Колодезь с черной водой

– А я думала, это для красоты. Мне понравилось. Тут клеточки голубые с розовеньким, а пяточки и носочки – синенькие. Видишь? Красиво. Тебе идет, – убежденно произнесла Зая.

– Спасибо. Беги в группу, – велела Тамара Васильевна.

Зайка быстренько подскочила к маме, чмокнула ее в щеку и убежала.

– Вот такие мы у вас, крошечки-хаврошечки, – засмеялась Люша, извлекая из дочкиного пакета свой клетчатый шарф.

– Да, человек рассеянный с улицы Бассейной. Бегите уж. Повеселили вы меня, – махнула рукой воспитательница.

Люша энергично шагала, мысленно представляя, как выглядела со стороны и что о ней можно было подумать. Улыбка не сходила с ее лица. Прохожие даже улыбались в ответ.

«Надо же! У нас теперь люди друг другу научились улыбаться, а я и не замечала! – подумала Люша. – Хотя такое замечаешь, только когда первая улыбаешься. Когда двигаешься с мрачной физиономией, не глядя по сторонам, все тоже становится мрачным».

Помоги мне, собачка!

Ветер тем временем усиливался. Обычно после отправки детей в школу и детсад Люша не спешила и позволяла себе небольшую утреннюю прогулку. Сейчас хотелось поскорей оказаться дома, пока не начался занудный осенний дождь.

В аптеке было тепло и светло. И никого народу. Аптеку эту Люша помнила столько, сколько себя. Сначала тут работали совсем старенькие аптекарши, ужасно медлительные и вредные. Аскорбинку нельзя было купить без наставлений насчет аллергии и язвы желудка, если будешь съедать больше одной таблетки в день. Ага-ага! Одна таблетка! Они по целой пачке съедали: вкусно и куда дешевле конфет всяких. Тем более – витамин! От них еще и польза.

Потом у аптеки стал другой хозяин. Он-то, наверное, и сменил их вечных и родных старух на молодых и бестолковых аптекарш, от которых умного совета не дождаться. Люша с мамой долго горевали по этому поводу, хотели найти старушек, чтобы как-то им помогать (на одну пенсию разве проживешь?). Но – увы. Никого найти не получилось. Однажды Люша забежала за памперсами для Лешика и услышала из аптечных недр возглас:

– Эй, привет, Ярцева! Ты ли это?

Ничего себе! За прилавком стояла Михалева! Танька Михалева, собственной персоной! Одноклассница, все одиннадцать лет просидевшая с Люшей за одной партой! Они после школы как-то потихоньку разошлись в разные стороны: Люша на филфаке училась, Танька в меде… Но на первых курсах еще виделись, делились переживаниями, помогали друг дружке, чем могли. А потом закрутилось. Своя жизнь у каждой. И не встречались ни разу! Все годы. А тут – вот, пожалуйста!

– Михалева! Нашлась! Вот здорово!

Ну да, теперь у всех имелись мобильные, теперь не потеряешься. А раньше – переехала на новую квартиру, нет дома телефона, все, считай, для людей потеряна.

Михалева, конечно, была давно уже не Михалева, а Хрунова. И сыну ее старшему шел девятый год, а младшему шестой. Но в остальном – все та же: смешливая и добродушная Танька, которой легко было плакаться в жилетку в случае всяких личных передряг и которая тоже охотно делилась пережитым, как только в очередной раз влюблялась или расставалась с любимым.

В аптеку Михалева, то есть Хрунова, пришла на пост заведующей. Но иногда и за прилавок вставала, если кто-то из ее подчиненных отсутствовал по уважительной причине. Так что у Люши появился свой фармацевт. Всегда можно проконсультироваться по поводу мелких детских болячек и всего остального.

В это утро Михалева, как и в день их первой встречи, снова оказалась за прилавком. И сразу засияла, засмеялась.

– Сегодня что у нас? День клоуна?

Стало быть, разные туфли не укрылись от ее зоркого глаза.

– Это ты меня еще во всей красе не видела, Тань!

Люша рассказала про колготки вместо шарфа и в лицах изобразила диалог с воспитательницей. Михалева хохотала взахлеб, как когда-то в школе.

– Так прям в колготках на шее шла? И ничего не заметила?

– Какое там – заметила! Я ж бежала! У меня цель: школа, детсад. Остальное – не имеет значения.

– А у меня что было! Однажды мой младшего в детсад собирал, так засунул ему обе ноги в одну штанину, в комбинезон. Тот стоит. Сонный. Вообще ничего не понимает. Отец его торопит: бежим, мол, я из-за тебя на работу опоздаю. Он стоит. Ну, как ему ногами-то шевелить, если они в одной штанине? А муж решил, что парень характер показывает, схватил его и понес на руках, мол, все равно детсада не минуешь. Принес. А воспитательница смотрит: у ребенка одна штанина свободная. Спрашивает, что с Ромочкой. Что у него с ножкой? Ну, только тогда и дошло до папаши! Тоже – посмеялись потом. У Ромки характер такой: не захнычет, не попросит. Молчать будет, и все. Стойкий оловянный солдатик, – поведала Михалева.

Аптека все еще пустовала. Утро. Рано еще. Народ обычно позже подтягивается.

Люша купила все, что надо. Вышла на улицу: тучи сгустились еще сильнее. Она понадежнее обмоталась шарфом. Ничего, успеет. Только продуктовый – и все. Там до дому две минутки. Все остальное – потом. Когда за детьми придет время идти.

Она шла быстро, не глядя по сторонам. Не очень-то приятно ловить на себе вопросительные взгляды прохожих. Надо же! Все с ходу замечали ее обувь! Казалось бы – кому какое дело? Нет, смотрят, удивляются. Вот бомжам у ларька не удивляются. Надписи краской на асфальте: «Продам соли» с номером телефона – не удивляются. А на туфли косятся. Люша стала про себя перечислять, чему еще надо бы удивляться вместо того, чтобы на ноги ее в разной обувке глазеть. Вон ребенок чумазый в майке, драных шортах и, похоже, босой – не удивляются! И собака брошенная, хоть и породистая, дрожит вон от холода – всем без разницы!

Она проскочила в магазин мимо ребенка и собаки. На автомате проскочила, миновав их, как наглядное пособие по неприглядным сторонам жизни родного города. Ребенок, кстати, маленький, лет пяти, не больше. Кто его послал милостыню просить? Он ведь что-то бормотал, наверняка просил подаяние. Кто-то ведь научил! Сволочи! И никому не интересно, что стоит тут несчастный полуголый младенец, неизвестно за какие грехи посланный в этот мир для продолжения мук.

Ей все еще никакого дела не было до этого чумазого маленького страдальца (мало ли их толчется на улицах). Просто сознание между делом фиксировало основные приметы окружающей среды. Она привычно и быстро положила в корзину все, что требовалось. Потом вспомнила, что завтра суббота, значит, никуда торопиться не надо, можно утром поспать или хотя бы подремать. А чада проснутся раньше, само собой. Значит, надо купить им их любимых плюшек с корицей. Тогда они прекрасно позавтракают сами. Молоко с плюшками. Или сок с плюшками. Продержаться смогут, пока она не прочухается.

Только что вынесенные на подносе плюшки пахли сногсшибательно. Тем более она еще не позавтракала, а есть уже ужасно хотелось. Но – увы. Себе она ни пирожки, ни пирожные, ни плюшки давно уже не позволяла. С этим – стоп. Иначе бегать будет тяжело по утрам, никуда не успеешь. Она попросила у продавщицы четыре плюшки: по две на каждое дорогое детское рыльце. А потом, вспомнив что-то, сказала:

– Нет, дайте шесть.

Потом метнулась в мясной отдел, указала на антрекот:

– Один кусок мне взвесьте, пожалуйста.

У кассы она опять порадовалась, что по утрам нигде нет очередей. Полдевятого всего. А она уже все дела переделала!

Ребенок и собака все еще маячили у магазина. Мальчик смотрел в одну точку и что-то говорил. Слов слышно не было, но синими губами он шевелил, значит, говорил. Смотреть прямо на мальчика Люше было очень страшно, невыносимо. Посмотреть пристально на человека в беде – это впустить беду в свой мир. И тут уж что-то придется делать. Как-то бороться, вместе выживать. А Люша считала, что еле-еле выживает и так. Денег на еду, квартплату, одежду и скромные лекарства при нестрашных болезнях хватало. Но только на это. И еле-еле. За детей все время было страшно, за маму тоже. Несладкая жизнь на серой полосе, если быть перед собой честной. Поэтому – да, она старалась не впускать в себя чужие беды. Пустая жалость только делает тебя еще слабее. А как-то изменить чужую судьбу к лучшему она и пытаться не могла себе позволить.

Но тот маленький человек, которого она видела сейчас, был за гранью. В такую погоду, когда взрослому человеку, справно одетому, становилось зябко, кто-то выпустил мальчика просить милостыню в одной майке – шутка сказать. Как он живет? Кто его мать? Он грязный до невозможности. Волосы острижены какими-то клочками. На голове раны. То ли расчесы, то ли ударялся все время обо что-то острое. И, похоже, вши у него есть, если только это не Люшино богатое воображение. Но ей показалось, что по голове ребенка, там, где волосы, что-то ползает.

Люша подошла совсем близко, вынимая на ходу купленные для мальчика две коричные теплые плюшки. Да-да, это о нем мелькнула у нее мысль, когда она вместо четырех булочек для Алеши и Зайки попросила шесть. Мальчик смотрел в одну точку, не поворачивая головы к приближающемуся взрослому, он продолжал с усилием, но еле слышно говорить. Теперь Люша услышала.

– Помоги мне, домик! Помоги мне, дерево! Помоги мне, травка! Помоги мне, собачка!

Ни одной просьбы к человеку! Сердце у Люши заныло. Надежды у страдальца на людей не было. Собачку просил он помочь. Ее ведь тоже люди бросили, она поймет.

– Возьми, покушай! – со слезами в голосе протянула Люша свои плюшки ребенку.

Он словно одеревенел. Так и не поднял на нее глаза. И ручку не протянул за едой. «А Дарья стояла и стыла в своем зачарованном сне», – вспомнила Люша слова, всегда заставлявшие ее плакать. Ребенок погибает. По-настоящему. Это она поняла. А дальше все пошло уже не по ее планам, не по ее воле. Но по ее совести. И, может быть, по судьбе.

Она думала очень-очень быстро. Конечно, его надо сейчас завернуть во что-то теплое, согреть, забрать домой, вымыть, обработать от вшей голову, раны смазать зеленкой, уложить спать. И вызвать врача. Вот. Видимо, надо снять с себя куртку, завернуть его, взять на руки и идти. Он наверняка легкий. Кожа да кости. А если вшей домой занесу? Дети завшивеют. Господи, помоги мне! Помоги мне снять с себя куртку, завернуть в нее ребенка и – ничего не бояться!

– Помоги мне, собачка! – продолжал звать мальчик.

Да! Собачка, да! Люша вспомнила о мясе для собачки. Она очень быстро, трясущимися пальцами развернула антрекот и протянула его дрожащему псу. Тот недоверчиво, осторожно взял мясо с ее руки и принялся заглатывать его.

– Что тут у вас происходит? Это ваш ребенок? – услышала Люша рядом с собой уверенный мужской голос. Голос барина-начальника, сытого и глухого к чужим страданиям.

– И мой, и ваш, и ничей, – злобно сказала она, не поворачиваясь в сторону голоса. – Слушайте, что он говорит.

Спрашивающий начальник замолк, вслушиваясь. А потом свалил. Люша не видела его, не хотелось смотреть на раскормленную рожу хозяина жизни, она просто почувствовала, что рядом никого нет. И начала медленно снимать с себя куртку.

– Хорош раздеваться, – услышала она вновь голос любопытного к чужому горю индивидуума.

– У вас есть лучший вариант? Пиджаком своим поделитесь? Или депутатским значком? – вспылила она, повернувшись, чтобы посмотреть в бесстыжие глаза мордоворота, не нюхавшего беды.

Мордоворот (ну, почти мордоворот, – крупный качок, но с человеческим лицом) серьезно смотрел на нее. В руках его было развернутое уже одеяло, готовое принять в свое лоно гибнущего ребенка. Люша сделала полшажка в сторону, и мальчик в долю секунды оказался завернутым в одеяло и – на руках у мужчины.

– Он весь горит, у него температура под сорок, – сообщил владелец одеяла. – Вы что собирались делать, когда куртку снимали?

– Думала, домой отнесу, вымою, зеленкой промажу раны. Потом от вшей средством… Потом к врачу, – залепетала Люша.

– Одинокая? Пьющая? – спросил мужчина. Он нес куль с ребенком куда-то. Люша еле за ним поспевала.

Очень хотелось ответить саркастично, что, мол, одинокая, пьющая, нюхающая и так далее. Ему-то какое дело? Она ж не спрашивает его ни о чем.

– Двое детей. Не пьющая. Но обязательно запью, как только дети вырастут. Довольны? А сам как? Одинокий? Пьющий?

– Одинокий, – ответил благополучный мужик. – По случаю и пьющий. Не алкоголик.

– Ага, – подтвердила Люша, – все алкоголики говорят, что они не алкоголики.

– Тоже верно. Но я пока нет. Точно – не алкоголик.

Люше в ногу что-то уткнулось. Собачий нос! Как же она забыла! Собачка, к которой обращался из последних сил ребенок, неотступно шла за ними.

Они подошли к большой машине. В марках Люша не разбиралась принципиально. Дорогущий внедорожник. Дело не в этом. Что это он затеял? Куда собрался везти ребенка?

Между тем мужик открыл заднюю дверь машины и уложил на сиденье мальчика. Потом поднял дверь багажника и показал собаке рукой, запрыгивай, мол. Та немедленно повиновалась. И после этого благородный спаситель обратился к Люше:

– Что делать будем?

– Я же сказала. Отвезите нас ко мне домой. Только в аптеку заедем. Там у меня школьная подруга директор. Она проконсультирует, что ему дать от температуры.

– Нет, – покачал головой мужик. – В больницу его надо. Полный осмотр, диагностика, комплексное лечение. И как можно быстрее. Я его в больницу отвезу. Там и в органы соответствующие отзвонят: ребенок-то при смерти у нас. Неизвестный, брошенный кем-то ребенок. Найдут тех, кто его в такое состояние привел. Ну, и так далее.

– А как я узнаю, что вы его именно в больницу? – начала Люша.

– Ну как? Вместе же поедем! – удивился мужик. – Вместе нашли, вместе поедем. Ясное дело.

Она молча залезла на высокое сиденье рядом с водителем.

– Вы тут близко живете? – спросил мужик, выруливая.

– Совсем рядом. Вон, за магазином мой дом виден, большой, сталинский.

– Так это и мой дом! – воскликнул новый знакомец. – Что это я вас раньше не видел?

– И я вас не видела.

– Я тут, правда, не так давно живу. Квартиру свою разменял, большую. Дом за городом купил и однушку тут вот. Раньше мы все за городом жили. До развода. А сейчас тут. И до работы близко. А вы тут старожил?

– В этом доме – больше пятнадцати лет. Вышла замуж, муж здесь квартиру купил. А родительский дом тоже очень близко, я сюда потому и хотела, чтоб из своего района не уезжать.

– Да и я раньше тоже тут недалеко жил. Странно, что не встречались.

– Не до того нам было, чтоб встречаться, – сказала почему-то Люша.

– Ну да. Это точно. Не до того. Я вот женился-разводился. Только-только мозги на место встали.

– И я женилась-разводилась. Муж потом ушел. А квартиру мне оставил. Спасибо ему.

– А чего ушел-то?

– Другую встретил. Моложе, красивее.

– И детей не пожалел?

– Не было у нас детей. Это у меня потом дети появились. От другого. Но и с другим – не сложилось. И все равно! Но в какую больницу мы едем?

– В очень хорошую, – коротко ответил собеседник. – Сейчас увидите. Меня, кстати, Иван зовут. Иван Юрьевич Духнов, если полностью.

– А меня – Люша. Люсия Алексеевна Ярцева. Но так никто не называет. Так что – Люша.

– Очень приятно, Люша. Классное имя! – Иван засмеялся. – Может, на «ты» будем?

– Хорошо, давайте на «ты», то есть – давай.

Иван позвонил кому-то и кратко объяснил ситуацию с ребенком. Просил, чтобы в приемный покой специалист сразу подошел, счет на секунды.

– А ты кто, Иван, вообще-то? – спросила Люша.

– Вообще-то врач.

– Педиатр? – Люша в глубине души уже радовалась такому классному знакомству с врачом, к которому потом можно будет обратиться за помощью, если что с детьми стрясется.

– Нет. Специальность – челюстно-лицевая хирургия. Пластический хирург. Я и в этой клинике работаю, и в частной. Так что здесь у нас все свои. Вылечим парня.

– Точно?

– Точно только Господь Бог знает, но нам не скажет. А мы будем надеяться и стараться.

Они подъехали к зданию, над входом в которое значилось: «Приемный покой». У дверей уже стояли медсестры с каталкой, ждали их. Иван вынес мальчика. Глаза ребенка были закрыты. Он молчал. Понял, что помощь уже пришла и звать никого больше не надо? Или? Или доживает последние минуты жизни? Люшу трясло. Она шла, стараясь поспевать за широким шагом Ивана.

– Ваш ребенок? – с оттенком неприязни, как показалось Люше, спросила у нее медсестра.

– Наш общий, – ответил внушительно Иван, как она совсем недавно отвечала ему. – Мы его у магазина нашли, стоял бредил. В майке одной и босиком. Давайте быстро его на осмотр, а я в регистратуре все доложу, с деталями. Потом зайду, поинтересуюсь. Зайдем то есть, да?

Иван кивнул Люше.

Каталка с мальчиком быстро исчезла за матовыми стеклянными дверями.

Они рассказали в регистратуре, где и как обнаружили ребенка. Потом, по телефону, то же самое пришлось доложить полиции.

– Слушай, – предложил Иван, – давай-ка на обратном пути к участковому нашему зайдем. Вдруг он знает, откуда парень. Ведь скорей всего он босиком не издалека к магазину пришел, как думаешь?