Каменный пояс, 1974

— Ну и как?..

— Говорит, что мы слишком торопимся с севом…

— Почему он так считает?

— Не объяснял.

— Надо было спросить…

Действительно, надо было спросить, но категоричный тон нового главного агронома возмутил Утюмова, и он счел необходимым прервать разговор.

— Некоторые молодые специалисты считают себя стратегами.

Утюмов сам не знает, почему причислил Мухтарова к стратегам, так уж вырвалось, и тут же подумал с удовлетворением, что в райисполкоме не видели новичка, и, значит, удачно напакостил ему.

Продолжала раздражать Максима Максимовича и Дубровская. Только что хохотала с конторскими девчонками, а, войдя в кабинет, сразу маску недовольства на розовенькую детскую мордочку натянула, будто директор тяжко обидел ее. Голос низкий, глухой:

— Надо создать постоянно действующее экономическое совещание, как в ряде совхозов Сибири…

И эта — о бедном Вьюшкове:

— Он или мало чего понимает или допускает, я бы сказала, преступную халатность… — Раскрыла блокнот и давай цифрами оперировать. Затрат столько-то, убытки составляют…

Дескать, вот так и никак иначе.

— А Иван Ефимович говорит…

«Как у них все легко и просто, — злился Утюмов. — «Мало понимает», «преступная халатность»… «Иван Ефимович говорит», «Иван Ефимович велел», «Так решил Иван Ефимович» — это Максим Максимович слышал не только от Дубровской…

«Неймется людям, не живется спокойно».

Он слыхал об экономических совещаниях, читал о них, одно время даже подумывал, не организовать ли у себя в совхозе, но не решился, посчитав, что ни к чему — в Новоселово и без того много заседают. Максим Максимович понимал новичков, он бы и сам на их месте предлагал что-то новое, новаторов ценят, только стоит ли сейчас ему заниматься перестройками, эффективность которых в условиях Новоселово еще весьма сомнительна; главное, к чему он стремился, — сохранить все на прежнем уровне, избежать ЧП, которые, как никогда прежде, могут повредить ему.

Утюмов очень бы удивился, если б смог разгадать, о чем думает Дубровская, а она думала: «За девчонку считает. Будто со школьницей разговаривает», и еще крепче супилась, полагая, что это делает ее солидней. Разговор с Дубровской не только рассердил Утюмова, но и навеял на него какую-то странную щемящую грусть, при которой хочется жалеть себя. Все у молодых специалистов есть ныне; обучили, выходили, ишь как легко, уверенно рассуждает. И одежда модная. А Максим Максимович в их годы носил латаную стеганку, кирзачи, которые каши просили, и о науке не рассуждал, потому как ничего не понимал в ней…

Птицын, тот вконец отшатнулся, погряз в бумагах, во всяком случае силился показать, что погряз: странно быстро привык он к канцелярщине — ловко перебирает бумажонки, столь же ловко подшивает их, будто только этим занимался всю жизнь; научился печатать на машинке, с планерок старается улизнуть; ни о чем, кроме как об отделе кадров, не заговаривает, и можно подумать, что никакого отношения к агрономии он никогда не имел. Не стерпел однажды, сказал ему Утюмов:

— В укромное местечко запрятался и лапки сложил.

— Ввиду болезни, Максим Максимович. Что я теперь? Плевком можно зашибить.

А сам так и пышет здоровьем: толстенький, кожа на лице бархатистая, чистая.

— Притворяешься…

— Дела свои содержу в порядке… — Он пожал плечами и снисходительно улыбнулся.

«Будто не понимает, чертов обыватель… Зачем он так улыбается? А как улыбался раньше? И может ли он по-другому улыбаться?..»

Утюмов чувствовал: голос его уже не столь обязателен для людей, фигура не столь впечатляюща; он как бы стушевался в глазах подчиненных, и это вносило в душу тяжкую горечь. И, как часто бывает в таких случаях, стало сдавать немолодое сердце.

Знакомый горожанин посоветовал: «Ты вот что… Перед принятием пищи, особо перед обедом, опрокинь рюмочку, аппетит повышает и пищеварению способствует». «Опробовал», не подействовало, что ему рюмочка, стакашек — другое дело… И чем больше было у него неприятностей, тем сильнее хотелось выпить, — пьяному все трын-трава. Но однажды, почувствовав непреодолимое желание уйти домой и крепко напиться, он сказал себе: «Хватит!» — и с той поры перестал прикладываться к рюмочке.

«Ну ничего, ничего…» — успокаивал он себя, понимая под этими неопределенными словами скорую развязку — переезд в город.

Позвонил приятелю, какая-то непонятная сила тянула его к телефонной трубке: позвони, узнай; задал три пустячных вопроса, со сладкой тревогой ожидая, что тот вот-вот весело спросит: «Ну как, готовишься к переезду?», но шел разговор о подготовке к сенокосу, и голос приятеля был подозрительно холоден и отрывист…

А дни шли, они по-прежнему казались Максиму Максимовичу серыми и скучными, как тучи в промозглую, ненастную осень.

5

Особенно сильное беспокойство, непривычную тревогу Утюмов испытывал перед партийным собранием; ему казалось, что Лаптев, Мухтаров, Весна и Дубровская что-то утаивают в беседах с ним, и это может однажды прорваться. Правда, Дубровская — комсомолка, а Мухтаров беспартийный, так что остаются только двое. Весна сказал:

— На следующем партсобрании давайте обсудим вопрос о рентабельности.

— Почему вдруг о рентабельности? — насторожился Утюмов. — На носу сенокос, надо готовиться к уборке…

— Так предлагает райком. Основной вопрос в жизни предприятия. Заодно поговорим и об уборке, и заготовке кормов. С докладом придется выступить вам, Максим Максимович. Лучше директору.

И лучше, и хуже. Лучше, поскольку он «обобщит, даст направление», потом послушает прения и выступит с «заключительным словом», в котором покритикует, поправит тех, кого надо будет покритиковать и поправить. Примут «развернутое решение», и на том собрание закончится, чего еще… Значит, он будет выступать первым и последним, а это удобно. Но вопрос о рентабельности был ему не совсем по душе; этот вопрос ему представлялся чрезвычайно сложным, отдаленным от его собственной практики, когда возникала необходимость «его поставить», а без этого в докладах и выступлениях нельзя, Утюмов отделывался общими фразами, призывами: «бороться за прибыль», «за снижение себестоимости», «за режим экономии».

В прежние годы он думал: прибыльность придет сама собой, стоит лишь «поднять общий уровень производства», то есть смотрел на рентабельность как на само собой приходящее, как на своеобразный придаток; потом начал понимать, что заблуждается; нынешней весной накупил книг по рентабельности, хозрасчету, прочитал их «от корки до корки», конечно, много извлек полезного, но все по-прежнему было ему мало понятно, он не чувствовал себя знатоком в этом деле.

Максим Максимович решил подготовить краткий доклад — последнее время стали в моде краткие доклады; выписал из книг, газет и «Блокнота агитатора» несколько общих фраз, какие повнушительней, погромче. Но одними общими рассуждениями не отделаешься, рентабельность — понятие конкретное, и Утюмов использовал старый свой ход: дал задание одному, другому подготовить цифры, факты, написать отдельные части доклада. Написали и неплохо. Кое-что подсократил, кое-какие пословицы и поговорки в доклад вписал. Добавил в деликатной форме, но довольно ясно и определенно, что главные специалисты — Лаптев, Мухтаров и Дубровская — не очень-то интересуются рентабельностью, хотя вопрос этот — наиглавнейший. Особенно непростительно Дубровской, она — главный экономист, ей, казалось бы, и карты в руки; молода, силенок много, вот и работай, показывай пример, выискивай пути к высокой рентабельности…

Когда-то давным-давно старый умный мужик, бог его знает, где он теперь, напутствовал молодого Максима: обвиняй других в том, в чем сам виновен, и тогда твои собственные недостатки в глазах людей будут выглядеть меньшими. Утюмов так и делал; прежде обвинял людей в том, что они не очень любят село, страдают показухой и тягой к красивым, ложным отчетам, а вот сейчас говорил: не интересуются рентабельностью. Поди докажи, что интересуешься. И, верный себе, добавил не очень свежую пословицу: «Без труда не выловить и рыбки из пруда».

Собрались в Доме культуры. Читая доклад громким хрипловатым басом, Максим Максимович мысленно ругал себя за то, что не нашел времени зайти сюда и дать нагоняй директору: совсем облентяйничал, пакостник, — стеколки в окнах побиты, дверь скособочилась, грязно и псиной пахнет, а ведь столько деньжищ ухлопано на этот дом. Лицо его, как всегда, выражало строгость, деловитость, усталость и озабоченность. Присматривался к залу, слушая свой голос как бы со стороны. Партсобрание сегодня открытое, а значит, пригласили и беспартийных, тех, кто получше работает и поактивнее.

В первом ряду сидел Лаптев, большой, костистый, со впалыми щеками и, как казалось Максиму Максимовичу, похожий на старого рыбака. Он и зимой был худой, а в Новоселово еще больше осунулся.

«Совхоз — это тебе, голубчик, не залы музея, хе-хе!».

Рядом с Лаптевым сидел главный агроном Мухтаров. У этого только глаза сверкают. Весна — за столом президиума, что-то пишет. Птицын — во втором ряду, у стены. Пренебрежительный взгляд, губы крепко сжаты, можно подумать, что ему не по душе доклад. Но знал Утюмов, только Птицын может активно поддержать его. Вчера Максим Максимович сказал: «Я на тебе надеюсь…» — и многозначительно поглядел на него. Дубровская пристроилась в заднем ряду, среди молодых, что-то шепчет соседке на ухо, хихикает, и леший разберет, о чем шепчет, почему хихикает.

Ба, Вьюшков с женушкой приперся! Оба беспартийные. «Сам» в праздничном костюме, при галстуке, но все равно какой-то неопрятный, взлохмаченный, похожий на петуха, которого весь день гоняли по птичнику; сидит, будто на горячих углях: то приподнимется, то плечом поведет, то сморщится. Надо сказать ему, чтобы выступил, очень кстати будет. И сестрица Татьяна здесь. А она-то с чего вдруг?.. Да, передовик, пригласили. Митька Саночкин в дверь голову просунул. А этому пьянчуге что?.. Надо было посмотреть список приглашенных. Не догадался… Жаль!

Максим Максимович вздрогнул: в зал входили секретарь обкома и два инструктора… Извинившись — «Машина в дороге сломалась», — они сели в первом ряду, и Утюмов радовался, что половина доклада уже прочитана. Теперь все его внимание было обращено на секретаря обкома, только на него, хотя со стороны погляди, — вроде бы и поверх голов взгляд свой устремил.

Утюмов незаметно скосил глаза на секретаря обкома и рассердился: «Никогда не поймешь, о чем думает, всегда лицо непроницаемо, сколько ни присматривайся…»

Всякий раз, выступая перед совхозниками, Утюмов тонко и верно — он был в этом убежден — чувствовал, каково настроение аудитории, видел, кто одобряет его, кто нет. Есть масса разного рода нитей, порою почти невидимых и малопонятных, связывающих оратора со слушателями: вот один что-то сказал и демонстративно отвернулся; второй открыто улыбается, кивает одобрительно, — таких понять просто; а бывает, все молчат, как немые, не шелохнутся, и все же ясно: от таких ничего доброго не жди — немые противники, ведь друзья не замирают надолго в мрачном ожидании, они замирают на миг, перед овацией. Сегодня — это Максим Максимович видел с бесспорностью — ему предстоят трудные часы, его будут критиковать; он искал погрустневшими глазами Птицына, Вьюшкова и других, на кого он еще надеялся. Раза два обратился к секретарю обкома:

