Каменный пояс, 1974

Иван Ефимович ругал и оправдывал себя: что можно было сделать, — убежать? Как бы он тогда выглядел в глазах Саночкина: у хулиганья свое мерило, они распоясываются, когда видят, что кто-то боится их, убегает. Да, но ему, Лаптеву, захотелось именно самому укротить буяна, он помнит это. Помнит те секунды. Нехорошо! А почему нехорошо?

Отдать Митьку под суд? Нет, такая мысль у Лаптева не возникала, и если б кто-то предложил ему сделать это, он удивился бы: ни к чему! Однако надо было какие-то меры все же принять. Лаптев рассказал обо всем Весне, и они решили вызвать Саночкина к концу рабочего дня. Но тот появился без вызова утром, постаревший и сильно прихрамывающий, видимо, крепко вчера ударился о бачок. Рядом шагала женка, маленькая, сердитая, бросавшая на Митьку злобные взгляды. Оба конфузились, не зная, куда деть руки; Митька морщился и отводил глаза.

Люди как-то не принимали всерьез Саночкина, он у них авторитетом не пользовался. Говорили о нем: «А, это тот — забулдыга…» и при встрече цедили: «Как живешь, Митька?» Нельзя сказать, что это не обижало Митьку. Только дурашливых ребятишек звали так — Витька, Васька, Петька, а из взрослых один он такой — Митька.

Напоит, накормит компанию, Саночкин не жаден, и все одно: «Давай, Митька…», а друг другу: «Ты че не пьешь, Степан Иваныч?», «Я хочу с тобой поговорить Петро».

Не раз себя спрашивал, почему все принимают его не то за шалопая-парнишку, не то за дурака, и приходил к неутешительному выводу: как-то не так ведет он себя; трезвый — еще ничего, а как напьется, колобродит, сквернословит, придирается к людям, лезет в драку. Худо, худо! Давал себе слово не пить, употреблял одно молоко, старался быть солидным, таким, как Птицын, Утюмов или Лаптев, надевал галстук и модные штиблеты, а потом опять срывался. Когда напивался, обиды, большие и маленькие, ворочались в его голове и распирали мозг.

Вчера в контору он зашел случайно; надо было в лес сходить, две жердочки срубить — Саночкин, даже будучи пьяным, что-нибудь да делал: или колобродил, или возился по хозяйству, но, увидев через окошко директора, сидящего в кабинете, решил поговорить с ним «обо всем и вообще…».

Проснулся сегодня, и волосы дыбом: мать моя, тюремная-то решетка квадратная прямо перед глазами мельтешит, топором хотел директора зарубить. Положим, никогда бы не зарубил, не таков он, Митька, да откуда людям-то знать?

— Иван Ефимович, простите, если можете. Век буду помнить.

— Не такой уж он плохой, Митька, — добавила женщина. — Ей-богу, он не такой плохой!

Лаптев не жалел о времени, а его ушло часа полтора…

Опять, как было когда-то зимой, подумал: знакомая у Митьки фамилия, в ней есть что-то такое, что кажется Лаптеву приятным, основательным.

Странное восприятие, весьма странное. Нет, эта фамилия ему где-то встречалась.

Мелочи, мелочи!.. В дни уборки они обрушивались на него лавиной.

Позвонили из райисполкома:

— Сколько вам послать горожан на уборочную? Так, исходя из реальных возможностей…

— Нам горожан не надо, — ответил Лаптев.

— То есть, как не надо? Совсем не надо?

— Пришлите грузовики с шоферами и больше никого и ничего не надо.

— Хотите все сделать вовремя своими силами?

Лаптев сказал намеренно многозначительно:

— Надо привыкать все делать самим. Мы не можем пойти на такие большие расходы, которые приносят нам горожане.

— А вы не подсчитывали, какие будут убытки от погибшего хлеба?

— В таких подсчетах надобности не будет. Хлеб гноить мы не собираемся. Повторяю, горожан нам не надо, мы просим прислать только шоферов с грузовиками.

Совхоз переживал нелегкие дни. Трудности были не только из-за того, что все лето лили спорые густые дожди, нагнетающие тоску и страшно мешающие уборке, что в Новоселово работали новые люди (а новички, как известно, всегда сталкиваются с какими-то трудностями). Здесь было много, пожалуй, слишком много перемен, перестроек, взялись сразу за все, а необъятное не обнимешь.

Но Лаптев потом упрекал себя лишь за одно: не надо было нынче отказываться от горожан, взять хотя бы половину того, что предлагали, ну пусть треть, а полностью отказаться в следующем году. Тогда бы все прошло глаже, легче.

Поторопился. Штаб — директор и главные специалисты — были готовы к новому порядку, а отдельные фермы — нет.

В те дни администратор Лаптев был против теоретика Лаптева: совсем не желая того, Иван Ефимович начинал скатываться к старому, утюмовскому стилю работы. Это почувствовалось еще до уборочной. Выступление его на экономическом совещании напоминало накачку:

— Составьте подробный рабочий план… Механизатор должен твердо знать, где он будет работать, каково его задание на смену и на весь период уборки… План работы обсудите на собрании, пусть люди вносят свои изменения и дополнения…

Дня через три спросил по телефону Вьюшкова:

— Провели собрание?

— Провели! — радостно проворковал Вьюшков. — Хорошо поговорили.

— Мне бы надо посмотреть ваш график косовицы и обмолота. Составили?

— Про… продумали.

Понятно: в Травном, как обычно, поговорили «в общем и целом». А пора бы знать конкретно: кто, где, что и как.

— Вот так раз! Послушайте! Нельзя же все пускать на авось.

— Да, определим, продумаем, не впервой… — В голосе Вьюшкова испуг и упрямство.

Перед уборкой Лаптев испытывал чувство тревоги и бодрости; нечто подобное бывало с ним в армии, во время операций против лесных бандитов, хотя там примешивалась еще злость к врагу. А здесь кто враг? Осыпание зерна, ненастье? Он усмехнулся этому наивному сравнению.

Иван Ефимович решил побеседовать с каждым комбайнером в отдельности. Нет ли каких жалоб. Пусть механизатор выезжает в поле довольный, с легким сердцем. Встречался с ними на квартирах, в конторе, в поле, в мастерской — где придется. Больше слушал. Батеньки мои, сколько было просьб, претензий: один хотел бы работать не там, а тут; другой не знал, куда девать больную мать; третий жаловался на больную печень; четвертый просил бревен для пристроя к дому; пятый… Лаптев подметил, жалобщиков больше всего на Травнинской ферме. Вьюшков!.. Боясь утонуть в массе этих, в сущности, весьма важных мелочей, Иван Ефимович подключил к работе Мухтарова и Весну и наказывал помочь, кому требуется. С хорошим настроением пусть комбайнер выезжает в поле. К тому же надо помнить — эта первая уборка без горожан!

Как всегда, во время серьезных трудностей стало видно, кто чего стоит.

Зайдя в кабинет главного агронома, Иван Ефимович услышал размеренный голос Мухтарова:

— В степных совхозах хлеба поспевают одновременно. Там поля огромные. А у нас леса, и поля маленькие. Хлеб поспевает не одновременно. Зерно по влажности получается разным. То, которое намолотили рано утром, значительно более влажное, чем то, которое намолотили днем. Что надо делать? Утреннее зерно гнать на элеватор, а дневное — на семена. Понятно?

— Кому вы читаете эти прописные истины? — спросил Лаптев.

— Да… Вьюшкову. Звонит каждый день по нескольку раз. Ничего не может решить сам.

Вьюшков начал было и Лаптеву названивать по всякому поводу, но, получив строгую отповедь, переключился на Мухтарова.

— О чем же он спрашивает?

— Он спрашивает, какой хомут на Карьку надеть и что во время завтрака выпить — чаю или молока…

Пашни у совхоза было немного, главное дело новоселовцев — свиней разводить. Но все же сеяли и пшеницу, и рожь, и овес, и ячмень, садили картошку — все было, и хотелось урожай сохранить, без доброй пищи какая свинья.

Что-что, а уж уборка в Новоселовском совхозе всегда проходила неплохо; правда, не лучше, чем в других совхозах, но и не хуже; Утюмов, по его собственному выражению, в страду «не знал ни отдыха, ни сна», деревни наводнялись горожанами, шум, гам, спешка, и хотя за качеством уборки не шибко следили (за это новоселовцев каждый раз критиковали газеты), но убирали хлеб «в сжатые сроки». За такое же время управились и нынче.

Декаду конторы пустовали, все были в поле, на уборке. Лаптев провел три планерки, давал задания и спрашивал, почти так же, как когда-то Утюмов, только собирались на короткое время и начинали минута в минуту. Новый директор ходил хмурый, осунувшийся. «В конце концов не в форме дело, а в существе, — успокаивал он себя. — Хотя опять разжевываем, опять командуем по мелочам. Но ведь управляющие те же, что и при Утюмове, не скажи, не покажи — завалят. Это последние общесовхозные планерки. Все утрясется, все уладится». А что утрясется? «Иван Ефимович, как тут быть?», «Иван Ефимович, что мне делать?..» — вопросы, вопросы, без конца вопросы, три четверти которых сущие пустяки, — какой хомут на Карьку надеть.

Вьюшков вконец забегался, даже прихрамывать и задыхаться начал, а дела между тем в Травном шли так себе — ферма больше других отставала с уборкой. Однажды Вьюшков прокричал в телефонную трубку сумасшедшим голосом: «Шесть свиней подохло!..».

Лаптев выехал в Травное.

Все во Вьюшкове раздражало его: неуемное многословие, болезненная суетливость, страшная неряшливость и особенно ему надоело слышать, что сегодня он не успел пообедать, вчера недоспал, а позавчера ухайдакался так, что еле-еле доплелся до дому…

— Что же мне делать? — спросил он у Лаптева.

— Подайте заявление об увольнении. Думается мне, что вам лучше будет поработать шофером.

Иван Ефимович опять почувствовал жалость к этому неврастеничному человеку…

Управляющим фермой стала Татьяна Максимовна Нарбутовских. Когда Лаптев сказал Вьюшкову, чтобы передал дела ей, тот поглядел удивленно и непонятно усмехнулся. Усмешка озлобила Ивана Ефимовича, и он, уже не чувствуя к Вьюшкову никакой жалости, подумал: «Видать, уверен в своем превосходстве».

Сама Татьяна Максимовна в ответ на предложение быть управляющим произнесла с улыбкой:

— Надо же! — помолчала и вдруг, просветлев, добавила: — А что — и пойду!

Лаптев нередко видел перед собой ее насмешливые, искрящиеся глаза, ничего более, только глаза… Изумлялся этому, говоря самому себе, не часто ли он наезжает в Травное, не часто ли беседует с новым управляющим. Кажется, и люди начинают что-то подозревать. Усмехался: вот еще чего ему не хватало, седому, лысому…

Вьюшков, став шофером, работал за двоих, старый грузовичок блестел как новенький. Наблюдая за ним, Иван Ефимович думал: иногда люди подобны мухам, бьются о стекло, не видя открытой форточки — настоящего места в жизни.

Всего неприятнее — чувство ожидания; Лаптев не любил ждать, особенно тогда, когда впереди одна неясность, неопределенность — то ли да, то ли нет. А дни его директорства были полны бесконечными ожиданиями, ожиданиями конца перестроек. Быстрого конца вроде бы не предвиделось, и он понимал, что это чувство у него уже перерастает в нетерпеливость, а нетерпеливость смыкается со слабостью, она почти то же, что и слабость. Сознание же этой слабости усиливало неприятность ожидания.

7

После хлебоуборки заменили еще двух управляющих, один подал заявление сам, другого сняли. Оба — утюмовские винтики.

Все складывалось благоприятно: почти везде на руководящих должностях в совхозе были дельные люди, и Лаптев радовался этому. Он сразу почувствовал облегчение, как будто бы половину служебных обязанностей сбросил с себя. Теперь у него бывали минуты, когда он, сидя в кабинете, мог спокойно посмотреть газеты и о чем-то неторопливо подумать. В одну из таких минут он, позвонив в Травное, начал давать Нарбутовских советы, которые страшно любил Вьюшков, — все-таки Татьяна Максимовна молодой управляющий и совет не будет ей помехой.

— Да разберемся, разберемся, — недовольно отозвалась Татьяна Максимовна и засмеялась, поняв, что недовольство тут ни к чему.

Как-то сказал Лаптеву директор соседнего совхоза, с которым соревновались новоселовцы:

— По легкому пути идешь, Иван Ефимович! Что делаешь? Собираешь отовсюду лучших специалистов, лучшие кадры, мозговой центр создаешь.

Мозговой центр, придумает же! И что значит, собираешь отовсюду? Управляющими он назначил своих же совхозников.

Директор говорил дружески, вроде бы даже шутливо. Во всяком случае, хотел показать, что шутливо: я, дескать, понимаю, солидарен с тобой, молодец-мошенник! Но это больше всего оскорбляло Ивана Ефимовича.

У Лаптева были хорошие помощники. Такого, как Мухтаров, не надо учить и воспитывать; тих, незаметен вроде бы, а все агрономы и управляющие с почтением к нему. Не ругается, а лишь качает головой: «Ай, я-яй, а еще называешься управляющим, ты же там хозяин!»

Во время уборки хлебов Лаптев выезжал в область на совещание. Вернулся в совхоз, и Мухтаров ему говорит:

— Комбайнеры жаловались: не вовремя доставляют горячую пищу. Я проверил. Теперь доставляют вовремя. Теперь комбайнеры, трактористы и шоферы завтракают, обедают и ужинают бесплатно.

— Как, как?

— Им дают пищу бесплатно. Сколько хочешь, столько кушай. — Поднял на Лаптева темные, колючие глаза. — Жаловались комбайнеры. И я решил… выдавать пищу бесплатно. Супы, котлеты, компоты, хлеб — все, даже мед, масло и яйца даем бесплатно. Затраты эти будут покрываться за счет фонда директора. До конца уборки осталось дня два-три, пусть кушают на здоровье! Не так уж много средств пойдет!

Конечно, Мухтаров не должен был делать все это без ведома директора, и он чувствовал, что переборщил и, видимо, потому смущенно вздыхал.

— Бесплатно кормите и того очковтирателя-плотника?.. Ну того, который расходовал на каждый полевой домик по четыре кубометра теса? Его на период уборки шофером поставили.

— О нем вчера Нарбутовских звонила. Сказала: «Забирайте его, я не буду этого человека держать у себя ни минуты». Татьяна скажет, как отрубит. Сильная женщина. Раньше, когда свинаркой была, дерзила, а сейчас нет… Вызовешь, в минуту придет.

— Минута в минуту…

— Да! Слов немного, — хорошо. На четвертой ферме было чэпэ. Там комбайнер вышел пьяный на работу. Не допустили, конечно. Я сказал, чтобы у него высчитали за бесплатные завтраки, обеды и ужины. Я знаю, я не имел права… фонд директора…

Зря он оправдывался. Это нововведение понравилось Лаптеву; пускай механизаторы питаются бесплатно и в посевную, и в уборочную.

Осенью Мухтаров ездил в отпуск на Алтай и купил там несколько десятков породистых хряков, сообщив Лаптеву об этом, как о деле уже решенном. Сумма значительная, и Мухтаров не зоотехник, за животноводство вроде бы прямой ответственности не несет, но Иван Ефимович и тут не сказал ничего против, только попросил:

— В другой раз позвоните или пошлите телеграмму. На всякий случай… Договорились?

Был доволен он и секретарем парткома. Весна многие годы жил в городе. А родился в деревне. И молодость его прошла в деревне. Работал техником на заводе, был секретарем цеховой парторганизации. Дисциплина, закалка рабочая, что надо…

Он же был и секретарем парторганизации в цехе. Только одна щербинка: слишком громкоголосый. На собраниях — ничего, даже хорошо, а в других случаях плоховато: говорит с одним — десять слышат…

Однажды Птицын при Лаптеве и Весне вызвал по телефону кого-то из областного управления сельского хозяйства: «Ты зазнался, дорогой мой. Даже старых друзей забываешь. Скоро я буду в отпуске, тогда поговорим… Как чувствует себя Римма Петровна?.. Готовь армянский коньячок…» Говорил долго и чувствовалось, что его устали слушать, а Птицын все напирал: «Подожди! Я тебе говорю, подожди!..»

— А ведь это болтовня с расчетом, — сказал потом Весна Лаптеву. — «Вот как мы близки к начальству»…

И в другой раз… Птицын, начищенный, наглаженный, говорил Весне слащавым голосом о том, что надо бороться с дурными манерами и неучтивостью новоселовских парней.

Весна с бесстрастным лицом выслушал его и прошумел:

— Да, с такой хреновиной надо кончать…

Эта грубоватая фраза, произнесенная с намерением задеть Птицына, рассмешила Лаптева, и он спросил не без желания оградить секретаря парткома от неприятностей:

— Что у вас за библия?

— План работы моего предшественника. Ловкач! — Весна хохотнул коротко и сердито: — «Начать работу по организации совхозного кабинета политпросвещения». Заметьте, начать! Этот вопрос расчленен на пять пунктов: дескать, смотрите, как мы основательно за дело беремся. Писали два года назад. Все мои старания найти какие-либо следы хотя бы одного из пунктов ничего не дали. А дело это очень нужное. Я читал… в колхозе «Россия» Курганской области давно уже создан кабинет политического просвещения. Отдельный дом из четырех комнат. Библиотека. Штатные работники. У них там больше двадцати школ и кружков по повышению политических и экономических знаний. Учатся и коммунисты и беспартийные. Не только колхозники, но и рабочие и служащие, проживающие на территории колхоза. Хозяйство это самое лучшее в Зауралье. Почему бы и нам не организовать такой кабинет политпросвещения? Я был в райкоме. Там согласны. А потому, — Весна подал Лаптеву лист бумаги, — прошу подписать. Отдайте под кабинет политпросвещения особнячок Утюмова.

Семья Утюмова переехала в город, и квартира пока пустовала.

— Но это же квартира!

Весна по-детски дернул плечом.

— Деньжонок надо на ремонт, Иван Ефимович. В докладной все написано. А план работы кабинета политпросвещения обсудим послезавтра на парткоме…

…Нет, Мухтарова и Весну, да и новых управляющих фермами не надо подталкивать. Хуже с Дубровской. С отличием окончила институт, дело знает, неленива, но какая-то нерешительная… Часто приходила к Лаптеву: «Посоветуйте…», «А как вы сами думаете?» Отвечает правильно. «Ну, — улыбается Лаптев, — вы и без меня все прекрасно решаете. Действуйте!»

Вместе с тем в Дубровской сильно развито чувство нового.

— Труд рабочего мы стали учитывать точнее. Дополнительную оплату установили большую. Но все это, как бы сказать-то… в зародышевом состоянии. Нет, не то! Все это по-настоящему еще не налажено. Спустим директиву и — конец. А директива-то не живая, не гибкая. Конечно, теперь свинарка знает, каково ее задание на месяц и на день; знает, сколько должна получить привеса и при каких нормах, сколько заработает, если выполнит нормы. И все другие рабочие получают задания. Но!.. Расценки и нормы не должны быть застывшими. Условия на разных фермах разные. Где-то свинарник новый, хорошо механизированный, а где-то развалюха. И земля не одинаковая. Конфигурация, размеры полей тоже разные. На одном лугу много травы, на другом мало. Все это надо учитывать при определении норм и расценок. Их следует периодически пересматривать, так как условия, от которых они зависят, все время изменяются. В нормальную погоду — одно, в засуху — другое. Хлеба полегли, и нормы комбайнерам, естественно, следует снизить. Надо, чтобы на фермах ежемесячно составляли краткий отчет о работе каждого совхозника. То есть подводить итоги. По каждому рабочему и по ферме в целом. Взвесить, подсчитать решительно все затраты, вплоть до стоимости медикаментов и величины амортизационных отчислений, определить, во сколько обошелся центнер привеса. Так у свинарок. У людей других профессий — свое.

«Какое у нее умное лицо! Эта девонька себя еще покажет, дай срок».