Помоги проекту - поделись книгой:
Мужчина с непоправимым раком простаты пришел к урологу К., желая выписаться на работу, но тот отказался, выражаясь уклончиво и обтекаемо. Ябеда сложилась немедленно. В ней было сказано, что К. попросил тринадцать миллионов долларов.
Главврач посмотрел на К. поверх очков:
– Вот почему ты попросил тринадцать миллионов? Не одиннадцать, не четырнадцать? А именно тринадцать?
В третьем случае жалоба была не электронная. Она была обычная в том смысле, в котором спрашивают: «На что жалуетесь?» Пришел человек, попросил поставить и увеличить член путем нагнетания геля, что и было сделано. Не сбрасывай крест! Неси! Ежели не стоит, то Богу виднее. Хуже будет, если встанет!
Своеволие закончилось сифилисом через месяц, вот и жалоба.
Барбосова
Бывали у меня больные, которых иначе, как Конь-Огонь, и не назовешь.
Одна такая была Барбосова. Я немножко изменил фамилию, но ей и эта очень идет. Отражает ее квадратную кубышечность и по-военному преданные глаза.
Сверкающие очки. Рост метр с кепкой, столько же – в плечах и талии. Возраст – сорок пять, то есть снова ягодка, но из династии арбузов, причем квадратных, которые недавно вывели, если не ошибаюсь, в Японии. Тренировочные штаны.
Готовность номер один всегда и во всем.
Беспрекословное повиновение: «Есть, Алексей Константинович!»
Идеальная пациентка. Ее и лечить-то было, по правде сказать, не от чего. Ей сделали простенькую операцию на пояснице, подрезали диск. Когда-то. При царе Горохе. И это дало ей право на инвалидность, которую она с моей помощью немедленно выхлопотала; на санаторий, который выхлопотала при моем же участии; на корсет, который я ей выписал; на ежегодную повторную госпитализацию, о которой хлопотал уже я, потому что невозможно же отказать такой обожательной, такой ослепительно верной больной.
Хлопочешь, бывало, а она уж записана! уже первая в очереди. Как-то сумела: «Вы уж извините, Алексей Константинович, – что, думаю, буду вас беспокоить?»
И она стала приезжать каждый год. В самый сезон, летом, да так угадывала, что лежала со старыми знакомыми, того же сорта. Шедшими в очереди вторыми и третьими нумерами.
Я еще договорить не успевал, а она уже шла повиноваться новому назначению. Войдешь в палату – она гремит: «Девчата! Тишина! Алексей Константинович пришел!» И ко мне: «Будете меня смотреть?» «Не буду». «И правильно, чего меня смотреть».
Держала в палате масть. Шагов с пятнадцати смахивала на крепкого мужичка, но и замужем числилась, и дочку прижила. Однажды ко мне пришла ее соседка по палате, из сравнительно новеньких, еще не обтершихся.
– Алексей Константинович, это какой-то ужас. Эта женщина. Вот та, что слева лежит, у входа. С ней невозможно находиться рядом. Она говорит такие гадости… такие мерзости… вся палата в ужасе от нее, а она лежит на спине и разглагольствует. Какая похабница, какой кошмар! И каждого мужчину обсудит, и про всех советы дает… с такими подробностями, что женщины в коридор выходят…
Я, слушая, холодел. Я вел женские палаты. И знал, что неважно – хорош я собой или плох, это все ерунда. Я всегда, по роду деятельности, буду в центре внимания. Главным предметом обсуждения. Мне было страшно.
Рабочий полдень, ХХ век
А вот еще из былого.
Думая о разном-отвлеченном, я решил, что если человек вообще что-нибудь говорит, то это всегда имеет смысл и не должно пролетать мимо ушей. Речевая продукция порождается сложным анатомо-физиологическим актом, даже если не участвует психика. Участвует множество мышц, вибрируют голосовые связки, подрагивает пищевод. То есть это действие, требующее усилия, и без нужды на него не пойдет даже микроб.
Размышляя далее, я подумал, что сказанное в результате такого акта следует понимать буквально, всегда, что бы ни говорилось – во всяком случае, оставлять для буквального понимания достаточно места.
Однажды урологу К. подарили очередную бутылку водки. Или мне. Я не помню.
Короче говоря, уролог подбросил ее на ладони и с озорным видом уставился на нашу коллегу, женщину взбалмошную и нервную.
– Давайте выпьем! – воскликнул К. – Прямо здесь.
На часах было полдень.
Наша коллега пребывала в хроническом помешательстве, которое иногда прорывалось вспышками. Предугадать повод было невозможно. Уролог угодил аккуратно в фазу.
– Давайте! – крикнула она. – А давайте! Что, в самом деле?
Ее окутало пламенем мрачного юмора. Она намекала смутным намеком, что раз уж нас понуждают к тотальному скотству – администрация в основном, – то и пожалуйста! ничто не слишком, пусть будет по ихнему общему слову без четкой адресной привязки.
Уролог К. свернул бутылке шею и разлил водку в чашки.
– Вы что? – попятилась коллега. – Я вам не советую! Я вам не советую, честное слово, имейте в виду!
Уролог глядел на нее детскими глазами. Она вылетела из кабинета взъерошенной вороной, под хвостом у которой лопнул пистон. Мрак окутал ее, ориентиры исчезли. Когда она в безумии вернулась, мы разливали по второй.
Тут до нее дошло, что уролог К. не шутил.
Уролог промокнул рукавом рот.
– Хочется кого-нибудь трахнуть, – сказал он задумчиво.
Инсталляция
Хирург-уролог К. славился шаловливыми руками. Они работали вперед головы.
Когда нашему отделению подарили компьютер, К. обрадовался.
Играл, играл, а однажды встретил меня в дверях и радостно сообщил:
– А я Винды снес.
– Зачем?
– А не знаю! – К. держался беззаботно. – Он спросил: удалить? Давай, говорю!
Привычка набивать «большую-маленькую» в привокзальных игровых автоматах сыграла с урологом К. злую шутку. А с компьютером – еще злее. Ну, и со мной.
– Смотри, кастрируешь так кого-нибудь…
Беда была в том, что компьютер не был оснащен CD-приводом. Это была старая модель, даже не Пентиум – всего-навсего 486-й старичок. Привод приобретался отдельно. Убедить казначейшу из перевязочной в полезности это вещи было трудно. Я и картридж для принтера не любил заряжать – смотрела так, словно я на водку себе выпрашивал. Ну и на водку – какое ей дело?
Так что я не стал об этом заикаться. Пошел к начмеду, собутыльнику физкультурника. У того в кабинете тоже стоял компьютер. Я решил переписать Винды на 11 дискет.
Начмед не доверил мне это сложное дело, переписал сам.
– Инсталлируй, – сказал он небрежно.
Вид у него был при этом такой, будто он только что вернулся с банкета из Кремниевой долины. На лице читалось, что хакеры поили его вермутом.
Дело вышло дохлое, Винды не встали. Тогда я нашел среди знакомых умную девушку, промышлявшую мелким ремонтом, и нанял ее. Приступил к казначейше, вскрыл кассу рублей на триста. И пригласил умелицу.
Дальше было страшно.
День клонился к вечеру, но заведующая еще не ушла. Бабуля наша что-то высиживала у себя при закрытых дверях. Время от времени слушала подаренный ей кукарекающий будильник. Это было хорошо слышно. Я дежурил. Отлучился в приемное отделение, вернулся. Взойдя на этаж, я увидел миниатюрную фигурку моей мастерицы. Та бодро шагала далеко впереди, с рюкзачком за плечами. Безошибочно вошла в ординаторскую, где компьютер.
Тут из другой двери вышла заведующая и не менее решительно направилась туда же. Тот, кто читал основную хронику, сообразит, чем это пахло.
Я побежал.
Я мчался так, будто за мной гнались все обитатели ада.
Мне мерещилось непоправимое. Оно уже и начиналось. Я влетел в ординаторскую и увидел мою знакомую, мигом уменьшившуюся раз в десять, вжавшуюся в кресло. Над ней нависала свекольная бабуля.
– Кто вам позволил?..
– Это мастер! Это наш мастер!
Без всякого перехода заведующая просияла и молча протянула руку. После испуганного рукопожатия вышла вон, лихо поигрывая ключом от туалета. Мы приступили к инсталляции. Я попросил:
– Сделайте так, чтобы урод больше не стер.
– Это невозможно, – ответила мастерица.
Финский залив
Среди Черных полковников, наводнивших больницу в лице многочисленных начмедов на квадратный метр, нашелся всего один новый заведующий, сумевший перехватить эстафету у старой гвардии из легенды.
Остальные имеют наружность педриловатых андроидов штабной выделки.
Правда, и с ними на мероприятии, которое устроила сотрудникам благодарная за лечение Знаменитая Старая Эстрадная Певица, получилось откровенно гнусно. Полежав в отделении восстановительного лечения, Певица собрала коллектив и запела старые песни о главном, вроде бы даже и под фанеру, однако слушатели не слушали, а занимались какими-то гадкими вещами, со смешками и взрыками. Хип-хоп, королевой которого вообразила себя Певица, был сорван. Внутреннее расследование показало, что виноваты якобы «непонятные, невоспитанные молодые люди», которых наприглашали сестры.
А тот анахорет, с которого я начал, ничуть не таится.
Он один был застигнут на крыльце в позе «Финский залив».
Знаете, что за поза?
Это, как мне рассказали, состоялся некогда такой конкурс, на лучшую фотографию о Финском заливе. И победил портрет финна посреди Невского проспекта в момент засасывания из горла алкоголя.
Слоники
Хирург-уролог К. побывал в Таиланде. Зачем-то пошел там в больницу, но это не важно.
Вернулся в восторге. К нему полезли с вопросами:
– Ну, как вам тайские женщины, доктор?
– Да что женщины! Женщины везде женщины. Вот слоники мне понравились!
– Ну а женщины, все-таки? Ну, хорошо. Обезьянки. Как вам обезьянки?
– Обезьянки везде обезьянки. Вот слоники меня зацепили!
Вскоре все значительно смотрели друг на друга, кивали и вообще знали, что слоники в Таиланде играют в футбол и что на бегу у них красиво заносит жопы.
Пара записей
Доктор С. отказался от ночных дежурств после большого скандала.
Ему влепили выговор.
Предъява такая:
«Ввел в заблуждение дежурного хирурга диагнозом «шейный остеохондроз».
Запись в истории болезни:
Курортная зона, известно.
Расходные материалы
Хирург-уролог К. воодушевился кинематографическими перспективами. Подсказывает мне, о чем еще написать в сценарии, что поснимать, что сыграть.
– В гинекологии закончились перчатки. Женщинам велели приходить со своими. Одна принесла: строительные и хозяйственные. С пупырышками и без. По локоть. Ей: Вас в каких смотреть?
Аргументы и факты
Ветеранов косит естественная убыль, но они еще есть.
В больнице по сей день трудится один эпидемиолог из старой гвардии, отвечает за соблюдение всего и везде. Недавно он выступил со смелым докладом.
Его удивило, что внутрибольничная инфекция в хирургии составляет всего 0,2 %. Потому что непонятно же, как это так: в США, допустим, или в Израиле, скажем, она от 3 до 8, а Африке – 60 %, а в его хирургическом отделении – 0,2. Как такое возможно?
Главный хирург вспылил:
– Ну что же я, в рану грязь запихиваю, что ли? У меня чисто.
Эпидемиолог не унимался. Далее он рассказал нечто, повергнувшее собрание в шок.
Оказывается, в каких-то служебных туалетах то ли в наших, уже вот местных, то ли в американских, не то установили, не то собрались установить камеры тайного наблюдения. И наблюдения показали, что ни один хирург не удосуживается вымыть после туалета руки. Собрание взорвалось, поверив в гештальт, который творится уже прямо здесь и сейчас.
Особенно негодовали женщины: зайдешь так, дескать, и задумаешься – а стоит ли?
Эпидемиолог принялся смягчать краски, выглаживать углы. Он заявил, что всего-то и хотел сказать, что надо правильно все записывать, чтобы надзорные органы получили возможность правильно доебаться, а отделение, в свою очередь, сумело правильно отбрехаться.
Вот это оказалось понятным.
Моя бывшая коллега, с которой мы трудились стол в стол, все сразу и применила, на следующий день. У нее обосралась больная. Эта больная не переносила помидоры, никогда их и не ела, терпеть не могла, а тут вдруг взяла и съела, сразу очень много, и докторша, взбодренная эпидемиологическими горизонтами, объявила оранжевую тревогу.
Поделиться книгой: