Колодезь с черной водой

– Давай зайдем. Только у меня с одиннадцати работа онлайн. Я должна дома быть.

– Успеем тысячу раз, – посулил Иван.

Люша глянула на часы: всего девять! Всего-то меньше часа назад она распрощалась с Зайкой в детсаду. Не может быть! Ей казалось, что прошло по меньшей мере часов пять. И все-все вокруг нее изменилось.

Они хотели было пройти к ребенку, справиться о перспективах. Врач вышел к ним сам.

– Ну, что сказать… Будем выцарапывать. Пневмония двусторонняя. Раз. Крайняя степень истощения – два. Педикулез – это три, но это так, ерунда.

– Педикулез – это? – вопросительно глянула на Ивана Люша.

– Это вшивость, это забудь. В два счета выведем, – успокоил тот.

– Но там и еще… Разобраться надо. Кровь взяли на ВИЧ, РВ, гепатит. Обследуем всего. Но пока надо из пневмонии вытаскивать.

– Тогда мы сейчас поедем, – решил Иван. – Если что-то срочное: я на телефоне в любое время. Если нет, я сам отзвонюсь через пару часов.

– А поесть ему можно привезти? Соки? Бульон? Фрукты? – спросила Люша.

– Обязательно. Все привезете. Но чуть позже. Сейчас мы его выходим, а потом и до соков очередь дойдет, – пообещал доктор.

Они попрощались с врачом и бодро отправились к машине Ивана.

– А что с собакой? Ее надо куда-то пристроить, – вспомнила Люша.

Она опять услышала внутри себя детский тихий монотонный голосок: «Помоги мне, собачка», и сердце ее сжалось.

– Как он говорил: «Помоги мне, собачка», а? Это что ж творится такое на белом свете? – услышала она возглас Ивана.

Похоже, думали они об одном.

– С собакой, Люша, все просто. С собакой мы решим все в пять минут! – весело сказал Иван, открывая дверь машины перед дамой.

Пес радостно приветствовал их из своего убежища.

– Собака сейчас будет обследована, выкупана, пострижена. И потом останется жить у меня, – продолжил Иван свою мысль. – С собакой просто. Вот с человеком как быть?

– Человека… придется мне взять человека, – неожиданно для самой себя проговорила Люша. – Не знаю, как это делается, но если дадут, я возьму.

– У тебя двое. А у меня никого. Я взял бы. Но мне вряд ли дадут: одинокий разведенный мужик – сама понимаешь, кто. Педофил или гей. Или все в одном флаконе.

– Если так, и мне могут не дать – я тоже разведенная.

– Слушай, а кстати, вот скажи мне, разведенная мать, без обид: разные туфли – это концептуально? – не выдержал Иван.

– Да! Именно так! Жаль, ты меня в восемь утра не видел. На мне еще колготки были. На шее. Детские. Вместо шарфа, – горестно поведала Люша.

– И чего это? В знак протеста?

– Ага. Против раннего вставания. Понимаешь, концепция такая: пока соберешь двоих детей с вещами на выход, едет крыша. А когда едет крыша, незаметно для себя обуваешься вот как я сейчас. Да еще и колготки вместо шарфа на шею наматываешь.

– Супер! – отметил Иван. – Как все просто оказалось! А ведь фиг знает что подумать можно. Успокоила ты меня.

– Не собиралась ни волновать, ни успокаивать. Я такая, какая есть. И мне не надо, чтоб кто-то меня принимал или не принимал. Мне не надо даже, чтобы на меня смотрели. Не нравится – можно отвести взгляд. И все. Я же не спрашиваю, почему ты в одинаковых туфлях. И тому подобное, – возмутилась Люша.

– Ладно, не заводись по пустякам. Ну, ошибся я в первом своем впечатлении. Умей прощать.

– Сам умей прощать. И не поддаваться первым впечатлениям. Осуждение – это знаешь что такое? Грех. Вот и справляйся, – огрызнулась Люша.

Ей хотелось домой. Отдышаться, подумать немного, маме позвонить, та наверняка уже волнуется без привычного утреннего Люшиного звонка. Но мама, будто почувствовав дочкину тоску, позвонила сама.

– У тебя все в порядке, детонька?

– У меня – да, мамуль. Ребят отвела. Скоро дома буду. Тебе все купила.

– А я к тебе сейчас пойду. Котлеток нажарила вам на ужин. Замечательный телячий фарш при мне прямо вынесли. Такие котлетки – Лешенька хорошо их кушает. Я занесу, посмотрю на тебя и пойду. У меня ученики после двух косяком сегодня.

– Так и не ходи. Я сама к тебе забегу.

– Я уж собралась. Двигаться тоже надо. Все. Жди.

Разговор закончен.

– Мама, – сказала Люша Ивану, – ко мне собирается. С котлетами.

– Завидую. Лучше бы ты этого не говорила. Сердце мое не камень. Тем более я не завтракал.

Он взял Люшин телефон (она так и держала его в руке после маминого звонка) и быстро набрал какой-то номер. Тут же забрынькал его аппарат.

– Это я контактами обменялся, – пояснил Иван. – Ты сохрани мой номер. Нам с тобой теперь вместе многое суждено.

С этим нельзя было не согласиться.

– Мама пешком к тебе идет? – услышала она вопрос.

– Ага.

– Сколько ей идти? По времени?

– Ну, она еще не вышла. И идет медленно. Минут двадцать, как минимум.

– Отлично. Тогда давай так. Вместе сейчас к участковому нашему зайдем. Поспрашиваем, не знает ли он мальчишку. Если наш, с его участка, обязательно должен знать. А я думаю, что наш. Я на ступни его посмотрел. Грязные, конечно, но не стоптанные так, как будто он долго пешком босой шел. Думаю, выскочил из дому больной, в бреду, к магазину поплелся. А дальше идти не мог.

– Мы, конечно, сходим с тобой к участковому. Только как он определит, о каком ребенке речь? Нам бы фото какое сделать! Как я не догадалась, вот сглупила-то! – огорчилась Люша.

– Я догадался, – довольно произнес Иван, – вот, смотри. Я, как подходил еще, понял, что с парнем что-то не то. И вот – видишь? Запечатлел.

Он протянул телефон, на экране которого во всех жутких подробностях предстал ребенок в майке. И чуть левее – Люша спиной, в куртке.

– Слушай, – испугалась Люша, – может, мне переобуться? К участковому?

– Ну смотри сама. Время идет. Мама тебя на улице потом ждать будет.

– Не, у нее свой ключ. Я ее предупрежу, если что.

– Тогда давай. Твоя правда. Тебя к какому подъезду везти?

– К седьмому, – Люша указала направление движения.

– Ну, ничего себе! Это ж надо! – поразился Иван.

– А чего – ничего себе? – не поняла Люша.

– А того! Это мой подъезд! Я тут живу! Нет, ну это ж надо! Только не говори, что ты на восьмом этаже живешь, а то я по законам чести должен буду застрелиться. Иначе не смою свой позор, – прогудел сосед.

– Не волнуйся! Жить будешь! Мы на седьмом! А ты, я поняла, ты, я теперь знаю, из какой квартиры. У тебя долго ремонт делали. Грязно было ужасно, стучали. Мы все ругались с работягами. А потом – тишина. И я все думала, где ж эти новые соседи, въехали, нет? Ремонтировали, ремонтировали, а потом никого и не видать.

– Да мы… я то есть, за городом поселились. Я оттуда на работу ездил. Иногда только ночевал, перед операционным днем, чтоб не опоздать, – пояснил Иван. – Похоже, мне опять повезло! У тебя иногда бывают котлеты…

– А самому слабо котлет нажарить?

– Нет, очень даже не слабо. Давай я тебя на котлеты приглашу. Но не сегодня. Я, видишь, так ничего и не купил поесть, хотя шел с этой целью.

Куда все катится

У участкового им повезло. Во-первых, он был на месте. Во-вторых, ребенка признал сразу.

– Это Алеша Карташов. Из вашего же дома. Только из второго подъезда.

Иван коротко поведал, где и в каком состоянии найден был ими Алеша Карташов. Участковый не удивился ни капельки.

– Надо в больницу срочно позвонить, – встрепенулась Люша. – Имя, фамилию, адрес сообщить.

– Это само собой, – кивнул участковый.

Впрочем, Иван уже и так звонил врачу.

А потом они все вместе пошли ко второму подъезду, чтобы посмотреть, что там происходит с матерью Алеши Карташова. По пути участковый вводил их в курс дела.

История Алешина оказалась простой. Пора бы уже привыкнуть, но – не получается. Происходит он из известной семьи. Прадед – академик, прабабка – профессор. Да, да! Они самые. Фамилия на слуху. Да и отец прадеда тоже какой-то был знаменитый деятель. Партийный, что ли. Вот тут у них квартира, стало быть. Четырехкомнатная. Дом был – полная чаша. Родилась у них одна-единственная дочь. Тоже наукой занималась, тоже профессор чего-то там. Жила с мужем в этой же самой квартире. У дочери академика рождается опять же дочь. Ей дают фамилию академика, чтоб, значит, род продолжить. И чтоб жить на этом свете полегче было изначально.

И все хорошо, да? На руках только козыри. Квартира, дача, связи, хорошая фамилия и светлое будущее. Значит, можно спокойно, если что, отправляться в мир иной, поскольку в этом все сделано по полной программе. Академик ушел первым. Через пару лет прабабушка-профессор отправилась вслед за супругом. Их дочь с мужем, очень приличные и работящие люди, живут дальше. Растят дочь Анастасию. К ним вопросов нет. Полная тишина и благодать. Шесть лет назад умирает муж. Онкология. Причем очень неожиданно и скоротечно умирает. Дочь Анастасия заканчивает школу, поступает в университет и довольно скоро рожает мальчика Алексея. Того самого ребенка, что стоял у продуктового магазина, надеясь на помощь травки, деревца или собачки. Алексей Карташов – полный тезка того самого академика, кстати говоря. Отца у ребенка нет. Они сейчас часто рождаются сами по себе. От матерей. Мода такая. Матери, поди, и сами без понятия, от кого и как. Ладно. Значит, мать Анастасии берется растить ребенка. И растит. Гуляет с ним, кормит. Еще работает при этом.

– Я знаю этого ребенка! – выкрикнула вдруг Люша, схватившись за голову. – Я гуляла с Зайкой, дочкой моей, во дворе, в колясочке. А бабушка его с ним стала выходить. Он немного младше моей. Только я его не узнала сегодня. Это совсем другое лицо. Он был щекастый, пухленький, спал все время.

– Так это когда было! – вздохнул участковый.

И он продолжил рассказывать Алешину биографию. Ушла Алешина мама в отрыв. Загуляла сильно. Прямо покатилась – не остановишь. Но пока бабушка была жива, она как-то все держала. И надежда была, что, может, выправится, опомнится девка. Мать ее, конечно, все скрывала, но видно было по Анастасии, когда она по двору шла, вся с виду пыльная и никакая, что наркотики она берет серьезные. И чем дальше, тем хуже. Хотя все вроде тихо, соседи тогда не жаловались. Но вот год назад бабушка Алешина умирает внезапно. Обширный инфаркт. И все. Конец. «Скорая» приехала, когда пошла уже агония. Она, эта мать Алешина, жила-то после смерти матери припеваючи. Видать, дачу продала или другую какую недвижимость. Что-то у них было. Ну, и жила, компании у нее были – человек по пятьдесят, дневали и ночевали. Темные личности всякие. Соседи мне постоянно жаловались. Я к ней приходил. Разгонял ее дружков. Квартира, конечно, за полгода в притон превратилась, вонь, смрад. Я ее предупреждал: лишат тебя материнских прав, опомнись. Ее на пару недель хватало после моего с ней разговора. Потом опять. Два месяца назад я ей сказал: «Есть такая статья «Отобрание ребенка при непосредственной угрозе жизни ребенка и его здоровью». Последнее предупреждение делаю. Не прекратишь, все. Пойдет ребенок в приют. А ты – под суд».

Надо было тогда уже отбирать. А я семью всю помнил. Надеялся, вдруг дойдет до нее. Она хорошая девочка была. Как ее угораздило… И после разговора моего, мне показалось, подействовало. Соседи говорили, толпы перестали ходить. В доме вроде порядок какой-никакой навела. Но им верить нельзя, наркошам. У них ни совести, ни души, ничего не остается. Какие-то проблески, может быть. Я-то на ее материнские чувства надеялся. А оно – вот как, видишь! Теперь уж точно: ее под суд, сядет она. А парнишку в детдом. У него никого нет из родных.

– Я его усыновлю, – сказал Иван. – Выращу. Лишь бы выздоровел сейчас.

– И я. Я тоже усыновлю. Я его с рождения знаю. И я его нашла. То есть – первая увидела, – подхватила Люша, совершенно неожиданно для самой себя.

– Доченька! Люшенька! Что случилось? Ты куда? – послышался из глубины двора тревожный голос Люшиной мамы.

– Ну вот! Не успела! – шепнула Люша Ивану.

– Что-то произошло, а ты мне не говоришь? Я так и чувствовала! – Мама уже была совсем рядом.

Иван взял из ее рук явно тяжелую сумку.

– Мамочка, все в порядке. Ты иди домой. Я сейчас тоже приду. Пять минуточек. Мы вот с соседом нашим, Иваном, познакомься, кстати, нашли у продуктового мальчика. А он оказался, помнишь, Алешей Карташовым. Я с его бабушкой гуляла, когда Зайка грудная была. И мы сейчас идем к нему домой, с матерью его разговаривать.

– Господи, господи! Что творится-то! Где ребенок?

– Он в больнице, мам. В тяжелом состоянии. В очень тяжелом.

– Я с вами иду! – решительно скомандовала мама и, протянув руку Ивану, представилась: – Виктория Александровна, очень приятно. Давайте я сумку свою понесу.

– Очень приятно, Виктория Александровна! Я – Иван. Вы за сумку не беспокойтесь. Мне нетрудно. Хотя, как вы такую тяжесть тащили, я не понимаю.

– Для любимых никакая тяжесть не страшна, – гордо подняла голову мама.

– С мамой лучше не спорить, – засмеялась Люша, – она же Виктория. Всепобедительная.

– Но сумку все равно не отдам, – заявил Иван, – от нее котлетами пахнет.

Похоже, этим заявлением он очаровал материнское сердце Виктории Александровны.

– Котлеты вас ждут! – пообещала она гордо.

Они довольно спокойно вошли в подъезд. Долго ждали лифта, переговариваясь. Мама уточняла детали происшествия, поражаясь каждому слову. Поднялись на самый верхний этаж.

– Налево их квартира, – указал участковый.

Он позвонил. Полная тишина. Справная черная металлическая дверь, обшитая искусственной кожей. Вид полного достатка и благополучия.

– Дома ее нет, что ли? – пробормотал участковый и взялся за ручку двери. И дверь легко открылась.

– Заходим, – велел участковый. – На телефон снимайте все, по порядку. Это для протокола. И не трогаем ничего.

Запах в квартире стоял, как в бомжатнике, невыносимый.

Иван с участковым переглянулись.

– Женщины пусть тут пока побудут, – велел представитель власти.