— Тем лучше! Будем драться!

— Тебе придется захватить замок и обезоружить дворню. Мои люди будут конвоировать девушку.

— После того, как мы похитим ее?

— Разумеется. Кстати, позаботьтесь о том, чтобы сохранить её невинность.

— А потом?

— Потом, капитан Якобус, тебе будет позволено пропивать и проедать твои сто золотых экю. Пусть твои люди от души повеселятся.

— Конечно. Приятно, граф, что вы это понимаете. А теперь давайте позаботимся о будущих покойниках.

— Что ты имеешь в виду?

— Я прошу по десять экю за каждого из них. Будут вдовы и сироты, господин граф. Особенно вдовы — они всегда рыдают — и не только от горя, но и от страха остаться в нищете… Надо им помочь!.. И кроме того, покойник — для меня означает ещё и то, что в моей команде стало одним солдатом меньше.

— Ты получишь по десять экю за каждого погибшего бойца.

— За такую цену, господин граф, вся команда целиком ваша. Исключая меня, конечно.

Г-н де Паппенхейм пожал руку собеседнику, и капитан Якобус удалился в сопровождении оруженосца, несущего факел.

И уже вдогонку капитану граф сказал:

— Вы оба вошли через куртинную лестницу. Выходите через караульную дверь — излишняя осторожность не повредит.

В следующее мгновение капитан Якобус и оруженосец исчезли в черном проеме винтовой лестницы.

Арман-Луи тем временем продолжал наблюдение за замком. Однако едва заметная дверь у подножия разрушенной стены больше не открывалась, и не было ни малейшего признака какого-либо движения рядом с ней. Но в светящемся все ещё окне графа, казалось беспрестанно метались две черные тени. Внезапно свет погас. Арман-Луи замер, мысленно подсчитывая количество ступеней, которые должны были пройти неизвестные визитеры графа де Паппенхейма от его комнаты до того места у полузасыпанного защитного рва, где с минуты на минуту он рассчитывал их увидеть. По времени он уже дважды мысленно сам прошел по лестнице. Но у выхода так никто и не появился.

С той стороны башни замка, где недавно светилось окно г-на де Паппенхейма, был мрак.

— Как странно! — прошептал Арман-Луи.

Он собирался было выйти из своего укрытия, как вдруг ему показалось, будто за купами высоких деревьев он различил звук треснувшей сухой ветки, на которую кто-то наступил; этот звук был знаком Арману-Луи, привыкшему бродить по лесам не только днем, но и под светом звезд, когда чувства улавливают все звуки. Он прислушался: такой же звук, только дальше, раздался снова.

«Ах, негодяи! — подумал он. — Они вышли через караульную дверь!»

Арман-Луи стремглав помчался туда, к концу тропинки, по которой должны были идти неизвестные. Он дошел уже до опушки с высокими деревьями, когда в ночи вдруг раздался конный топот, и почти тотчас рядом с ним пронесся всадник, темный и легкий, как дух тьмы. Юный дворянин всматривался во мрак ещё какое-то время, тщетно пытаясь найти глазами загадочного наездника в котором, сколь ни стремителен тот был, он все же успел узнать оруженосца графа де Паппенхейма.

Арман-Луи протянул руку в направлении, куда проследовал темный всадник.

— Иди, беги, мчись! — сказал он. — Но я все равно узнаю твою тайну!

И твердым шагом он отправился обратно в Гранд-Фортель. Утром Арман-Луи бросился спешно разыскивать г-на де Шофонтена.

— Ты прав, — сказал он ему. — Граф что-то затеял.

И он коротко рассказал ему то, чему был свидетелем накануне.

— Надо посоветоваться, — сразу отозвался Рено. — Видишь, как приключение, на которое я возлагал столько надежд, обнаруживает свои тайны. Этим нельзя пренебречь! Каркефу, приятель, выскажи и ты свое мнение по этому поводу.

Каркефу глубоко вздохнул.

— Я уже чувствую запах зеленого леса и слышу треск ломаемых веток, — сказал он. — Я прошу, чтобы меня упрятали куда подальше, где бы никакая сломленная ветка не смогла меня достать.

— Каркефу, дорогой мой, — снова обратился к нему Рено. — Ты мог бы оказать нам неоценимую услугу: ты ведь знаком с оруженосцем Паппенхейма! Если ты будешь упорствовать и откажешь нам, я вынужден буду просить тебя об этом, но толь ко уже при помощи ветки, специально для тебя отломленной от ствола этой молодой березы.

— Понял, — сказал Каркефу. — Мы должны бежать навстречу опасности? Бежим! Быстро!

— Каркефу, друг, ты ангел!

— Да, господин маркиз, только тощий ангел. Оруженосца, о котором вы говорите, я знаю. Он носит огромную рапиру, от которой у меня начинается нервная дрожь, когда я вижу её. Однажды я расположил его к себе тем, что показал кабачок, где подают слабое анжуйское вино, которое он очень уважает.

— Какой приятный оруженосец! А заглядывает ли он хоть иногда в этот кабачок после того случая, когда ты столь любезно указал ему туда дорогу?

— Хоть иногда? Зачем вы его обижаете?! Да он ходит теперь туда каждый день, к тому же дважды: утром, чтобы освежить мозги, а вечером — чтобы снять усталость.

— Надо, чтобы ты помог нам устроить засаду по соседству с этим самым слабым анжуйским, к которому твой друг оруженосец испытывает столь нежное чувство привязанности.

— Господа! Я далек от мысли, что нам это не удастся. Я попробовал тогда немного этого вина, которое подает матушка Фризотта, эдакая кумушка с пылающим взором. Когда-то я даже был к ней неравнодушен… Кстати сказать, кабачок стоит на опушке леса, у пустынной дороги, и как раз в такое время, как сейчас, оруженосец мэтр Ганс любит наведаться туда, что бы пообщаться с кувшинами матушки Фризотты… А потому, мне кажется, пора! Следуйте за мной! Я знаю, что поблизости от кабачка есть кое-какие темные закуточки, где можно будет поджидать оруженосца, отдыхая. Когда её величество Фризотта выйдет из своего заведения куда-нибудь в погребок, я потребую позволения первым допросить его — тогда я отомстил бы ему за страх, который он не раз внушал мне своей начищенной до блеска рапирой.

— Принимаю твой план, — согласился Рено.

Каркефу встал. Г-н де ла Герш последовал его примеру, и они втроем отправились в путь. Уже через час Арман-Луи, Рено и Каркефу добрались до кабачка матушки Фризотты, оттуда доносилось пение.

— Мерзавец! — сказал Каркефу. — Он уже там! Он не подождал меня!

Друзья обменялись недоуменными взглядами.

— А если, вместо того, чтобы томиться здесь в холоде и скуке, мы все же войдем внутрь? — предложил Арман-Луи.

— Да, пожалуй, — согласился Рено.

— Господа, как мы уже договорились, я вхожу первым, предупредил Каркефу. — Но если меня убьют — прошу: помолитесь за мою душу.

Прямо у двери кабачка Каркефу столкнулся с матушкой Фризоттой, смазливой пухленькой брюнеткой, которая приветливо улыбалась. Он игриво поцеловал её в обе щеки.

— Моя принцессочка! — сказал он. — Эти два молодых сеньора хотят обсудить очень важное дело с мэтром Гансом. Не пугайся, если они немного пошумят. За разбитые кувшины и прочее будет заплачено.

— Любезный маркиз де Шофонтен! Милейший граф де ла Герш! — Проходите, господа! Я — глуха и нема, — пригласила кабатчица.

Каркефу пристроился рядом с ними и, поглаживая подбородок, поглядел на двух друзей, глаза его, казалось, говори ли при этом: «Вот так все решается!».

Почти тотчас же он толкнулся в дверь небольшой комнаты, где мэтр Ганс, погруженный в созерцание керамической кружки, размышлял о превосходстве анжуйского вина над немецким пивом. Естественно, что в этот момент он с презрением относился к ячменю и хмелю — составляющим пива. Каркефу легонько стукнул его по плечу.

— Поговорим, приятель, — сказал он.

И, взяв кружку мэтра Ганса, залпом опустошил её.

Одновременно Арман-Луи и Рено сели по обе стороны стола: один, наставив на него пару пистолетов, другой — обнаженный сверкающий кинжал.

Мэтр Ганс стал бледным как смерть.

— Что все это значит? — крикнул он.

— Увы, это означает, что эти господа обеспокоены вашим здоровьем, мой господин! — ответил Каркефу. — Они полагают, что вы относитесь к своему здоровью с небрежностью, которая внушает опасения… К примеру, вы позволяете себе прогуливаться вечером по лесу с очень неприветливыми людьми.

— Кто — я? — пролепетал мэтр Ганс.

— Вы, почтенный оруженосец! Тогда как вечерний воздух весьма вреден для здоровья! Кроме того, вы зачем-то входите в замок этого дворянина, — Каркефу указал на Армана-Луи. — И к тому же входите почему-то по куртинной лестнице, а выходите через караульную дверь. Затем едете по скверной дороге, рискуя упасть и сломать ногу.

— Это недоразумение, друг мой: в эту пору я уже облачаюсь в ночное платье, чтобы, после молитвы, отойти ко сну.

— Вас узнали, мэтр Ганс, несмотря ни на что — будь вы хоть в шапке из лисьего меха, вроде этой, что у вас на столе.

Бедный оруженосец схватил злополучную шапку, пытаясь сбросить её под лавку.

— Слишком поздно! — остановил его жестом Каркефу. — Но, чтобы не подвергать вас этому жуткому падению на скверной жуткой дороге, эти господа желают знать: что за человек увлек вас с собой в это мрачное ночное путешествие, и с какой целью вы взбирались с ним наверх к господину де Паппен гейму?

Мэтр Ганс был в полной растерянности: с одной стороны, он видел перед собой два пистолета внушительного вида и зловеще сверкающий кинжал, с другой стороны, он понимал, что его благородный хозяин не простит ему его болтливость. Любому, кто лишь едва откроет рот, граф Годфруа обещал проломить голову, — этот способ он считал самым надежным, чтобы научить своих слуг молчанию. Мэтр Ганс задрожал от страха при мысли об этом. Но тут ему в голову пришла идея: не показать ли для начала свою смелость, а потом, если она ни на кого не произведет впечатления, — сдаться?!

— А если мне нравится молчать! — рявкнул мэтр Ганс, положив руку на гарду своей рапиры с видом Титана. — Найдется ли здесь кто-нибудь, способный заставить меня заговорить?

— Каркефу! — позвал Рено.

— Слушаю, господин маркиз!

— Нет ли у тебя куска веревки в кармане?

— Всегда найдется, — Каркефу положил на стол два локтя хорошей пеньковой веревки, тонкой, ровной и очень крепкой. — Совсем новая, — добавил он.

Мэтр Ганс попытался выдернуть из ножен свою рапиру, но она не поддалась — и это был последний отчаянный жест его доблести.

— Кончай дергаться! — сказал Рено, схватив его за руку. — Ты видишь эту веревку? Если через три минуты ты не признаешься во всем, она будет у тебя на шее! И если через пять минут мы не узнаем о ваших с графом делах, я стяну её у тебя на шее так туго, что ты уже больше не сможешь пить свое анжуйское.

— Если ты все расскажешь, этот кошелек — твой! — продолжал наступать на него в свою очередь г-н де ла Герш, бросив на стул туго набитый шелковый кошелек, который упав, глухо звякнул.

Мэтр Ганс грустно посмотрел на свой кувшин с вином: Каркефу маленькими глотками допивал его. Оруженосец вздохнул и перевел глаза на кошелек: сквозь шелк просвечивали золотые монеты.

— Одна минута! — начал считать Арман-Луи.

— О Господи Иисусе! — прошептал мэтр Ганс, с ужасом вспомнив угрозы г-на де Паппенхейма.

Он бросил робкий взгляд на окно, которое было закрыто, затем посмотрел на плотно закрытую дверь. Из соседней комнаты доносилось пение матушки Фризотты.

— Две минуты! — продолжал отсчитывать время Арман-Луи.

— Святая Дева! Да если мой хозяин узнает, что я проболтался, он же убьет меня! — запричитал оруженосец, хлопнув себя рукой по лбу и холодея от страха.

— Ты получишь двадцать пистолей и право дать себя сцапать в другом месте, — пообещал Арман-Луи.

Мэтр Ганс попытался снова приподняться, но опять был возвращен на свою скамейку.

— Три минуты! — выкрикнул Каркефу. Он схватил веревку и перебросил её через потолочную балку.

— Господа! Я все расскажу! — взмолился в отчаянии мэтр Ганс.

— Умница! Я знал, что наши доводы все же убедят тебя, — проговорил Каркефу, тем не менее прилаживая для него скользящую петлю.

Почувствовав дурноту при виде веревки с петлей, раскачивающейся на высоте его шеи, мэтр Ганс тотчас заговорил, быстро, без пауз, и умолк только тогда, когда рассказал все: о своем визите к капитану Якобусу, об их разговоре с графом де Паппенхеймом, о решениях, принятых на этой ночной встрече и, наконец, о тайном исчезновении из замка. Став на путь признания, подгоняемый страхом, он не упустил ни одной детали.

— Ах, так это был капитан Якобус? — удивился Арман-Луи. — Не тот ли это тип с рыжими усами, который живет в трактире «Три пинты», что стоит при дороге у Распаханного поля? Возле этого капитана вечно топчется дюжина бездельников, которых он называет солдатами. Не он ли говорил, что набирает их для армии, которую господин кардинал готовит для выступления против испанцев?

— Эти солдаты — порядочные люди — каждое воскресенье они ходят в церковь, — сказал оруженосец.

— И каждый день занимаются грабежами, — возразил ему Рено.

— Сударь, тому, о чем болтают, надо верить только на половину…

— Мы говорим о капитане Якобусе, — сказал Рено. — Значит, говоришь, он стал лагерем в трактире «Три пинты»?

— Да вот уж около недели, потому что его люди устали.

— Нет ли у него, как у тебя, каких-нибудь пристрастий, чтобы воспользовавшись ими, можно было бы застать его врасплох?

— О нет, капитан не пьет вовсе!

— Это порок! — съязвил Рено.

— Зато у него нежное сердце, и все вечера, когда он свободен от дел, он проводит в маленьком доме с красной дверью, который находится в полумиле от трактира. Там воркует одна голубка…

— Я её знаю! — сказал Каркефу. — Это ещё одна матушка Фризотта, только блондинка, и зовут её Евфразия.

— Капитан Якобус влюблен в нее, — объяснил мэтр Ганс. — Он не может спокойно спать, если не повидает её.

— Итак, он наш! — заключил Рено.

— Мэтр Ганс, теперь вы свободны. Больше мы вас не задерживаем, — заговорил, поднимаясь, Арман-Луи. — Но если графу де Паппенхейму станет известно хоть слово, одно только слово из нашей беседы, так же наверняка, как и то, что я ла Герш, пулей из пистолета я размозжу вам голову.

— Ах, сударь! Не стоит трудиться! Как только мой хозяин догадается о том, что вам все рассказал, он меня просто задушит, — сделав над собой усилие, оруженосец стал на ноги. — А теперь, господа хорошие, — добавил он, — позволено ли мне удалиться?

— Уходи! И мой тебе совет: не суйся больше в трактир «Три пинты».

Г-н де Шофонтен ещё не закончил говорить, а мэтр Ганс уже открыл дверь и улизнул прочь.

— А нам пора наведаться к капитану Якобусу. — сказал Арман-Луи.