— Хороших земель у нас мало, более шестидесяти процентов земельной площади занимают солонцы. И создать по-настоящему хорошую кормовую базу, Николай Николаевич, нам чрезвычайно трудно. Отсюда все сложности…

После доклада аплодировали, всегда аплодируют, если даже и недовольны докладом, но каждый хлопал по-своему: бурно и одобрительно, равнодушно и вяло. Мухтаров нехотя ударил раза два ладошками — одна видимость, и произнес довольно громко: «Да!»

Кто-то сказал, что «да» имеет сотню оттенков. Действительно! В «да!», произнесенном Мухтаровым, было ясно выраженное отношение к докладу. Все это почувствовали, кое-кто засмеялся.

Первым попросил слова Птицын. Это удивило Утюмова, он надеялся, что Птицын выступит где-то в конце прений, чтобы отбить нападки. Конечно, важен и зачин, но только не на сегодняшнем собрании. Лицо у Максима Максимовича мрачнело, вытягивалось: Птицын говорил совсем не то — о солонцах, которые «сковывают коллектив совхоза», о «засушливой жаркой весне», о «необходимости повышать рентабельность»… Лишь одно понравилось Максиму Максимовичу: «Надо бороться с проявлениями вреднейшей партизанщины, приказы и распоряжения директора совхоза должны выполняться неукоснительно».

«И нашим, и вашим, скотина!» — мысленно обругал Утюмов оратора, поражаясь, как быстро, резко изменил тактику этот человек, и пожалел, что с месяц назад разоткровенничался; рассказал ему о своем желании уехать из Новоселово. Такое говорить нельзя, расхолаживает подчиненных, уже плюют на начальника, не боятся — все равно уйдет. Абсолютно откровенными, по мнению Утюмова, бывают только чудаки да дураки.

Он и предположить не мог, до чего скверно чувствовал себя в эти минуты сам Птицын, который, как и в прежние годы, относился к своему шефу в общем-то неплохо, но, предвидя перемены, осторожничал и даже жалел, что поначалу принял Лаптева иронично, не признавал в нем — и откуда взялось такое! — ни зоотехника, ни руководителя. Нет, он и сейчас не восторгался Лаптевым, огульно охаивающим новоселовские порядки и пытающимся открывать Америку, но уже понял, что «зам» старается работать, действительно заинтересован в том, чтобы дела в Новоселово шли получше. Но главное, — Утюмов уходит и едва ли когда-нибудь пригодится Птицыну.

«А может быть, и лучше, что стоит вопрос о рентабельности, — думал Максим Максимович. — Пусть покопошатся в тумане этой самой рентабельности, сейчас и потом».

Мухтаров говорил громко, совсем не упоминая слов «рентабельность», «прибыльность» и все с заворотом на директора.

— У меня такое впечатление, что товарищ Утюмов живет исключительно сегодняшним днем. Вы помните, что было в мае? Директор торопил: «Покончить с раскачкой», «Закончить сев». Гнал: быстрее, быстрее! Тех, кто отсеется, хвалил, остальных ругал. Говорят, в прежние годы даже выговора давал. Хватал сводку: «На каком месте совхоз? Отстаем — поднажать!» А управляющие смотрели, на каком месте их ферма. И все по привычке поднажимали и торопились. Между тем в наших условиях сеять слишком рано нельзя. Известный колхозный ученый Терентий Семенович Мальцев указывает на две причины, мешающие получать большие урожаи. Это — частые у нас весенне-летние засухи и сорняки. Я зачитаю отрывок из статьи товарища Мальцева. «На многолетнем опыте мы убедились в том, что при ранних или слишком ранних посевах пшеница, бобовые и другие культуры, особенно такие, у которых короткий период вегетации (ячмень, овес и раннеспелые сорта яровой пшеницы и гороха), у нас в редких случаях дают удовлетворительные результаты. Объясняется это тем, что, вследствие преждевременного использования растениями запасов почвенной влаги, они попадают в тяжелые условия июньской засухи, когда в почве влага отсутствует, а дождей нет. А когда начинаются июльские дожди, растения ранних сроков сева становятся уже стадийно старыми, в силу чего, повторяю, они уже не могут в полной мере воспользоваться выпадающими осадками. Кроме того, ранние сроки сева лишают возможности проводить борьбу со злейшим сорняком Сибири — овсюгом, и он, если его много, даже при благоприятных условиях погоды не позволяет получать полноценные урожаи. Мы считаем, что во многих районах Сибири, как и у нас, для получения хорошего урожая сроки весеннего сева имеют исключительно большое значение».

«Читай, читай, голубок! — мысленно поторапливал оратора Максим Максимович. — Читай все десять минут. И Мальцев не против, и я доволен».

— О тех же солонцах. Кстати, их у нас не шестьдесят процентов, как сказал Утюмов, а около сорока. У этих земель свои законы. Посмотришь: грязища, топь… Какой тут сев! Через неделю зашел на солонцы: батюшки, все затвердело, не земля, а камень, попробуй заделай семена! Тут уж все время следи и, как поспеет земля, ни минуты не упускай. Время для сева на солонцах может наступить и в начале, и в конце мая. И команды «Поднажать с севом!», «Быстрее отсеяться!» принесут только вред.

Голос у Мухтарова монотонный, тихий, фразы чаще всего какие-то книжные, народное словцо, пословицу, поговорку от него не услышишь… Но как слушают! Притихли! О, слава богу, время вышло! Еще просит три минуты.

— Дать, дать!

Это кричат рабочие.

— Земли у нас разные, и подход к ним должен быть разным. Где-то поглубже пахать, к примеру, на парах, до тридцати пяти сантиметров, а иногда и еще глубже. А для солонцов глубокая вспашка не годится. Мы же далеко не всегда это учитываем. Забываем, что хорошая вспашка способствует уничтожению овсюга, а этот сорняк засоряет все наши посевы.

— На кого вы сваливаете?! — грубо прервал Мухтарова Утюмов. — Вы же главный агроном.

— Земля в Новоселово запущена, замусорена, надо прямо сказать, и чтобы ее привести в порядок — требуются годы. И вы должны это знать. Спровоцировали сорняк и уничтожили. Все вроде бы хорошо, на посевах овсюга нет. А на другой год посмотришь, опять и тут и там взошел. Снова уничтожили. Думают, теперь уже конец проклятому овсюгу, не провоцируют, а он опять взошел. Пшеница и рожь против овсюга — все равно что овцы против волка.

«Ловко выкрутился, — подумал Утюмов с какой-то даже завистью. — И овечек с волками к чему-то приплел».

— А Макысим Макысимович дает общую команду для всех. Индивидуального подхода нет.

Точное, неукоснительное соблюдение всех агрономических правил и вообще ведение хозяйства «по науке» казалось Утюмову невыносимо трудным делом; он был убежден: люди лишь на словах ратуют за науку, говорят красивые слова, а сами — как бы попроще да побыстрее… Поведение Мухтарова, старавшегося делать все по правилам, озадачивало, удивляло Максима Максимовича, и он поначалу думал, что новый главный агроном, так же как и Лаптев, силится только выпятить себя.

Председатель собрания — старая телятница — посмотрела на часы и стукнула карандашом по графику. И снова закричали:

— Пущай говорит!

— В совхозе очень плохо выравнивают почву, особенно развальные борозды. Они получаются слишком глубокими, и от этого ломаются комбайны. Когда пшеницу косят, часть валков попадает вниз, на дно борозды, и подобрать их невозможно. Это снижает урожайность, увеличивает себестоимость зерна и, разумеется, увеличивает убыточность, Макысим Макысимович…

«Почему только я? Ведь был же главный агроном Птицын, были и другие…»

Выступление Лаптева на первый взгляд казалось нестройным, даже несколько сумбурным, о чем только не говорил человек: «Общесовхозные двух- и трехчасовые планерки только отнимают у людей время», «Много совещаний, обязательств и мало дела», «Уметь считать и экономить», «Надо хорошо наладить учет и беречь каждую копейку», «Создать постоянно действующее экономическое совещание». Но вскоре Максим Максимович понял: все это говорится затем, чтоб доказать неправильное руководство совхозом, не в лоб, а деликатно опорочить его действия.

— Каждой свинарке надо дать задание: получить за месяц столько-то привеса, при таких-то кормах. Подсчитать, сколько эти корма стоят, сколько затратится средств на текущий ремонт, на медикаменты и так далее. Определить, какова будет твердая зарплата рабочего при выполнении задания и при перевыполнении его. Прошел месяц — подсчитай, сколько израсходовано кормов, каков привес. И так не только у свинарок. На всех работах должны быть твердые нормы и твердые расценки. Установить высокую дополнительную оплату. За сверхплановую продукцию и хорошее качество. Положим, вспахал тракторист сверх сменной нормы гектар — получай дополнительно двадцать копеек. Это я к примеру говорю, — двадцать копеек. За второй гектар сверхплановый — тридцать копеек, за третий — сорок, за четвертый — полтинник. Специальная комиссия определяет, каковы всходы. У кого они густые, дружные, тому выдать дополнительную оплату. Дополнительная оплата должна быть на всех видах работ. У нас же в этом полный беспорядок. Хаос! А хаос радует только очковтирателей и лодырей.

Максим Максимович и сам подумывал, что с учетом и дополнительной оплатой в совхозе непорядок, не раз говорил об этом на планерках…

— Никто из наших рабочих не знает, что такое хозрасчет, не может толком рассказать, что такое рентабельность и себестоимость, — продолжал Лаптев. — А ведь эти понятия должны быть для них привычными.

«Слова, слова, слова, — думал с раздражением Утюмов. — Попробуй все это сделай».

Лаптеву тоже добавили времени для выступления. И он начал говорить об урожае. И говорил странное:

— Надо отказаться от горожан. Давайте рассмотрим этот вопрос со всех, так сказать, сторон, во всех аспектах. Лето, как известно, пора жаркая. Не только хлебоуборка, сенокос, вспашка зяби, но и строительство, и ремонт, и всякие сезонные работы. Причем строительство, ремонт и сезонные работы в деревне и городе. В городе летом тоже дел по горло. К тому же отпуска. Всякий хочет в теплые дни отдохнуть. Людей, в общем, везде не хватает. А мы из деревень кричим: «Помогите убрать хлеба!». И к нам, разумеется, едут. Еще бы! Ведь речь идет о хлебе… Но давайте подумаем, в каких конкретно цифрах выражается эта помощь… ведь мы, по сути, опустошаем заводы и фабрики. И потом, надеясь на горожан, мы, сельские жители, расхолаживаемся, не мобилизуем свои внутренние резервы. И, по существу, выказываем беспомощность в трудную пору. А ведь может быть и так: сегодня дали людей, а завтра — нет или дадут половину того, что прежде. И хлебушко может уйти под снег. Нет, хлебороб должен рассчитывать только на свои силы, все делать сам и вовремя. И третье… Материальные затраты. Очень уж дорого обходятся нам горожане. Мы тут долго колдовали над цифрами, подсчитывали… Что получается? Расходы на сто горожан, прибывших на уборку, составляют кругленькую сумму — почти пятнадцать тысяч рублей…

С неделю назад Лаптев нечто подобное говорил Утюмову, точнее начал было говорить, но Максим Максимович махнул рукой: зачем отказываться от людей, которые приезжают к тебе на помощь. Но об этих подсчетах он ничего не слыхал и сейчас подивился: до чего большие расходы!

— Ведь это люди приезжие. Им нужно жилье, постели, хорошее питание. Их надо отвозить на работу, привозить с работы. Нужны повара, шоферы, технички… А много ли они сделают? Я не хочу сказать, что городские работают плохо. В общем-то они трудятся добросовестно. Но ведь пятнадцать тысяч!.. Конечно, одни механизаторы с уборкой не справятся. Нужны люди. И их у нас не мало. Я считаю, что в поле должны выйти все… Один сядет за комбайн, другой поведет автомашину, третий будет разгружать зерно. Кто-то пищу станет готовить для людей, занятых на уборке, кто-то за детьми рабочих ухаживать. Словом, всякому определим место. И не в последний момент, не перед самой уборкой. А заранее. Конторы наши на декаду опустеют. Но не страшно.

После этого Лаптев запел знакомую песню: «Не надо подменять главных специалистов и управляющих фермами, не надо делать их мальчиками на побегушках… Каждому — полную самостоятельность… Слабых управляющих и специалистов заменять…»

Утюмов подметил: Лаптев бывает грубоват, запальчив, и он ждал, надеялся, что главный зоотехник распалится, начнет поносить его, это бы пошло только на пользу Максиму Максимовичу, но критика была спокойной, доброжелательной.

Все же он умел выступать.

Издали Лаптев кажется совсем старым: лысый и сутулый, рубашка топорщится, шеи не видно, до того она коротка и толста. «По внешнему виду и по манерам своим он простой деревенский мужик», — впервые подумал Утюмов, всегда почему-то считавший заместителя интеллигентным горожанином.

Чрезмерное напряжение и скованность, которые Максим Максимович почувствовал еще перед началом собрания, усиливались с каждой минутой, и он, сколь ни странно, больше боялся этого своего состояния, чем самой критики. Посматривал на секретаря обкома, с которым сидел в одном ряду, по-прежнему незаметно посматривал: косил глаза или слегка поворачивал голову, будто расправлял шею. Он обладал удивительной способностью: мог, не поворачивая головы, видеть, а точнее сказать, чувствовать выражение лица — сам этому дивился.

Секретарь обкома, слушая выступающих, одобрительно покачивал головой.

Выступило трое рабочих, один из них — лучший комбайнер, двух других Максим Максимович не знал, лица знакомы, а фамилии — убей! — не помнил, значит, средненько работают эти двое: передовики, а также лодыри и нарушители всякому директору хорошо известны. И комбайнер, и два средненьких почем зря ругали порядки в совхозе: то не так, это не так и тоже с заворотом на директора: «Товарищу Утюмову надо бы…», «Когда же, Максим Максимович, мы наведем порядок?»

Дубровская, наклонив голову с гладкими, плотно уложенными волосами, собранными сзади в пучок, торопливо и нервно записывала что-то в блокноте, и эта торопливость, а главное, нервозность, настораживали Максима Максимовича.

Утюмов еще вчера продумал, что скажет в заключительном слове. Он не мог понять, почему краткое после прений выступление докладчиков называется заключительным словом. «Заключительное слово предоставляется…» — странно звучит. Впрочем, странным оно показалось ему только сегодня, и никогда прежде такая мысль не приходила. Он ожидал, что его будут ругать, сильно или не сильно, но будут, и подготовился к отпору, имея на всякий случай два варианта «заключительного слова» — более резкий и помягче. Но дело идет к тому, что оба варианта не подойдут, его работу сводят на нет, будто он вообще никчемный человек, и все это на глазах секретаря обкома.

Максим Максимович начал заново обдумывать выступление. Он скажет спасибо тем, кто «внес ряд ценных предложений и высказал ряд критических замечаний», иначе нельзя: критика в моде, ее надо уважать или во всяком случае показывать, что уважаешь. Все критикуют директора. А разве в совхозе один Утюмов? Есть главный агроном, главный зоотехник, главный экономист и другие специалисты, есть управляющие фермами, — каждый и должен отвечать… Разве не виноват тот же Лаптев? Уже столько времени в совхозе, два месяца был за директора. Он, Максим Максимович, всю зиму болел, да и сейчас не совсем еще хорошо себя чувствует… сердце все беспокоит.

Надо будет рукой за грудь схватиться, но слегка, на мгновение, будто машинально, будто он даже боится показать, что побаливает. Без него, Утюмова, еще зимой израсходовали корма, а потом вынуждены были зарезать животных. Конечно, это ложь, но он ее скажет, хоть и неприятно… С новым замом никто не хочет работать, люди жалуются на него — создает нездоровую, нервозную обстановку. По всему видать, выживает директора… Когда-то об Утюмове Вьюшков сказал: «Максим Максимович борется за порядочность порядочностью». Ах, как бы кстати была сейчас эта фраза! Порядочных и добрых любят, им и недостатки охотно прощают. Выгодно показывать себя добрым и порядочным, ой как выгодно! Как-то бы о доброте своей намекнуть, фразу бросить: «Конечно, надо бы в свое время наказать кое-кого, да все жалеешь и, видимо, себе на голову». Помолчать. А потом добавить, будто бы между прочим: «и все-таки мы даже на монастырском поле, которое чем угодно славилось, только не хлебом, получаем сравнительно неплохие урожаи». Блудное поле! Так называлась пустошь за монастырем, где когда-то встречались ночами монашки с мужиками из соседней деревни. Забавно звучит — Блудное поле, кто не знает, не сразу поверит. А начальство знает. Упоминание о Блудном поле обычно вызывает улыбку и облегчает разговор. Слава монастырским блудницам!.. И побольше тревоги в голосе. Дать критиканам жару.

Когда вышла на трибуну Таисия и, выпятив свой мужской квадратный подбородок, мрачно оглядела зал, Максим Максимович облегченно вздохнул. Таисия выступала редко, говорила грубо, малограмотно, но всякий раз рьяно заступалась за Утюмова, Птицына, обязательно заступалась за Вьюшкова, и слушали ее охотно. Сейчас она преданно смотрела на Утюмова, как бы говоря: «Я тут».

— Я вам все начистоту буду выкладывать. По книжкам говорить не умею, извините, не обучена. А запросто, так что не обессудьте. Тут вот многие на Максим Максимыча зубы точили. И такой он, и сякой! Живут в совхозе без году неделя, а послушаешь, так вроде все уже изучили у нас и во всем, ну до капельки, разобрались.

«Шпарь, Таисия!» — заликовал Утюмов.

— Я знаю Максим Максимыча, можно сказать, с малых лет. Когда он еще необученным был. И тогда уже по-настоящему болел за дело, вникал во все. Я вот помню, сказали однажды ему: на ферме родственное разведение…

«Подь ты к черту!» — охнул Утюмов, скривившись, как от зубной боли.

Он хорошо помнил ту постыдную историю, когда поступал на заочное отделение сельхозтехникума и был назначен зоотехником. В конторе совхоза ему сказали, что на ферме «родственное разведение, а в этом таится большая опасность». Он не стал спрашивать, в чем заключается опасность, зоотехник на то и зоотехник, чтобы разбираться в таких вопросах, и, приехав на ферму, сказал управляющему:

— У вас тут родственное разведение… Это плохо.

— Не знаю, как считается. Только хряки в случку идут хорошо.

Хорошо есть всегда хорошо, и Утюмов не говорил больше о родственном разведении. Начали появляться поросята. Много народилось. Но — боже ты мой! — какие слабенькие, настоящие доходяги, к тому же не белые, как положено быть кабанчикам, а темноватые, будто их только что искупали в грязной луже. Родились и, не побегав, не похрюкав, начали дохнуть. Максим Максимович тотчас скумекал, что к чему, и начал надоедать директору совхоза и главному зоотехнику: «Давайте других хряков! Только межпородное скрещивание спасет положение. Не взявшись за топор, избы не срубишь».