Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина

И жить торопится и чувствовать спѣшитъ. К. Вяземскій.

К. Вяземский. Князь Петр Вяземский (1792–1878) — поэт второго ряда, находившийся под губительным воздействием французского рифмоплета Пьера Жана Беранже; несмотря на это, он прекрасно владел словом, обладал хорошим прозаическим стилем, был блистательным (но не всегда надежным) мемуаристом, критиком и острословом. Пушкин его очень любил и состязался с ним в непристойных метафорах (см. их письма). Он был приверженцем Карамзина, крестником Разума, поборником Романтизма и ирландцем со стороны матери (О'Рили).

Вяземский, будучи первым, кому Пушкин сообщил (4 нояб. 1823 г.), что пишет «ЕО», сыграл при этом замечательно завидную роль: его имя значится в начале романа (эпиграф из его «Первого снега», строка 76; см. также главу Пятую, III, где Вяземский сопоставляется с Баратынским); о нем напоминает игра слов при описании путешествия Татьяны в Москву (см. примеч. 42 Пушкина и мои коммент. к главе Седьмой, XXXIV, 1 о Мак-Еве); а затем как доверенное лицо автора Вяземский приходит на помощь Татьяне в Москве во время одного скучного раута (см. коммент. к главе Седьмой, XLIX, 10).

«Первый снег» (написан в 1816–19 г., опубл. в 1822 г.[4]) состоит из 105 свободно рифмуемых строк шестистопного ямба. Пусть приветствует весну «нежный баловень» Юга, где «тень душистее, красноречивей воды»; я «сын пасмурных небес» Севера, «обыкший к свисту вьюг», и я «приветствую первый снег» — такова суть начала стихотворения. Далее следует описание «скучной осени», а затем волшебницы зимы: «Лазурью светлою горят небес вершины; / Блестящей скатертью подернулись долины; / Там темный изумруд, посыпав серебром, / На мрачной сосне он разрисовал узоры… / Цепями льдистыми покорный пруд скован / И синим зеркалом сравнялся в берегах». Эти образы повторены Пушкиным, но гораздо ярче, в 1826 г. («ЕО», глава Пятая, I) и особенно в 1829 г. («Зимнее утро», стихотворение, написанное четырехстопным ямбом). Все это занимает первую треть стихотворения Вяземского. Затем следует описание смелых конькобежцев, празднующих «зимы ожиданный возврат» (ср.: «ЕО», глава Четвертая, XLII, конец 1825 г.); далее мимолетное впечатление от охоты на зайца («взор нетерпеливый / Допрашивает след добычи торопливой») и иное — румяные щеки красавицы младой алеют на морозе (оба образа нашли отзвук в написанном александринами стихотворении Пушкина «Зима», 1829). Прогулка в санях (упомянутая в «ЕО», глава Пятая, III, 5–11) сравнивается (строки 75–76) с бегом юности:

По жизни так скользит горячность молодая, И жить торопится, и чувствовать спешит!

(Стихотворение, повторяю, написано шестистопным ямбом, но все, что превышает восемь или десять слогов, заставляет переводчика перегружать эти строки пустыми словами. Первая строка вызвала критику Шишкова — см. коммент. к главе Восьмой, XIV, 13, — как галлицизм: «ainsi glisse la jeune ardeur»; вторую строку Пушкин использовал как эпиграф к своей главе).

Вяземский продолжает: «Счастливые лета!… Но что я говорю? [псевдоклассический галлицизм: „que dis-je“]… И самая любовь, нам изменив… Но в памяти души живут души утраты… [и с этим тайным воспоминанием я клянусь всегда приветствовать — не тебя „красивая весна“, а тебя]:

О первенец зимы, блестящей и угрюмой! Снег первый, наших нив о девственная ткань!» [строки 104–105].

Язык стихотворения пышен, отчасти архаичен и изобилует характерными чертами, которые позволяют немедленно отличить манеру выражения Вяземского от бесцветного языка современников, подражателей Пушкина (хотя в поэтическом отношении Вяземский был действительно слабее, скажем, Батюшкова). Кажется, как будто смотришь сквозь увеличительное, однако мутное стекло. Следует заметить, что Пушкин, беря эпиграф, обратился к последней, философской, части стихотворения, но имел в виду центральную, изобразительную его часть, когда намекал на это стихотворение в главе Пятой, III (см. коммент. к главе Пятой, III, 6).

Вяземский из Москвы послал Пушкину в Кишинев копию «Первого снега» (Пушкин знал его с апреля 1820 г. по рукописи) лишь за пару месяцев до написания первой строфы «ЕО».

I

   «Мой дядя самыхъ честныхъ правилъ,    «Когда не вшутку занемогъ,    «Онъ уважать себя заставилъ,  4 «И лучше выдумать не могъ;    «Его примѣръ другимъ наука:    «Но, Боже мой, какая скука    «Съ больнымъ сидѣть и день, и ночь,  8 «Не отходя ни шагу прочь!    «Какое низкое коварство    «Полуживаго забавлять,    «Ему подушки поправлять, 12 «Печально подносить лѣкарство,    «Вздыхать и думать про себя:    «Когда же чортъ возметъ тебя!»

1 Мой дядя самых честных правил. Это не самое благоприятное начало с точки зрения переводчика, и следует обратить внимание на некоторые реальные обстоятельства, прежде чем мы продолжим.

В 1823 г. у Пушкина не было соперников в стане «новых» (существовало огромное различие между ним и, скажем, Жуковским, Батюшковым и Баратынским — группой второстепенных поэтов, наделенных примерно равным талантом, незаметно переходящих в следующую категорию откровенно второсортных поэтов: Вяземский, Козлов, Языков и др.); но около 1820 г. у него был, по крайней мере, один соперник в стане «архаистов» — Иван Крылов (1769–1844), великий баснописец.

В любопытном прозаическом отрывке (тетрадь 2370, л. 46 и 47) — «воображаемом разговоре» автора с царем (Александром I, период правления 1801–25), набросанном нашим поэтом зимой 1824 г. во время ссылки в Михайловское (9 авг. 1824 г. — 4 сент. 1826 г.), автор произносит следующие слова: «Онегин [глава Первая] печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего Величества к Ив. Андр. Крылову» (с 1810 г. Крылов имел синекуру при петербургской Публичной библиотеке). Первая строка «ЕО» представляет собой (что известно, как я заметил, русским комментаторам) отголосок четвертой строки басни Крылова «Осел и мужик», написанной в 1818 г. и опубликованной в 1819 г. («Басни», кн. VI, с. 77). В начале 1819 г. Пушкин слышал в Петербурге, как тучный поэт с изумительным юмором и жаром читал эту басню в доме известного мецената Алексея Оленина (1763–1843). В тот памятный вечер, завершившийся играми в гостиной, двадцатилетний Пушкин, едва ли заметил дочь Оленина Аннету (1808–88), за которой в дальнейшем он ухаживал так страстно и так несчастливо в 1828 г. Однако он познакомился там с племянницей жены Оленина Анной Керн, урожденной Полторацкой (1800–79); ей при второй встрече (в псковской деревне в июле 1825 г.) поэт посвятит знаменитое стихотворение «Я помню чудное мгновенье», вложив его в неразрезанный экземпляр отдельного издания главы Первой «ЕО» (см. коммент. к главе Пятой, XXXII, 11) и подарив в обмен на веточку гелиотропа с ее груди.

Четвертая строка басни Крылова звучит: «Осел был самых честных правил». Когда мужик нанял его стеречь огород, осел не поживился с него ни листочком капусты; но так скакал по грядкам, что разорил весь огород, и за это был избит хозяином дубиной: глупость не должна браться за важные дела; не прав, однако, и тот, кто поручает ослу стеречь огород.

1–2 Смысл первых двух строк будет ясен, если вместо запятой, разделяющей эти строки, поставить двоеточие; иначе усердный переводчик может ошибиться. Так, в целом точный прозаический перевод Тургенева — Виардо (1863) открывается ошибкой: «Dès qu'il tombe sérieusement malade, mon oncle professe les principes les plus moraux»

<«С тех пор как мой дядя серьезно занемог, он стал исповедовать самые нравственные принципы»>.

1–5 Первые пять строк главы Первой мучительно темны. Я утверждаю, что это было сознательно сделано нашим поэтом, чтобы начать повествование туманно, а затем постепенно освободиться от первоначальной туманности.

В первую неделю мая 1820 г. двадцатипятилетний Евгений Онегин получает письмо от управителя своего дяди о том, что старик при смерти (см. LII). Евгений стремглав покидает С.-Петербург и скачет в деревню дяди, расположенную к югу от столицы. На основе некоторых путевых данных (рассмотренных в моих комментариях к путешествию Лариных в главе Седьмой, XXXV и XXXVII) я думаю, что четыре имения («Онегино», «Ларино», Красногорье и местообитание Зарецкого) были расположены между 56 и 57 параллелями (широта Питерсберга, Аляска). Другими словами, имение, которое наследовал Евгений, когда прибыл туда, находится, по моим расчетам, на границе бывшей Тверской и Смоленской губерний, около двухсот миль западнее Москвы, т. е. на полпути между Москвой и деревней Пушкина Михайловское (Псковская губерния, Опочецкий уезд), и около 250 миль к югу от С.-Петербурга — расстояние, которое Евгений, не жалея денег на кучеров и станционных смотрителей и меняя лошадей каждые десять миль или вроде того, мог покрыть за день или два.

Мы знакомимся с ним, когда он находится в дороге. Первая строфа дает представление о его сонных размышлениях, туманных и обрывочных: «Мой дядя… честный человек… Крыловский осел честных правил… un parfait honnête homme… истинный дворянин, но в конце концов дурак… заставил уважать себя только теперь, когда не в шутку занемог… il ne pouvait trouver mieux!.. это все, что он придумал ради всеобщего уважения… слишком поздно… другим наука… я тоже могу так кончить…».

Таков, думается мне, внутренний монолог Онегина; он определяет особый настрой второй части этой строфы. Онегина минует тяжелое испытание сидеть с больным, о чем он обреченно размышлял с таким отвращением: его честный дядя оказался даже более «honnête homme или honnête âne» <«честный осел»>, чем думал его циничный племянник. Правила поведения предписывают тихий уход. Как мы узнаем из самых беззаботных строф, когда-либо написанных о смерти (глава Первая, LIII), дядя Сава (имя в черновиках, которое, я думаю, принадлежит ему) никогда бы не позволил себе наслаждаться тем уважением, которое в древней драме о наследовании было предопределено ему литературной традицией, восходящей, по крайней мере, к временам Рима.

То и дело при чтении этих первых строк у читателя возникает странное ощущение переклички с «мой дядя… человек безукоризненной прямоты и честности» из 21 главы «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена» Стерна (1759; Пушкин читал эту книгу во французском переводе, сделанном «par une société de gens de lettres» <«обществом литераторов»> в 1818 г. в Париже), или с «женщиной строгих принципов» в «Беппо» Байрона (1818, XXVI, 7; место, которое Пишо перевел в 1820 г.: «une personne ayant des principes très-sévères»), или с началом XXXV строфы в первой песни «Дон Жуана» (1819): «Дон Хосе был славный малый» (что Пишо перевел в 1820 г.: «C'était un brave homme que don Jose»), или с интонацией «Дон Жуана», I, LXVII, 4: «Конечно, этот метод всех умней» (в переводе Пишо: «c'était ce qu'elle avait de mieux à faire»). Поиски сходств могут довести комментаторов до умопомешательства; однако нет сомнения, что Пушкин, хотя и не владел английским языком в 1820–25 гг., благодаря своему поэтическому чутью сумел различить в Пишо, неумело нарядившегося под лорда Байрона, сквозь пишотовы банальности и пересказы не фальцет французского переводчика, а баритон Байрона. Полнее о знании Пушкиным Байрона и о неспособности освоить азы английского языка см. мои коммент. к строфе XXXVIII главы Первой.

Любопытно сравнить следующие отрывки:

«Евгений Онегин», глава Первая, I, 1–5 (1823):

Мой Дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог. Его пример другим наука…

«Моя родословная», восьмистишие VI, строки 41–45 (1830):

Упрямства дух нам всем подгадил: В родню свою неукротим, С Петром мой пращур не поладил И был за то повешен им. Его пример будь нам наукой…

«Моя родословная», 84-строчное стихотворение, написанное четырехстопным ямбом с чередующейся рифмой, состоит из восьми восьмистиший и Post scriptum из пяти четверостиший; оно было сочинено Пушкиным 16 окт. и 3 дек. 1830 г., вскоре после окончания первого варианта главы Восьмой «ЕО». Стихотворение вызвано грубой статьей Фаддея Булгарина в «Северной пчеле», в которой этот критик высмеивал живой интерес Пушкина к его «шестисотлетней» дворянской родословной и к его африканскому происхождению. Интонации 41–45 строк имеют странное сходство с «ЕО» (глава Первая, I, 1–5) при аналогичной женской рифме во второй и четвертой строках («ЕО»: «правил — заставил»; «Родословная»: «подгадил — поладил») и почти целиком совпадают пятые строки.

Почему наш поэт выбрал в «Моей родословной» в качестве подражания пошлое стихотворение Беранже «Простолюдин» (1815) с его припевом: «Je suis vilain et très vilain» <«Простолюдин я, — да, простолюдин»>? Это можно объяснить лишь привычкой Пушкина забавы ради заимствовать у посредственности.

14 Занятно, что первые строфы «ЕО» и «Дон Жуана» заканчиваются упоминанием черта. Пишо (1820 и 1823) перевел: «Envoyé au diable un peu avant son temps» («Досрочно к черту угодил» — «Дон Жуан», I, 1, 8).

Пушкин написал первую строфу 9 мая 1823 г. и к этому времени он, вероятно, видел французский перевод первых двух песен «Дон Жуана» в издании 1820 г. И уж, конечно, читал его к лету 1824 г., когда покидал Одессу.

II

   Такъ думалъ молодой повѣса,    Летя въ пыли на почтовыхъ,    Всевышней волею Зевеса  4 Наслѣдникъ всѣхъ своихъ родныхъ. —    Друзья Людмилы и Руслана!    Съ героемъ моего романа    Безъ предисловій сей же часъ  8 Позвольте познакомить васъ:    Онѣгинъ, добрый мой пріятель,    Родился на брегахъ Невы,    Гдѣ, можетъ быть, родились вы, 12 Или блистали, мой читатель!    Тамъ нѣкогда гулялъ и я:    Но вреденъ сѣверъ для меня.

1 Ср. начало «Мельмота Скитальца» (1820) Ч. Р. Метьюрина (см. коммент. к главе Третьей, XII, 9): «Осенью 1816 года Джон Мельмот, студент Дублинского Тринити колледжа, поехал к умирающему дяде, средоточию всех его надежд на независимое положение в свете» <пер. А. М. Шадрина>. Этот «одинокий пассажир почтовой кареты» — «единственный наследник состояния своего дяди». Пушкин читал «Мельмота» — «по Матюрину» — в «свободном» французском переложении Жана Коэна (Париж, 1821), из-за которого четыре поколения французских писателей, цитировавших английского автора романа, искажали его имя.

2 Молодой повеса летит на «почтовых». Приметьте ударение: «почтова́я (лошадь)», но «почто́вая проза» (глава Третья, XXVI, 14). Однако далее, говоря о почтовых лошадях (глава Седьмая, XXXV, 11), Пушкин перенес ударение на второй слог.

3 Живое звучание «в» («Всевышней волею Зевеса») несколько скрашивает неприятное галльское клише («par le suprême vouloir» <«по высшей воле»>). Пушкин уже использовал такое ироикомическое выражение («всевышней благостью Зевеса») в 1815 г. — в мадригале баронессе Марии Дельвиг, сестре своего однокашника по Лицею. Кажущаяся неловко-тяжеловатой рифма «повеса — Зевеса» попросту заимствована из большой поэмы Василия Майкова «Елисей» (1771), где встречается в строках 525–26 песни I. В 1825 г. это заимствование было очевиднее и забавнее, чем ныне, когда «Елисея» помнят лишь несколько ученых.

5 Друзья Людмилы и Руслана! Ссылки Пушкина на собственные сочинения в «ЕО» исполнены смысла. Здесь аллюзия на его первое крупное сочинение — пародийную эпическую поэму «Руслан и Людмила: Поэма в шести песнях» (С.-Петербург, [10 августа], 1820). В этой живой волшебной сказке, кипящей свободно рифмованными четырехстопными ямбами, описаны приключения шутливо, на галльский манер преображенных рыцарей, девиц и колдунов в «игрушечном» Киеве. В ней несравнимо более ощутимо влияние французской поэзии и французских подражаний итальянским любовным романам, чем русского фольклора, но чистота языка и живость, яркость разговорных модуляций делают ее — исторически — первым русским шедевром в повествовательном жанре.

8 Позвольте познакомить вас. По-английски подобная конструкция («позвольте мне познакомить вас с…») предполагает знакомство скорее с явлением, событием, нежели человеком, но Пушкин имеет в виду именно человека.

9 Онегин (в старой орфографии «Онѣгинъ»). Источник происхождения имени — название русской реки «Онега», текущей из озера Лача в Онежскую губу Белого моря; в Олонецкой губернии существует Онежское озеро.

13 гулял. «Гулять» означает не только «бродить», «слоняться», но также и «кутить». По окончании Лицея с июня 1817 г. до начала мая 1820 г. Пушкин кутил напропалую в Петербурге (с перерывами в 1817 г. ив 1819 г. на короткие летние поездки в имение матери Михайловское в Псковской губернии). См. коммент. к главе Первой, LV, 12.

14 Пушкин часто намекает на личные и политические обстоятельства, говоря о географии, временах года и метеорологии.

Бессарабия, упоминаемая в пушкинском примеч. I, — это область между реками Днестр и Прут, с фортами Хотин, Аккерман, Измаил и др.; ее главный город — Кишинев. Если Хотин в некотором смысле — колыбель русского четырехстопного ямба, то Кишинев — родина величайшей написанной этим размером поэмы. Там 9 мая 1823 г. Пушкин начал свой роман, доработав и завершив через девятнадцать дней первые строфы. В Акад. 1937 (с. 2) опубликовано факсимиле черновика первых двух строф (тетрадь 2369, л. 4 об.). В верхней части страницы наш поэт поставил две даты, отделенные друг от друга точкой, причем первая дата написана крупнее и цифра несколько раз энергично обведена, вторая дата — подчеркнута:

9 мая. 28 мая ночью.

Сочиняя эти две строфы, Пушкин ретроспективно синхронизировал свое изгнание с «Севера» — ровно тремя годами раньше — с отъездом Онегина в деревню. После трех с половиной лет у них вновь будет короткая встреча в конце «1823 г.» в Одессе.

30 апр. 1823 г., за несколько дней до того, как Пушкин начал «ЕО» в Бессарабии, Вяземский из Москвы писал Александру Тургеневу в Петербург: «На днях получил я письмо от Беса-Арабского Пушкина», — каламбур, обыгрывающий прилагательное «бессарабский». Эпитет должен был быть, конечно, «арапский» — производное от «арапа» (намек на эфиопское происхождение Пушкина), а не «арабский» — от «араба».

III

   Служивъ отлично, благородно,    Долгами жилъ его отецъ;    Давалъ три бала ежегодно,  4 И промотался наконецъ.    Судьба Евгенія хранила:    Сперва Madame за нимъ ходила,    Потомъ Monsieur ее смѣнилъ.  8 Ребенокъ былъ рѣзовъ, но милъ.    Monsieur l’Abbé, Французъ убогой,    Чтобъ не измучилось дитя,    Училъ его всему, шутя, 12 Не докучалъ моралью строгой;    Слегка за шалости бранилъ,    И въ Лѣтній садъ гулять водилъ.

1 Служив. В этом случае я прямо следовал грамматике, чтобы перевод звучал на современный слух как совершенная форма, тождественная русскому «прослужив», вместо протяженного во времени «служа». Возможно, я излишне вдаюсь в мелочи, но не могу удержаться от предположения, что Пушкин на самом деле имел в виду не то, что покойный отец Онегина наделал долгов после того, как оставил гражданскую службу (на эту мысль наводит совершенная форма глагола), а что он одновременно служил, делал долги и давал балы.

2 отлично, благородно. Запятая разделяет два слова в черновике (2369, л. 5) и в переписанном набело варианте (ПБ 8). В изданиях 1833 и 1837 гг. дано также «отлично, благородно». Но в изданиях 1825 и 1829 гг. запятая опущена, и современным издателям трудно противостоять искушению последовать примеру Н. Лернера[5]: он распознал юмор архаического выражения («отлично благородно», встречающегося, например, в официальных документах той эпохи), основанный именно на отсутствии запятой и указывающий на то, что благородный джентльмен, очевидно, не брал (в отличие от других чиновников) взяток, отсюда — его долги. В Акад. 1937 пошли на компромисс — объединили слова дефисом.

4 промотался. Ср. французский глагол «escamoter».

В рукописной заметке 1835 г. Пушкин тщательно подсчитал, что отец Байрона за два года промотал — из расчета 25 рублей за фунт стерлингов — 587 500 рублей. Это была приблизительно сумма, которую друг Пушкина Вяземский двадцати с лишним лет проиграл в карты, и в три раза большая той, что задолжал Пушкин разным кредиторам ко времени своей смерти (1837).

О финансовых операциях старшего Онегина см. также строфу VII, 13–14.

5 Евгения (рифмуется с рекой Аллегейни); имя Онегина, данное ему при крещении, Пушкину легко рифмовать с существительными, имеющими окончание: «-ений». «Евгений» также рифмуется со словом «гений». Фамилия «Онегин» не имеет рифмы в русском языке.

6–14 Домашних учителей Пушкина, поочередно трех французов в первое десятилетие его жизни, звали Монфор (или Монтфор, либо граф де Монтфор), Русло и Шедель. Был у него также и русский учитель с немецким именем — Шиллер. У его сестры одно время (до 1809 г.) была английская гувернантка, мисс или миссис Белли, очевидно, родственница Джона Белли (Бейли), преподававшего английский язык в Московском университете; если она и дала Пушкину несколько уроков, к 1820 г. он их совершенно забыл. Православный дьякон, отец Александр Беликов, учил его арифметике. Как-то возник план, еще до того как Пушкин был записан в Лицей (основанный 12 авг. 1810 г. Александром I и открытый 19 окт. 1811 г. в Царском Селе; см. коммент. к главе Восьмой, 1), отдать его в иезуитскую школу-пансион в С.-Петербурге; там учились Вяземский и многие другие видные люди России. В 1815 г. школу обвинили в намерении обратить учеников из православной веры в римскую, вместо того чтобы те учили только Вергилия и Расина. В декабре 1815 г. иезуиты были высланы из С.-Петербурга и из Москвы, а через пять лет вообще из России.

В конце восемнадцатого века, в период перемен и кровопролитий во Франции, многие выбитые из колеи французы покидали родину, чтобы получить малоподходящую должность гувернанток и домашних учителей в дебрях России. Русские дворяне, в большинстве своем православные, вполне оправданно стремясь дать детям модное поверхностное знание французской культуры, особенно не задумывались, нанимая учителями иезуитских священников. Эти бедные «outchitels» (фр.) часто попадали в переплет. По рассказу Пушкина (в письме невесте от 30 сент. 1830 г.), творческое воображение которого творило с семейной традицией чудеса, его дед по отцовской линии — Лев (1723–90), вспыльчивый помещик (отличавшийся дикой ревностью, как и прадедушка Пушкина по материнской линии — Абрам Ганнибал), заподозрив обитавшего в его доме французского учителя аббата Никола в том, что он — любовник его жены, без церемоний повесил того на заднем дворе пушкинского поместья — Болдино.

Во времена Пушкина французских гувернанток благородного происхождения называли «мадам» (даже если они были не замужем) или «мамзель». Ср. в его повести «Барышня-крестьянка»: у дочери русского помещика была английская «мадам, мисс Жаксон, сорокалетняя чопорная девица».

Предположение, что «l'Abbé» могло означать фамилию, опровергается записью в черновике (2369, л. 5): «мосье l'abbé».

8 резов, но мил. У Байрона в «Дон Жуане», I, L, 1–3:

…он был ребенок очень милый… И даже по ребячеству шалил… <Пер. Т. Гнедич>.

Пишо (1823) бледно переводит: «Сын Инес был очаровательный ребенок… в детстве несколько резов и шаловлив…».

Примечательно, что именная часть составного сказуемого — резо́в — с ударением, перенесенным на последний слог, делает эпитет сильнее, выразительнее, чем основная форма прилагательного — резвый, обычно означающего «живой», «игривый», «веселый», «подвижный», «бойкий» (последнее я использовал для передачи кажущейся крайне лукавой, а на самом деле совершенно невинной интонации слов «Ольга резвая», сказанных Онегиным о невесте Ленского в главе Четвертой, XLVIII, 2).

9 француз убогой. Прилагательное, одновременно сочетающее в себе понятия — бедности, покорности, ничтожности, заурядности[6].

11 шутя. Его приемы кажутся не столь остроумными, как у наставника Бенжамена Констана, учившего своего подопечного греческому простым способом: будто они вместе придумывали новый язык.

14 Летний сад. Le Jardin d'Eté — общественный парк на набережной Невы — с аллеями тенистых, облюбованных воронами деревьев (привезенных из-за границы вязов и дубов) и безносых статуй греческих богов (сделанных в Италии); там, сто лет спустя, гулял с учителем и я.

IV

   Когда же юности мятежной    Пришла Евгенію пора,    Пора надеждъ и грусти нѣжной:  4 Monsieur прогнали со двора.    Вотъ мой Онѣгинъ на свободѣ;    Остриженъ по послѣдней модѣ;    Какъ Dandy Лондонскій, одѣтъ:  8 И наконецъ увидѣлъ свѣтъ.    Онъ по-Французски совершенно    Могъ изъясняться и писалъ;    Легко мазурку танцовалъ, 12 И кланялся не принужденно:    Чего жъ вамъ больше? Свѣтъ рѣшилъ,    Что онъ уменъ и очень милъ.

1 Французское клише; ср. «Послание о доводах против поощрения искусств и словесности» (1761) Жака Делиля:

Dans l'âge turbulent des passions humaines Lorsqu'un fleuve de feu bouillonne dans nos veines… <B мятежный век людских страстей, Когда огненный поток кипит в наших жилах… >.

Русское «кипит», адекватное французскому «bouillonne», далее встречается несколько раз (например, глава Первая, XXXIII, 8: «кипящей младости моей»).

Онегин родился в 1795 г. и завершил учебу не позднее 1811–12 гг., приблизительно в то время, когда Пушкин начал учиться в только что основанном Лицее. Между Онегиным и Пушкиным — 4 года разницы. Ключи к этим датам в главах: Четвертой, IX, 13; Восьмой, XII, 11 и в предисловии к отдельному изданию главы Первой.

4 прогнали со двора. Самое близкое по смыслу значение русского слова «двор» в этом контексте «дом», «старое имение», «гнездо».

6 Либеральная французская мода, например, стрижка à la Титус (короткие с гладкими, ровными прядями), проникла в Россию сразу после отмены различных нелепых ограничений, касавшихся одежды и внешности, навязанных своим подданным царем Павлом (задушенным группой недовольных им придворных мартовской ночью 1801 г.).

В 1812–13 гг. у европейских денди в моде были короткие лохматые волосы, «приобретавшие намеренно небрежный вид после двух часов работы над ними», — пишет У. М. Прэд о прическе денди былых времен («О парикмахерском ремесле» в «The Etonian», I [1820], 212).