическую культуру. Хотя сама технология организации провокации и может ассоциироваться с определенной специфической культурой, но это будет скорее культура абсурда, антикультура. Спрос на ее носителей возрастает в кризисные моменты развития общества, в периоды обострения политической борьбы.
Технология провокации сводится к двум основным формам – документу и акции. Документ как предмет провокации – это, как правило, разного рода фальшивки в виде аналитических записок, писем, статей, книг. В основе же провокационной акции – непосредственное действие, чаще всего развертывающееся по определенному сценарию (например, судебные политические процессы в СССР в 30-е годы XX в., «эра маккартизма» в США и т. д.).
Провокация всегда направлена против кого– или чего-либо: личности, организации, партии, социальной группы, нации. Направленность провокации позволяет определить в первом приближении ее инициаторов, т. е. те группы, лица, которым она может быть выгодна. Провокация имеет своих инициаторов, организаторов и исполнителей. В числе последних могут быть сотрудники спецслужб, аппаратов партий и движений, различных фондов и аналитических центров, служб «паблик рилейшнз» организаций и компаний.
Провокация всегда имеет свою цель, свой объект и свою форму осуществления. Она планируется, имеет свой сценарий. Чтобы ложное сообщение было принято за истинное, надо обеспечить веру адресата в правдивость сообщения. Как обман выдать за правду? Здесь главный прием – использовать феномен полуправды [122] , т. е. провокационный текст должен включать в себя крупицы правды, а также домыслы, искажения, недоговоренную правду и прямую ложь.
Создание правдоподобия зависит от формулировок, способов подачи и интерпретации материала. Чаще всего этим занимаются наемные профессионалы, пришедшие из сферы массовых коммуникаций, сервильно ориентированные деятели литературы и искусства. Можно выделить основные приемы создания правдоподобия: сокрытие и скрупулезное дозирование «плохого» и постоянное прокламирование «хорошего», искусная подмена одного основания объяснения другим, с тонкими смысловыми деформациями; уложение сути документа в традиционные для адресата рамки (нормативы, установки, символы веры и т. д.); показное обращение к высшим ценностям (добро, благо народа). Этими приемами достигается главное: создание полуправды, которая выступает как необходимое средство дезинформации, официальной лжи, инспирации выгодных режиму общественных настроений и векторов активности (т. е. организации общественного мнения, конструирования объектов общественной любви и ненависти, восхищения, презрения, осуждения и т. п.) [123] .
Одни из самых мощных инструментов провокации – средства массовой информации. В тоталитарном или авторитарном обществе они используются от имени государства, его органов. Например, в 30–40-е годы XX в. все советские газеты печатали материалы, публицистические статьи о «врагах народа».
Манипулирование сознанием как психологическая война против разума и чувств человека имеет место прежде всего в условиях резкого обострения социально-политических противоречий в обществе или в условиях враждебного противостояния государств.
Чтобы обеспечить эффективное воздействие манипулятивной пропаганды, нужно сначала нарушить связи человека с традиционными ценностями и структурами, т. е. лишить его корней, превратить в «массового» человека. Такой человек податлив, он наилучший объект для СМИ, используемых для манипулятивной пропаганды. Эта пропаганда эксплуатирует прежде всего человеческие инстинкты: страх, ненависть, зависть, стремление к обладанию, чувство самосохранения. Она манипулирует образами, чтобы сформировать у человека определенные установки и взгляды, привычку к активно распространяемой модели потребления, побудить его к определенным поступкам.
Итальянский социолог Р. Муккиели весьма содержательно описал технологию воздействия манипулятивной пропаганды на массы.
Подрывная деятельность преследует три тесно взаимосвязанные цели. Вычленить каждую из них из единого целого можно только для простоты изложения, потому что в реальности они тесно переплетаются, поддерживая и усиливая друг друга. Эти цели таковы:
♦ деморализовать подверженную воздействию нацию и расчленить группы, из которых она состоит;
♦ дискредитировать власть, ее защитников, функционеров, влиятельных представителей;
♦ нейтрализовать массы, чтобы воспрепятствовать любому общему спонтанному выступлению в поддержку установленного порядка, которое могло бы произойти в выбранный момент ненасильственного захвата власти меньшинством.
Добиться осуществления этих целей можно только посредством использования средств массовой информации: без прессы, радио и телевидения подрывная деятельность беспомощна, а без специалистов в области социальной психологии она хаотична. Уточним теперь эти основные цели.
Деморализовать – значит постепенно лишить смелости и снизить умственный потенциал, которые обеспечиваются верой в общие ценности национальной группы и уверенностью в ее будущем.
Глубокий анализ факторов морали, осуществляемый сегодня социальной психологией, позволяет определить и основные составляющие деморализации, в частности:
♦ разрушение ценностей, за которые сражается противник, и внушение ему сомнений;
♦ дезинформация относительно подлинной значимости каждого из сражающихся противников, внушение неуверенности в себе вместе с сомнениями в правильности своих убеждений;
♦ формирование чувства вины. «Нужно добиться, чтобы противник потерял веру в справедливость собственного дела, в свою родину, свою армию, свою группу. Человек, чувствующий себя виноватым, неминуемо утрачивает и эффективность, и смысл своей борьбы. Убедив человека в том, что если и не он сам, то его сторонники совершают аморальные, несправедливые действия, удастся добиться разрушения группы, к которой он принадлежит» – так охарактеризовал пропаганду Эллюль, и сказанное им вполне применимо и к подрывным действиям;
♦ внушение противнику ощущения, что он одинок, а его действия порицаются общественным мнением, в особенности мировым;
♦ представление в смешном, алогичном, ничтожном свете;
♦ разрушение уверенности противника в действенности его атакующих и оборонительных средств;
♦ создание впечатления, что сражение будет длиться вечно;
♦ формирование уверенности в том, что противник силен, безоговорочно верит в победу и готов на все;
♦ создание ощущения бесполезности борьбы.Таким образом, воздействуя на противников посредством изощренных технологий, подрывная деятельность направлена на их деморализацию. Ее цель также заключается в их раздроблении, разъединении. В этом смысле подрывная деятельность – это искусство раздора. Поэтому психологический анализ показателей сплоченности и единства групп позволяет определить и факторы разъединения и раздора, чтобы с их помощью воздействовать на нацию или на группы, которые необходимо уничтожить.
Вышеизложенная технология деморализации масс в той или иной степени присутствовала в недавней российской истории, когда совершался переход от социализма к капитализму.
Какие же выводы следуют из анализа этой технологии? Процесс манипулирования всегда строится на четком установлении противника, в отношении которого у публики формируется чувство неприятия, зачастую ненависти. Особо выделяются «лидеры мнения», через которых осуществляется воздействие на общественное сознание. Американские специалисты в сфере манипулирования утверждают, что важнее «достать» одного журналиста, чем пятерых врачей или десятерых домохозяек. Именно «лидеры мнения», которые активно используют полученную информацию для влияния на других, становятся целевой группой в любой пропагандистской кампании.
Информационно-пропагандистские войны
Особая сфера пропаганды – информационно-пропагандистские войны, которые ведутся за господство в духовной сфере государств, находящихся в состоянии жесткой конкуренции, конфликта, конфронтации, «холодной» или «горячей» войны.
Господство в духовной сфере создает духовный настрой людей. Лучше всех о духовном настрое как тех, кто сражается на поле брани, так и тех, кто живет мирной жизнью, соответствующим образом выстраивая свои отношения с государством, сказал Л. Н. Толстой в романе «Война и мир», где он рассуждает о таком понятии, как «желание драться»:
«В военном деле сила войска есть также произведение из массы… на какое-то неизвестное х. <…> X этот есть дух войска, то есть большее или меньшее желание драться и подвергать себя опасностям всех людей, составляющих войско, совершенно независимо от того, дерутся ли люди под командой гениев или не гениев, в трех или двух линиях, дубинами или ружьями, стреляющими тридцать раз в минуту. Люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя и в наивыгоднейшие условия для драки. <…> Сила войска зависит от его духа».
Информационно-пропагандистские войны прежде всего ведутся за дух войска, возбуждая в нем желание драться. Было у наших войск это желание в первые месяцы Великой Отечественной войны? Где-то было, а где-то его по большей части не было. В преддверии войны содержание советской пропаганды исходило из следующей установки. К власти в Германии пришла клика Гитлера, которая вместе с военщиной (реакционным офицерством и генералитетом), с капиталистами, прежде всего крупными банкирами и промышленниками, толкает Германию к войне. А немецкий рабочий класс и крестьянство, задавленные и обманутые, этой войны не хотят. Стоит им помочь, как фашистский режим в Германии рухнет.
Лучшим пропагандистом этой позиции в художественной форме был тогда писатель Н. Шпанов, из-под пера которого в 1939 г. вышло сочинение «Первый удар. Повесть о будущей войне».
Однако кинематограф опередил литературу Уже в 1938 г. в кинотеатрах страны стал демонстрироваться художественно-документальный фильм «Если завтра война. Батальный фильм на батальном материале». Авторы сценария – поэт М. Светлов, писатель Г. Березко, режиссер-постановщик и один из авторов сценария – Е. Дзиган (прославившийся фильмом «Мы из Кронштадта»). Режиссер получил прямое указание снять военно-оптимистический фильм от тогдашнего главы кинокомитета, а тот – от начальника Главного политического управления Красной армии. Уже начав съемки, Дзиган поинтересовался: как быть, если на фильм утверждена смета, а наши расходы ее превосходят? На что получил ответ: «Вы делайте все, что нужно, а о смете не думайте».
Фильм был прежде всего обращен к армии и по форме воспринимался как своего рода учебное пособие для бойцов и командиров. По сюжету войска враждебной страны, под которой подразумевалась Германия, начинают без объявления войны военные действия против Советского Союза. Завязываются приграничные сражения, в ходе которых Красная армия громит врага и отбрасывает его передовые части за линию границы. Организуются глубокие прорывы танковых армий и конницы, а бомбардировщики дальней авиации наносят бомбовые удары по штабам, складам и коммуникациям противника. Вражеская армия стремительно отступает. И в это время в тылу страны-агрессора рабочие поднимают восстание. (За кадром звучал такой текст: «В глубоком тылу врага, в городах и промышленных центрах фашистских государств, поднялся на борьбу пролетариат. С красным знаменем шли рабочие, их разгоняла полиция с помощью пулеметов».) Режим рушится, и к власти приходит дружественное Советскому Союзу правительство.
Фильм заканчивался словами диктора: «Первое нападение врага получило сокрушительный отпор. Так может начаться война, которая приведет к гибели капиталистический мир!» Рефреном в фильме звучала мобилизующая песня (музыка Д. Покрасса, слова В. Лебедева-Кумача):
Такое кино соответствовало военной доктрине и пропагандистским установкам того времени. Ведь заявлял нарком обороны К. Е. Ворошилов тогда: «Войну будем вести малой кровью и на их территории. Ни пяди советской земли не отдадим никому». А в фильме он говорит: «Навязанная нам война будет происходить не на нашей советской земле, а на территории тех, кто осмелится первым поднять меч. Эти слова не пусты, ибо за ними сила могучего советского народа».
Слова легендарного наркома трансформировались в главный посыл советской пропаганды предвоенного времени: война малой кровью на территории страны-агрессора, народ которой с помощью Красной армии сбросит ненавистный режим.
Премьера фильма «Если завтра война» состоялась 23 февраля 1938 г., в день 20-летия Красной армии. Его демонстрировали вплоть до 23 августа 1939 г., когда СССР подписал договор с Германией о ненападении. Возобновили показ фильма только в мае 1941 г. Уже в канун войны в армии и на флоте были получены директивы о ведении политической работы в духе подготовки к наступательной войне. Был составлен список кинофильмов для демонстрации в армии: «Если завтра война», «Эскадрилья № 5», «Танкисты», «Моряки» и т. п. Писатель Вс. Вишневский записал тогда в дневнике: «В войсках сосредоточиваются антифашистские фильмы».
Усилиями пропаганды армия наша представлялась мощной, командиры – умелыми, противник – понятным. Это настроение отражено в стихах К. Симонова:
(«Однополчане», 1938)
Это же настроение чувствуется в стихах П. Когана:
(«Лирическое отступление», 1940–1941)
О крайностях такой пропаганды (а крайности, как известно, лучше выражают суть) рассказ В. Тендрякова «Донна Анна». 1942 год, выжженная степь под Сталинградом, рота, окопавшаяся в полосе обороны. Двадцатилетний лейтенант Галчевский – натура нервическая, поклонник Блока (вот откуда «Донна Анна»: «Дева Света! Где ты, донна Анна?»), Дюма и Конан Дойла, бредящий сценой расстрела матросов из фильма «Мы из Кронштадта» (вот бы так умереть!). Этот командир химвзвода одержим магией войны, романтикой атаки. Но вот получен безумный приказ – брать высоту «в лоб». Командир роты оттягивал начало атаки: думал, как взять высоту с наименьшими потерями. Но этого не мог понять Галчевский, для которого атака и смерть «головой вперед» – высший закон войны. Поэтому командир роты для него – трус, преступивший этот закон. И он убивает его, и сам поднимает роту в атаку с кличем: «За Родину! За Сталина…» Роту уничтожили еще на подступах к высоте. А Галчевский чудом остался жив. Он вернулся в окоп и только тогда в полной мере осознал то, что натворил. Крик его был страшен: «Убейте меня! Убейте его! Убейте его!» Его – это того, кто снял фильмы «Мы из Кронштадта» и «Если завтра война». По приговору военного трибунала Галчевского расстреляли как «врага нашей Родины». Перед смертью он кричал: «Я не враг! Мне врали! Я верил! Я не враг! Да здравствует…»
Вот на таком понимании войны воспитывалось желание драться. Велико же было удивление, разочарование военных, когда реальный враг, напавший на страну, «не вписался» в образ, созданный пропагандой. Желание драться было сильно поколеблено. Вот наблюдение И. Эренбурга, в то время военного корреспондента газеты «Красная звезда»:
«Люди, защищавшие Смоленск или Брянск, повторяли то, что слышали сначала в школе, потом на собраниях, что читали в газетах: рабочий класс Германии силен, это передовая индустриальная страна, правда, фашисты, поддерживаемые магнатами Рура и социал-предателями, захватили власть, но немецкий народ против них, он продолжает бороться. „Конечно, – говорили красноармейцы, – офицеры – фашисты, наверное, и среди солдат попадаются люди, сбитые с толку, но миллионы солдат идут в наступление только потому, что им грозит расстрел“. Наша армия в первые месяцы не знала подлинной ненависти к немецкой армии».
(«Люди, годы, жизнь», т. 2)
В Главном политуправлении Красной армии тогда тоже ориентировались на какую-то мифическую классовую сознательность немецкого солдата и немецкого рабочего. Иначе чем можно объяснить появление в августе 1941 г. такой вот листовки под названием «Открытое письмо к немецкому народу», предназначенной для пропаганды среди войск противника. Текст начинался словами: «Немецкий народ! Солдаты германской армии [потом стали писать: гитлеровской армии. – Авт.]! Рабочие и крестьяне Германии! Гитлер вновь погнал вас на братоубийственную войну…» Далее следовало обращение к солдатам и рабочим [124] :
«Германские солдаты! Отказывайтесь воевать за чуждые вам интересы! Свергайте иго богачей, наживающихся на вашей крови!..
Немецкие рабочие! Вы двигаете всю гитлеровскую военную машину. Вашими руками сделаны танки, самолеты, орудия и пулеметы. Гитлер делает вас соучастником своих гнусных преступлений. Ваша рабочая честь не может позволить этого! Вы – могучая сила. Вас – 20 миллионов. Сделайте все, чтобы остановить военную машину! Гитлер не должен получить ни самолетов, ни танков, ни орудий, ни гранат. Ваш священный долг – всеми силами содействовать Красной армии и сорвать кровавую, разбойничью авантюру Гитлера! Портите всеми возможными способами, уничтожайте всеми возможными средствами военные материалы! Поджигайте, взрывайте, уничтожайте военное снаряжение Гитлера! Выводите из строя военные заводы! Портите моторы самолетов и танков! Делайте снаряды так, чтобы они не попадали в цель и не взрывались!
Транспортники! Срывайте военные перевозки, дезорганизуйте железнодорожное движение! Пускайте под откос поезда с военными материалами!
Рабочие! Срывайте все военные мероприятия гитлеровского правительства. Помните, что, производя оружие, вы затягиваете войну и помогаете истреблению своих сынов, одетых в солдатские мундиры».
Но классовая солидарность с советскими рабочими уже давно была неведома немецким пролетариям, как тем, что стояли у станков, так и тем, что стали солдатами. И до самого последнего дня войны работали моторы немецких танков и самолетов, попадали в цель и взрывались снаряды.
В самом начале война явила моральную растерянность Красной армии, не сразу разглядевшей лицо врага. Эта же война и вражеского солдата явила не в облике бывшего рабочего, мечтающего свергнуть немецких капиталистов и власть Гитлера, а в облике убийцы, садиста и мародера. Гитлеру удалось раскрыть самые худшие качества немца, растлить его сознание, воспитать пренебрежение к людям иного происхождения. Писатель и публицист Эренбург отмечал, что Гитлер сумел «превратить аккуратных, честных, работящих обывателей в „факельщиков“, сжигающих деревни, устраивающих охоту на стариков и детей… Гитлер вовлек в массовые зверства… всю свою армию, связал десятки миллионов немцев круговой порукой».
В то время как наши войска оставляли город за городом, перед пропагандой встала задача – воспитание у бойцов и командиров желания драться. Источником этого желания должна была стать ненависть. Уже с конца 1941 г. армию вела идея ненависти. И не столько к германским капиталистам и генералам, сколько к немецкому солдату. Эта ненависть была объективна, объяснима преступлениями фашистов против советских людей. Она взращивалась усилиями пропагандистов, талантливых публицистов, кинематографистов. В 1942 г. она трансформировалась в пронзительный и хлесткий, как удар бича, слоган «Папа! Убей немца!».
Но в значительной мере мощным «пропагандистским ударом», окончательно «встряхнувшим» армию, стал приказ наркома обороны СССР от 28 июля 1942 г. Стиль приказа № 227, слова «Ни шагу назад!» больше подошли бы пропагандистскому воззванию, нежели военному документу.
Воспитание ненависти стало центральной идеей советской пропаганды уже во второй месяц войны. «Авторами» этой идеи были главный редактор газеты «Красная звезда» Д. Ортенберг и писатель А. Н. Толстой. Уже на первой встрече в редакции они пришли к убеждению: для того чтобы поднять боевой дух и укрепить стойкость армии, нужно научить ее ненавидеть врага. В речи И. В. Сталина, произнесенной 3 июля 1941 г., той, что поразила страну обращением «братья и сёстры», они выделили фразу: «Германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине».
Ненависть! Вот ключевое слово. Но ненависть не к политическому течению, именуемому «германский фашизм», а ненависть к немцам. Они воплощают все зло, именуемое германским фашизмом. Фашизм – это образ политологический, а вот фашист, немец – это образ конкретный, «живой». Поэтому и нужно создать образ немца-врага. Толстой и Ортенберг «перевели» политический язык Сталина на язык военной пропаганды, на язык психологической войны. Уже 9 июля писатель публикует программную статью «Я призываю к ненависти»:
«Мы должны объединиться в одной воле, в одном чувстве, в одной мысли – победить и уничтожить Гитлера. Для этой великой цели нужна ненависть. В ответ на вторжение Гитлера в нашу страну – ненависть, в ответ на бомбардировки Москвы – ненависть. Сильная, прочная, смелая ненависть!., священная ненависть, которая объединяет и возвышает».
И дальше Толстой представляет образ немца, которого нужно ненавидеть. Он делает «модель», по которой работали потом советские литераторы, журналисты, кинематографисты, политработники, ибо эта пропагандистская идея оставалась ведущей до самого конца войны.
«Фашисты любят сильные ощущения. Книга, театр, кино могут дать только суррогат переживаний. То ли дело – подойти к белорусской колхознице, вырвать у нее из рук младенца, швырнуть его на землю и слушать, кривя рот усмешкой, как баба кричит и кидается, беспомощная и безопасная, словно птица, у которой убили птенца, и под конец, когда до нервов дошли эти вопли наглой бабы, – ткнуть ее штыком под левый сосок… Или приволочь с хутора на лесную опушку, где расположились танки для заправки, полтора десятка девушек и женщин, приказать им, – четкой, мужественно-немецкой хрипотцой, – раздеться догола, окружить их, засунув руки в карманы и отпуская жирные словечки, разобрать их по старшинству и чину, потащить в лес и наслаждаться их отчаянными криками и плачем, а потом вперевалку вернуться к своим танкам, закурить и уехать, чтобы впоследствии написать в Германию открытки о забавном приключении: „Должен тебе признаться, Фриц, эти проклятые русские девки под конец нам до смерти надоели своими воплями и царапаньем…“».
А в августе 1941 г. в статье «Убей зверя», опубликованной сразу в «Правде», «Известиях» и «Красной звезде», А. Толстой заклинал:
«Ты любишь свою жену и ребенка, – выверни наизнанку свою любовь, чтобы болела и сочилась кровью, – твоя задача убить врага с каиновым клеймом свастики, он враг всех любящих, он бездушно приколет штыком твоего ребенка, повалит и изнасилует твою жену… Так, наученный Гитлером, он поступит со всякой женщиной, как бы ни была она нежна, мила, прекрасна. Убей зверя – это твоя священная заповедь… убийство фашиста – твой святой долг перед культурой».
Статистика раскрывает нам истоки той ненависти, что крепла в военные годы. Вот уточненные данные о потерях с 1941 по 1945 г. – боевых и среди военнослужащих и гражданского населения [125] :
Поражают невероятно большие потери среди гражданского населения в Советском Союзе. На оккупированной территории советских граждан преднамеренно истребляли (более 7,4 млн человек), их убивали, уничтожали в концлагерях, в полосе военных действий, угоняли на каторжные работы в Германию (на них погибли 2,2 млн человек). Люди умирали от холода и голода, чего стоила только блокада Ленинграда! Истреблением советских граждан занимались как СС, так и вермахт. Ни в одной стране не было столько уничтожено мирных жителей, которые погибли в соответствии с доктриной Гитлера в отношении славянских народов, – 14,7 млн человек! В Германии погибли 1,6 млн мирных граждан, в основном от англо-американских бомбежек и в полосе военных действий. Уже к началу 1942 г. масштабы убийств поражали. Солдаты все видели, и их ненависть росла. И пропаганда это всемерно использовала. В 1942 г. был опубликован очерк М. Шолохова «Наука ненависти». Чтобы ощутить то время, приведем фрагмент из него, повествующий о случае, потрясшем главного героя – лейтенанта Герасимова:
«Вскоре перешли мы в наступление и тут действительно насмотрелись… Сожженные дотла деревни, сотни расстрелянных женщин, детей, стариков, изуродованные трупы попавших в плен красноармейцев, изнасилованные и зверски убитые женщины, девушки и девочки-подростки…
Особенно одна осталась у меня в памяти: ей было лет одиннадцать, она, как видно, шла в школу; немцы поймали ее, затащили на огород, изнасиловали и убили. Она лежала в помятой картофельной ботве, маленькая девочка, почти ребенок, а кругом валялись залитые кровью ученические тетради и учебники… Лицо ее было страшно изрублено тесаком, в руке она сжимала раскрытую школьную сумку. Мы накрыли тело плащ-палаткой и стояли молча. Потом бойцы также молча разошлись, а я стоял и, помню, как исступленный шептал: „Барков, Половинкин. Физическая география. Учебник для неполной средней и средней школы“. Это я прочитал на одном из учебников, валявшихся там же, в траве, а учебник этот мне знаком. Моя дочь тоже училась в пятом классе.
Это было неподалеку от Ружина. А около Сквири в овраге мы наткнулись на место казни, где мучили захваченных в плен красноармейцев. Приходилось вам бывать в мясных лавках?..»
Из «Науки ненависти» родился потом рассказ «Судьба человека» – о солдате, оплавленном жизнью, обожженном ненавистью, но не ожесточившемся. Но это было уже послевоенное состояние, а тогда, в 1942-м…
В воспитании ненависти сказала свое слово и поэзия. Вот стихотворение из тех дней И. Уткина:
(«Товарищу бойцу»)
О том же стихи поэта и тогда военного корреспондента К. Симонова:
(«Если дорог тебе твой дом…»)
Но громче всех звучал голос И. Эренбурга. В его памфлетах, очерках, репортажах, фельетонах интонация ненависти оставалась определяющей в течение всех лет войны. Интеллигент, писатель, он возненавидел фашизм, узнав его еще в Испании и Франции, где в конце 30-х годов представлял газету «Известия». И он не делал различия между подразделениями СС и вермахта. У всех были руки в большой крови, и далеко не только солдатской. Фашизм был ненавистен ему и как еврею, переживавшему трагедию своего народа, который гитлеровцы уничтожали изуверски, с немецкой основательностью и педантичностью. Его публицистический дар позволял создавать такие тексты, которые по силе эмоционального воздействия, пожалуй, не имели себе равных.
Публикацию памфлетов и очерков Эренбурга поощрял Сталин, который прекрасно понимал, какой дух нужно вселить в армию, чтобы армия «ломала немца». И поэтому жесточайший по отношению к армии сталинский приказ, известный в войсках под названием «Ни шагу назад!», доходил до сознания солдат и командиров вместе с текстами Эренбурга, Шолохова, стихами Уткина, Симонова и других поэтов, пишущих о войне.
Но было и стихотворение Н. Асеева «Надежда» («Насилье родит насилье…»). Он написал его, когда увидел в одной подмосковной деревне, освобожденной от немцев, как мальчишки катались с горы на трупах немецких солдат вместо санок. Это страшно поразило поэта:
(«Надежда»)
Да, «руки от крови отмоем и грязь с лица отскребем», но не сейчас, не в декабре 41-го, когда еле одолели немца под Москвой. Поэтому и жесток был к поэту секретарь ЦК ВКП(б) А. Щербаков, отвечавший за моральное состояние армии, определив это стихотворение как «политически вредное», ибо не воспитывает ненависть, которая сплачивает, создает энергетику войны и рождает героев. А такие рефлексирующие интеллигенты, как Асеев, пусть пока посторонятся – войне нужны другие поэты.
Воспитанию ненависти служила и кинодокументалистика. В сентябре 1943 г. в своем письме руководителям фронтовых киногрупп начальник «Главкинохроники» подчеркивал, что задача «фронтовых кинооператоров в районах, освобождаемых Красной армией, – это съемки следов злодеянии и разрушении, совершенных немецко-фашистскими захватчиками». Объектами съемок должны быть: «места, где фашисты учиняли расправу над советскими людьми: помещения гестапо, места казней, трупы убитых и замученных граждан, лагери пленных красноармейцев», «вид варварски разгромленных жилищ, музеев, школ, библиотек, церквей». Но когда Красная армия перешла в наступление на всех фронтах, изгоняя гитлеровцев с советской территории, фронтовым кинооператорам была поставлена другая задача: снимать кинохронику, отображающую «боевые действия советских войск, героизм и высокое воинское искусство наших бойцов и офицеров, мощь советской техники и ее умелое применение в боях» [126] .
В 1942-м и 1943-м армия выстояла. Эренбург же стал заклятым врагом Третьего рейха и главного пропагандиста Германии – доктора Геббельса. Это не преувеличение. Пропагандистская машина рейха действительно видела в нем врага и оперативно реагировала на его публикации – где-то истерикой, а где-то профессионально выстраивая PR-защиту. Но немец не сдавался, и Эренбург методично продолжал делать свое дело, даже когда наша армия вступила на территорию Германии.
Ненависть наступавших захлестнула и мирное население. «По дороге на Берлин вьется серый пух перин» – это Александр Твардовский пишет о тех днях начала 1945 г. Грабежи мирных немцев, изнасилования женщин, убийства – все было. «Они, сволочи, хорошо жили, вволю ели, имели скот, огороды, сады и напали на нас, дошли аж до моего города. И нет им пощады за это!» – тогдашнее оправдание «идейных» насильников и мародеров. В 18-й стрелковой дивизии служил старшина Солов – из «идейных». Ему политотдел посвятил целое донесение [127] :
«8 апреля 1945 г. <…> Комсорг роты автоматчиков 424-го стрелкового полка старшина Солов, вступив в разговор с начподивом [начальником политотдела дивизии. – Авт.], пытался доказать, что русских и полек насиловать нельзя, а немок – можно. Когда разъяснил ему начподив о неправильности его мнения, он все равно твердил свое, настраивая на это других молодых воинов.
Впоследствии он был разобран на бюро ВЛКСМ, которое приняло решение отстранить его от должности комсорга роты и просить командование послать т. Солова в стрелковую роту.
Будучи уже в стрелковой роте в должности помкомвзвода, т. Солов дрался примерно. Несколько раз подымал в атаку бойцов, а когда выбыл командир взвода из строя, он принял на себя командование взводом, который первым вошел в деревню Брюкк. Только после окончания боя, будучи ранен, т. Солов ушел с поля боя. Командование представило его к ордену „Красная Звезда“».
А «безыдейные» беспредельничали после изрядной выпивки. При этом неважно, кем был насильник – сержантом, лейтенантом или майором, – водка равняла всех. Из вороха архивных свидетельств выбираем выступление начальника Политуправления 2-го Белорусского фронта на совещании работников отдела агитации и пропаганды фронта (6 февраля 1945 г.), где речь шла о морально-политическом состоянии советских войск на территории противника [128] :
Поделиться книгой: