Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, так что, сегодняшний праздник не отменяется? — спросил я.
— А почему это он должен отмениться? — вопросом на вопрос ответил Шеф.
И вот уже праздничный стол накрыт. «Солоуховка», как обычно, хороша («Прочищает мозги, как выстрел» — сказал про нее как-то один мой приятель), согудай вышел неплохо, а вот в остальном у меня сплошные неудачи: уха перестояла; картошка в одной стороне кастрюли разварилась почти в труху, с другой — вполсыра; печенка пережарилась и затвердела (ах, как тут нужно следить за готовностью, все время тыкая в ткань мяса тупой палочкой — только-только кровь выступать перестала, снимай сковороду моментально, каждое последующее мгновение катастрофически портит блюдо). Да и то сказать, какой результат может быть, ежели готовить с таким настроением?! Про то, что на сегодняшний вечер собирались перенести празднование моего дня рождения, все конечно же позабыли (я же из гордости напоминать не стал). И вновь (в который уже раз!) с грустью вспомнил я таймырское поле семьдесят второго года, роскошный праздник моего дня рождения, плиты песчаника с лозунгами «С днем рождения, Женя!» и «Живи, Евгений, наш добрый гений!», которые и по сию пору стоят в Косистом на завалинке дома, где мы тогда квартировали.
Кеша в этот вечер от выпивки практически отказался: он выпил одну небольшую стопку водки и больше ни капли спиртного в рот не взял. Но зато совершенно напилась Маша. Сперва она все плакала, каталась по тундре, рвала на себе волосы, а потом решительно отправилась топиться в море. Мы все бросились удерживать ее от этого опрометчивого поступка. Один лишь Кеша был совершенно спокоен и никакого участия в уговорах Марии не принимал. Напротив, он даже нас удерживал от этого:
— Да плюньте вы на нее. Хай себе топится...
— Да как же так? — возражали наперебой Тамара с Ниной Кузьминичной. — Человек все-таки. Жалко.
— Да кого там ее жалеть, Машку-то. Никуда она не утопится. Там же холодно, в море-то. Что она, дура, что ли? Говорю вам, плюньте на нее.
Мы послушались этого мудрого совета, и, как вскоре выяснилось, поступили очень разумно, потому что Кеша оказался прав. Как только на Марию перестали обращать внимание, она сразу же затихла. Мало того, вскоре она куда-то исчезла, и про нее все тут же позабыли.
Постепенно торжества затихли. Кеша ушел домой один. Мы завалились спать по своим мешкам. И вот тут-то вновь объявилась Мария. Она всю ночь шарашилась по нашему лагерю, не давая никому покоя. Звала она то меня, то Валеру, то Тамару. Ни свет ни заря она разбудила меня, попросив разрешения допить остатки спирта, оставшегося на столе после вчерашнего пиршества. Я позволил ей. Она слила остатки из всех кружек и стопок, выпила и с песней отправилась спать в ту одноместную палатку, где у нас стоит рация. (Я полагаю, что там она и скрывалась вчера вечером.) Завалилась спать Мария прямо на вечную мерзлоту, не постелив на землю даже никакой тряпки. (С той поры нашу радиопалатку мы стали именовать «вытрезвителем».) Наши дамы все волновались, не замерзнет ли там Мария, не простудит ли она себе все свои дамские подробности на ледяной земле, и все порывались идти будить ее. Но ничего особенного с Марией не случилось. Часов около одиннадцати утра, свеженькая как огурчик, проснулась она и, явившись ко мне на кухню, удивленно спросила:
— А где же Кеша?
— Как где? Дома, — ответил я.
— Ой, я уж тогда пойду, пойду, — заторопилась она, предчувствуя недоброе.
8 августа
Первый вопрос, который волновал с утра всех: как самочувствие Коли. Оказалось — превосходное. Он прекрасно проспал всю ночь и встал как ни в чем не бывало. Мало того, сегодня он собирается с ружьем на весь день за мясом в одиночку, и, как ни странно, Шеф не только не препятствует ему в этом, но даже поощряет. (Как я уже говорил, в поле нынче геологи не идут — Шеф объявил хозяйственный аврал.)
С утра переносили мою палатку (то есть кухню, столовую и кают-компанию) в ту самую маленькую лощинку у ручья, на галечную терраску, где мужики устраивали себе баню. Это место удобно во всех отношениях: и ветер тут потише, и вода в ручье рядом, и сухо, и превосходный вид открывается прямо на остров Преображения. Там же, где стояла моя палатка прежде, теперь образовалось огромное вязкое болото по колено.
Шеф прекрасен. В своей кожаной меховой куртке и шапке, заломленной на затылок, ходит он энергичной, пружинистой походкой и отдает короткие, четкие приказы:
— Так, взяли! Все, все взяли!
— Держи кол. Я говорю: держи, а не ворон считай!
— Камней сюда наложи вот до этой отметки. Ни больше, ни меньше. Ровно столько.
— Это брось, это ты потом сделаешь.
— Ку-у-да пошел? А ну, вернись назад.
— Да не этой рукой держи, а другой!..
— Так, все дружно навалились!.. И-и — раз!
— Делать только по моей команде!
И вот уже моя палатка уютно стоит у ручья, печка на месте, растяжки, труба — все прочно, надежно, удобно. Продукты уложены так, чтобы все было у меня под рукой. Наша раскладная мебель: стол, стулья — все расставлено толково, со смыслом. И я отправился за своим Сережей. Свистнул ему в норку, которая была у нас под печкой. Он тотчас вынырнул и юркнул в рукав моей телогрейки.
— Что это там у тебя? — спросил Шеф.
— Да Сережа, — показал я своего приятеля.
— Дай-ка его сюда, — протянул руку Шеф и прежде, чем я успел что-либо сообразить, выхватил у меня лемминга. — Турпан! Алле — оп! — подбросил он несчастного доверчивого зверька в воздух.
Хлоп! — щелкнули железные Турпановы челюсти, и Сережи не стало.
— Для чего это вы сделали, Шеф? — грустно спросил я.
— Для порядка, — ответил тот. — Нечего, понимаешь, на кухне мышей разводить. Антисанитарию устраивать. А собака — животное полезное, ее кормить надо.
Ну что же, прощай, Сережа! Оно конечно, с точки зрения пользы и порядка сплошной от тебя вред. А что мы с тобой подружились и весело мне с тобой было — это просто сантименты и преступная мелочь в здешних суровых условиях!
Поздно вечером явился смертельно усталый, но сияющий Коля и принес много дичи: трех гусей и двух здоровенных уток-крякв. Вот мы и с мясом!
9 августа
Небо с утра хмуро, собирается дождичек. После небольших колебаний геологи все-таки решаются идти на разрез.
— Все, — энергично сказал Шеф, — на этом с ритмичным графиком работы завязываем. Отныне выходной только в ненастную погоду. Воскресенья торжественно упраздняются!
Вымыв посуду и приготовив все, что нужно для обеда, отправился я к Кеше, захватив с собой гусей и уток, добытых вчера Колей. Щипать и палить их буду там: во-первых, потому что перо и пух Мария собирает для подушек и перин, а во-вторых, нашу паяльную лампу Кеша взял, чтобы гнуть полозья из того леса, который ему обещан ребятами с острова Преображения. Правда, лесу этого пока что нет и может случиться так, что нынче летом и вовсе не будет, но лампу на всякий случай Кеша взял.
Хозяев дома нет — они на косе возятся с сетями. К ним в сети попало много разной добычи, да все не той, что им хотелось бы. Омуля всего два, средненькие, а остальное — гагары, да утки, да огромные льдины. А еще нерпы понаделали дыр. Наша сеть, которую я в расчете на богатую добычу рискнул поставить третьего дня, тоже валяется на песке. Кеша вытащил ее на берег со всем содержимым. В ней запутались две гагары, одна утка-тундровка и один бычок. Самое же обидное: огромная и острая как бритва льдина располосовала дель от верхней до нижней тетивы. Тут же лежит, истекая соком, и сама эта льдина: прилив нынче был очень высоким, и много льда выбросило на берег.
Ах, какое мучение выпутывать из сети этих чертовых птиц, особенно гагар. Утка-то, запутавшись в сети, захлебнулась, а эти паскуды живые, орут, щиплются, бьют до крови крыльями, лапами, все более и более сматывая в комок многострадальную нашу добытчицу. Часа два я мучился, безжалостно отрубая проклятым птицам крылья, лапы, головы, выпачкался в крови, как вурдалак, изуродовал себе все руки, да вдобавок одна птичка клюнула меня в нос, посадив здоровенный фингал (спасибо еще, что не в глаз!).
— Самая для нас это, можно сказать, никчемная птица, — философствует Кеша, освобождая свою сеть от гагары, — мясо у них, у гадов, черное, жесткое и рыбой воняет. Ежели его готовить — неделю варить надо, а есть только с голодухи можно, когда выбирать приходится: либо сапоги жрать, либо этих вот распроклятых гагар. Из них, правда, некоторые перья выдергивают, а пух с кожей оставляют, и, говорят, красивые женские шапочки получаются. Мне однова из Хатанги заказывали, так я пока эту гагару щипал, все проклял. Ты возьми, попробуй, как у нее перо крепко в мясе сидит, ущипни. Попробуй, попробуй...
Я попробовал. Перо действительно сидело очень крепко, и я с трудом вырвал одно.
Потом мы втроем распутывали нерпичью сеть. Нерпа, попавшая в нее, долго ныряла, выныривала, наматывая дель на себя, и так все перепутала, что хоть волком вой. А тут еще дует свирепый ветер, сверху сыплется какая-то ледяная крупа, сеть мокрая да с песком — очень холодно и неуютно работать. Кеша покрикивает на Машу:
— Давай, давай, шевелись, ишь, крылья-то пораспустила — курица мокрая! Это тебе не спирт пить — там-то ты со стаканом самая первая лезешь, а как работать, так тебя нету. Вот попробуй, поднеси сейчас ей соточку, так она тебе в момент десяток таких сетей распутает! У-у, зараза!..
Маша краснеет, смущенно отворачивается и неумело пытается перевести разговор на другую тему.
Вечером Валера с Шефом пошли к соседям (то есть к Кеше с Машей): Шеф захотел и себе такую же нерпичью шкуру, как и та, что подарена мне. Я же рано лег спать — мне вставать в половине пятого. Визит Шефа с Валерой оказался необыкновенно удачным: поздно ночью к охотнику пришла большая лодка «Дора» со стационарным мотором и рацией. Ребята-полярники с острова Преображения ездили охотиться на ленных гусей на Чернохребетную речку. Здесь-то пока проехать нельзя — льды, а вот южнее можно. Ребята были чуть живые от голода, холода и смертельно хотели спать. Да и охота была у них неудачной: добыли они всего пару десятков птиц. На зиму для всей станции — это крохи. Ни лесу на полозья, ни собак Кеше они, разумеется, не привезли. Для этого нужно делать специальный рейс, а будет ли вообще нынешним летом для этого возможность — неизвестно. Шеф дал полярникам нашу частоту и позывные, и те пообещали помочь нам связаться с Хатангой или, может быть, даже с Игаркой. (Это-то и было той самой удачей, о которой я говорил: было бы жутко обидно, если бы во время этого визита никого из наших у Кеши не оказалось.)
10 августа
Нынче мне категорически приказано весь день никуда не отлучаться из лагеря: к нам в отряд намечается визит Большого Начальника, того самого, что навестил нас в Хатанге с мамой и неизвестного назначения грустной девушкой с большим носом. Большой Начальник тоже геолог, и его интересует здешний разрез. Ах, догадался бы он привезти с собой хлеба! Я просил его об этом, и Начальник обещал, но боюсь, позабудет он за делами и заботами.
Нынче дует ураганный северный ветер («землячок», по Кешиному определению). Он выдергивает колья, рвет палаточное полотно и проволоку, катит камни. Мою печку обрушивало дважды, дважды я чинил ее (в одиночку!), дважды заново начинал готовить обед. Очень опасаюсь, как бы не бросило всю мою палатку прямо на горящую печь — только пожара нам сейчас недостает.
На море жестокий шторм. Огромные льдины носятся по воде, и волны, разбиваясь о них, поднимают водяную пыль до небес. Величественная и жуткая картина. Но, бог даст, этот шторм угонит от нас льды.
Никто в такую погоду конечно же не прилетел.
За ужином Шеф отчего-то разоткровенничался. Может, внутренне напрягшись, ждал он Большого Начальника и теперь просто расслабился? Бог весть.
— Нет, что вы там ни говорите, а членкорское звание — это такая индульгенция, которая все прощает заранее. Про действительного члена академии, попросту академика, я уж и не говорю. Вот был у нас один потрясающе наглый жулик, в научных работниках, между прочим, числился. Господи боже мой, чего он только не вытворял! Спиртом государственным в Якутске в открытую прямо на рынке торговал; в полевой сезон из местных мужичков рыболовецкие артели сколачивал, одевал-обувал, кормил и платил им — все за экспедиционный счет. Спецрейсами рыбу с Индигирки продавать возил не только в Якутск, а и в Иркутск, Хабаровск, Красноярск и даже в Новосибирск. Посадили бы его, как миленького — тут ведь даже никакого следствия бы не понадобилось — жулик тот все в открытую делал, да все эти аферы каким-то боком его шефа коснулись, членкора, Секса[23] нашего.
И шабаш! Членкора не трожь! И чем все кончилось?! А считай, что ничем: из партии жулика этого, правда, выгнали, а посадить не посадили. Да в какой-то дальний филиал на работу перевели: то ли в Читу, то ли в Абакан, а там впоследствии и в партии восстановили[24]. Или возьмите того же Помидора Помидоровича. Таких бездельников и сибаритов, да и дураков, добавлю, свет не видел. Куда только не пытались его пристроить, чего он только в науке не возглавлял, и везде полным нулем был. Над его некомпетентностью чуть ли не в глаза смеялись. Был он директором СНИИГГиМСа, так туда даже за зарплатой не ездил, на дом ему специальный курьер привозил ее; потом сделали его деканом геолфака в нашем университете — не пропадать же добру! Так и там его отродясь никто не видывал. Другого за такое безделье давно бы посадили или на худой конец с треском отовсюду выперли, а этого ни-ни. Как же, членкор! А уж про нашего Забулдыгина и говорить неохота — пьяница и хулиган, каких поискать. Господи, что он вытворял! — Шеф зажмурил глаза и в восторге развел руками. — В обкомовских дачах зеркала венецианские бил, на персидские ковры в присутствии женщин гадил. И все как с гуся вода! Единственное, что смогли с ним сделать, — дали полного академика и в этом звании сослали директором академического института, который под него же и основали в срочном порядке в Хабаровске. Забулдыгин, тот прямо говорил: «Если ты не членкор, значит, просто дерьмо». Нет, что ни говорите, а членкорское звание — это такая стена, за которой... — Шеф не договорил, вздохнул и махнул рукой. — И заметьте, за двести с лишком лет ни один из членов Российской академии ни под судом, ни под следствием не был. И помяните мое слово, не будет!
— Да как же, Шеф! — изумился я. — А Николай Иванович Вавилов? Академик, и притом не только российский, всемирно известный ученый...
— При чем здесь Вавилов, — усмехнулся Шеф. — Вавилов — это совсем другое дело. Кстати, и он ни под судом, ни под следствием не был. Просто арестовали его да, недолго думая, шлепнули в саратовской тюрьме.
— Да-а, — подлил масла в огонь Альберт, — вот вам бы членкорское звание. Вот бы уж вы всем тогда показали, что такое настоящий членкор, верно?
— Да нет, ребята, — грустно сказал Шеф, совершенно игнорируя Альбертову иронию, — мне уж, видно, этого звания не дождаться. Вот раньше были времена: докторскую защитил, год-два для приличия в этом звании походил — пожалте в членкоры. Ну а совсем на заре Сибирского отделения всем без исключения докторам, которые не побоялись в Сибирь ехать, членкоров сразу присваивали, автоматом. А теперь дождешься у них, держи карман шире!
11 августа
«Землячок», который натворил вчера мне столько дел, к утру вроде бы стих, но с обеда разыгрался пуще прежнего. Льды действительно унесло в открытое море, и в бухту валом повалил омуль. Но взять его в такой ветер невозможно: выходить сейчас в открытое море — чистое самоубийство.
Рассудив, что в такую погоду вертолет не придет ни за что, отправился я к Кеше: надо договориться о хлебе. Правда, эти хлопоты могут оказаться излишними, если вертолет все-таки придет и Большой Начальник привезет хлеба, ну да береженого Бог бережет. Нынче вечером на закваске поставлю тесто (на дрожжи надежды никакой), а завтра займусь выпечкой.
— Ах, боже ж мой! — ходит и вздыхает Кеша. — Посмотри, Женя, сколь рыбы в сетях: ни одного наплава не видать, чайки кружатся, нерпа кругом так и шныряет. Ведь уснет, уснет же рыбка в сетях, а там, как сикомора[25] на нее навалится, одни скелеты обглоданные доставать будем. Хитрая эта тварь, сикомора, все живое, считай, тут ею питается: и рыба, и птица, и нерпа, и даже олень не брезгует. А она сама питается всем мертвым, что в воду попало. Я раньше шкуры так выделывал: мало-мало обезжирю, потом в воду брошу. Сикомора в момент соберется, весь жир и все мясо подберет. Да только тут глаз да глаз нужен, а то она и ворс весь поест — вынешь из воды кожу, голую как коленка.
Замесив тесто, снял со стены подаренную мне красавицу шкуру, которая высохла так, что звенит. Скатал ее в рулон.
— Вот и довели до ума твой подарок, Кеша, — говорю я, указывая на тугой, как свернутый стальной лист, сверток.
— Это ты погоди говорить «гоп»! — усмехается охотник. — Ты еще ее по-настоящему до ума доведи. Ты, помяни мое слово, еще не один день с ней попестаешься.
И как оказалось впоследствии, Кеша был совершенно прав. Как же намучился я с этой шкурой, пытаясь выделать ее! А так ничего толком и не вышло: шкура гремела, как жесть на крыше.
Собаки слоняются по двору сытые, ленивые, одуревшие от безделья и обильной жратвы. Неподалеку валяются четыре ободранные нерпы — собачий деликатес, но псы даже и не смотрят на него. Лишь изредка кто-нибудь отхватит зубами кусок, и тотчас на него бросаются остальные — начинается драка. Прямо как дети: пока игрушки лежат свободно, никто на них не претендует, но стоит одному ребенку взять какую-нибудь, как она тотчас требуется всем остальным.
— Непорядок, — говорю я и указываю Кеше на собак, — гляди, они у тебя от сытости и безделья вконец одичают.
— Пущай, — лениво кивает Кеша, — придет зима, они свое наверстают. Все тогда до кусочка подберут: и нерп, и моржей... А сейчас, летом, пущай лентяя празднуют... Вот якутня, та собак не жалеет: и зимой, и летом их запрягает. Да разве же можно так?
— А если ты с Преображения больше собак не получишь, чего тогда зимой делать будешь?
— На четырех придется ездить... А чего делать? Кормить их лучше буду, омуля давать, оленину варить... Не пешком же мне капканы проверять... Концы-то у меня — в ту сторону двадцать верст и в ту столько же... Правда, Лешка, сосед мой, он на севере, к Прончищевой бухте поближе промышляет, вот уже пятнадцатую зиму, однако, вовсе один, и без собак живет. Пешком ловушки проверяет — ни полярки, ни пурги, ни медведя, ни черта не боится. Ну да он мужик двужильный, да и опять же это ведь как повезет: и замерзнуть запросто можно, и на мишу ненароком без карабина наскочить...
В лагерь нынче я отправился один: Турпан идти со мной впервые не пожелал. Свернулся клубком, поджал хвост, нос в него уткнул и за избу спрятался. Да, вот даже и псу при таком «землячке» неуютно, а спрятаться у нас негде — в палатки псам вход строго воспрещен... Да и столько мяса, сколько сейчас у Кеши, у нас нет. А плохо мне без Турпана: и скучно, и страшновато.
— Эх ты, — говорю я неверному псу и треплю его огромную лобастую голову, — предатель!
Турпан смущенно отворачивает морду и прячет глаза, словно понимает мои слова (черт его знает, может, и вправду понимает: очень уж он, стервец, умен).
«Землячок» принес с собой довольно сильный холод: вода в ручье покрылась льдом, на море начал образовываться припай. Очень холодно даже в палатке.
Глубокой ночью меня разбудил шум вертолетных винтов. Наконец-то прилетел к нам долгожданный Большой Начальник. Но пока я вылезал из теплого мешка, пока одевался, вертолет, накреняясь вправо, уже начал набирать высоту. А за рулем сидел Юра! Да-да, тот самый дорогой тулай-кирякский друг. Вот какая ужасная обида: даже парой слов не сумел я с ним перекинуться, ничем не смог угостить (да ничего деликатесного у меня, правда, в этот раз и не было, разве что фрикасе из гуся с сушеными белыми грибами). А еще обиднее, что он, видимо, и не подозревает, что сижу я здесь, на мысе Цветкова, а то непременно бы задержался на минуту-другую.
Большой Начальник прилетел один и хлеба с собой конечно же не привез (ах, хорошо, что я, не очень-то надеясь на него, поставил тесто). И вообще никаких продуктов он с собой не захватил, кроме большой плитки шоколаду, но зато привез замечательный кассетный японский магнитофон на батарейках, который он собирается использовать в работе на обнажении как диктофон, вместо общепринятого у геологов полевого дневничка-пикетажки.
12 августа
Сегодня весь день пек хлеб. Сделал две полные выпечки. Тесто отлично выстоялось и подошло (оно даже убежало из ведра), а потому тут хлопот не было никаких. Зато столько хлопот было с печкой-каменушкой! «Землячок», то стихая, то вновь набирая силу, дул ей прямо в дверцу и выстуживал ее напрочь. И только-только я приноровился к нему, он возьми да и переменись на восточный. В результате вторую выпечку я здорово поджег. Да, большое это и филигранное искусство — печь хлеб на берегу моря (да еще с такими, как у нас, дрожжами). Тут и погоду надо понимать, и ветер чувствовать, и время ощущать, и, главное, виртуозно обращаться с тестом. А этот опыт приходит с годами. Даже Кеша, проживший тут больше двадцати лет, и тот, по его же собственным словам, делает одну удачную выпечку из пяти. Да, здесь, конечно, не тайга, и рецепты виртуоза Кольки Хвоста[26] не работают, хотя бы потому, что просто не найти тут никакой ветки с зелеными листьями. Тут только опыт, интуиция и, если хотите, талант.
Ветер к вечеру стих совершенно, и Кеша с Машей решили вновь поставить сети в своей бухте. Но рыбы нет — очень холодно. И первый тому признак — нигде, сколько хватает глаз, не видно ни единой нерпы.
— Да что же нынче за год такой! — ворчит себе под нос Кеша. — То лед стоял, плавал туда-сюда, рвал сети, то ветер ураганный, то вот теперь мороз. Вам-то что? Хорошо, конечно, домой этакой-то рыбки привезти, а и не привез — не беда. А мне зимой без рыбы как? Да если еще в сентябре олень не берегом пойдет, а тундрой? Да если в ноябре куропатки не будет? Тут ведь магазин — море, и продавец Миша Медведев, да уж шибко дорого берет.
Нынче из маршрута Коля вернулся часом позже других, но зато принес зайца и семь куропаток. При этом за плечами у него, как обычно, был двухпудовый рюкзак с образцами. Да, не напрасно, выходит, Коля повсюду таскает с собой ружье. Сам-то Шеф, прежде не расстававшийся с карабином, теперь носить его бросил. Да и вообще из карабина пока что не сделано ни единого выстрела. Даже новая мушка (ее все-таки удалось достать на погранзаставе в Хатанге) не пристреляна.
— На куропаток тут охотиться одно удовольствие, — возбужденно рассказывает Коля, — главное — приметить стаю. Я сперва было крался к ним, а потом понял: ни к чему это, можно идти в полный рост. Метров на семь—десять подошел, выстрелил — штуки две-три есть, остальные — фыррь! — поднялись, пролетели метров пятьдесят—семьдесят и опять сели, подходишь к ним опять метров на десять — и все сначала. Ну, этак и идешь, пока всю стаю не выкосишь.
— И все с таким рюкзаком за плечами? — спрашиваю я.
— А как же! — разводит Коля руками. — Это же тундра, она же вся серая да зеленая, если рюкзак снял, потом попробуй найди его!
— Гляди, Николай! — грозит пальцем Альберт. — Этак ведь и сердце сорвать недолго. Это только по молодости кажется, что сносу тебе не будет, а на самом деле...
— Ничего, — хлопает Колю по плечу Шеф, — он у нас парень молодец. Трехжильный!
Поскольку Большой Начальник будет теперь жить в одной палатке с Шефом и Валерой, Коля перешел на жительство ко мне в кухонную палатку. Мы освободили от продуктов один угол (благо продукты существенно истаяли), поставили там Колину раскладушку со спальным мешком, рядом Коля организовал себе нечто вроде книжной полки, на которую вместе с палеонтологическими книжками и определителями поставил и украшение — окаменелый позвонок не то ихтиозавра, не то бронтозавра, найденный на обнажении. Получилось очень мило и уютно.
С приездом Большого Начальника поведение Шефа несколько изменилось. Нет в нем теперь уже того откровенного барства, не та уже осанка, не тот голос, не тот жест. Он теперь уже не изрекает, а просто говорит. И лишь иногда, видно спохватившись, вспоминает свои прежние замашки, понимая, что такая его метаморфоза сильно бросается в глаза окружающим.
— Что-то вы второй день как поскучнели, Шеф, — говорю я ему. — Трудно перестраиваться, да? Теперь и у вас появился свой Шеф, голова, так сказать. Отец родной. Кончилась ваша горькая безотцовщина?
— Да ну, чего там, — надменно произнес Шеф и сделал паузу, наполненную слишком уж нарочитым равнодушием, — подумаешь, отец родной, Шеф, голова, понимаешь... Это ведь еще как посмотреть: с административной точки зрения— да, Большой Начальник, тут я ничего не скажу, а вот с точки зрения научной — тут еще очень большой вопрос, кто из нас выше да кто кому отец... Он ведь и докторскую-то только на днях защитил. Ну конечно, утвердят его без звука и в пожарном порядке, да только поговаривают, очень уж у него странная диссертация была... Я бы даже сказал, двусмысленная.
13 августа
То ли моя вчерашняя шпилька возымела на Шефа действие, то ли просто с утра было у него игривое настроение, но только стал он за завтраком шутить:
— Ну вот, теперь и у нас своя парторганизация есть. Все, кок, кончилась твоя беспартийная лафа, теперь уж ты так свободно рассуждать не будешь...
Большой Начальник почему-то очень смутился, быстро доел последний оладышек (на завтрак нынче были оладьи с омулевой икрой, паштетом из заячьих и куропаточьих потрохов, ну и, разумеется, с маслом), встал, поблагодарил и ушел, чтобы не поддерживать этого скользкого разговора. А Шефа вдруг прорвало — он пустился в воспоминания:
— В сорок четвертом году, помню, учился я в школе, и квартировали мы вчетвером у хозяйки в городе. Родители-то наши на хуторах жили... У нас, в Литве, война без особенных зверств и осложнений проходила, и народ при немцах очень даже прилично жил, много лучше, чем, к примеру, сейчас. Масла, сала, муки было с избытком, и родители доставляли продукты на квартиру бесперебойно. И вот, как сейчас помню, испечет нам хозяйка к завтраку блинов, да каких! Таких блинов я уже больше и не едал: тонких, нежных, румяных! Вот принесет она их нам, горяченьких, с пылу с жару, с маслом, высоченную стопку, а сверху всегда лежал большой толстый блин-последыш. А мы сидим вчетвером и друг на друга выжидательно смотрим: кто этот первый, неуклюжий блин возьмет. И был у нас там один парень, Эдуард, отличный малый, высокий, сероглазый блондин, настоящий прибалт, он в сорок восьмом году погиб, в лесу, в «лесных братьях» — так наших литовских партизан называли... Так вот он, бывало, как только хозяйка отвернется, хвать этот толстый блин — и за окошко. И мы тогда враз на стопку блинов накидываемся. — С этими словами Шеф подцепил самый толстый оладышек, намазал его маслом, затем паштетом и отправил себе в рот.
Вечером Валера взял свой собачий спальный мешок и окончательно ушел на жительство к Кеше под тем предлогом, что со дня на день должен пойти омуль, и теперь придется по ночам и рано утром проверять сети. Шеф попытался было уговорить вернуться к ним в палатку Колю, но тот наотрез отказался. Так что теперь начальники будут жить в палатке совершенно одни. Некому теперь устраивать их быт, некому раздраженно говорить: «Сделай то» и «Сделай это», некому задавать риторические вопросы:
— А почему дрова сырые?
— Почему до сих пор золу не выгреб?
Альберт, между прочим, живет в палатке с двумя женщинами и, несмотря на все очевидные неудобства такого существования, в палатку к начальникам переселяться тоже не собирается, а те, как ни странно, даже и не зовут его к себе.
Вообще Альберт старается держаться как бы в стороне от всех наших великих страстей, с Шефом и Большим Начальником общается только исключительно по работе, по-отечески заботится о наших бедных женщинах, на правах старшего товарища жучит Колю, а душу в разговорах отводит только со мной. Вот и нынче пришел он с разреза много позже других и за ужином, когда уже все отправились спать, разговорился:
Поделиться книгой: