Вад. К. Давайте опять-таки будем объективны. Ведь почти половина тех, кто был привлечен по этому делу, не были евреями, они были русскими. Более того, самым как бы главным считался Виноградов, которого прямо и непосредственно обвиняли в убийстве Жданова. Ставшая впоследствии печально знаменитой Ольга Тимашук как раз находилась при Жданове вместе с Виноградовым и Зелениным, когда тот умер. Там была, между прочим, еще врач-еврейка Карпай, но она была патологоанатомом, то есть она должна была иметь дело со Ждановым уже мертвым, а не живым. Поэтому ее нельзя сюда никак замешать. Так вот, Тимашук написала свое мнение о методах лечения Жданова. Кстати, это тоже сложный вопрос. Дело в том, что в последние годы жизни Виноградов винился, что он тогда недостаточно внимательно отнесся к Жданову, не предвидел инфаркта, который его погубил. Ну вот, а она написала это письмо, в котором ни о каких евреях речи не шло.
Вик. К. Да, это недавно было опубликовано – кажется, в «Труде». И для себя я впервые раскрыл реальную, чисто медицинскую подоплеку этой истории, то есть того, как она начиналась.
Вад. К. Евреев-то там, в письме Тимашук, не было!
Вик. К. Да, не было. Но в данном случае важно не только то, как дело начиналось, но и как потом пошло. Конечно, ситуация с государством Израиль, о чем вы говорили, сказалась здесь очень сильно. И кто тут на самом деле виновен, и в чем – я думаю, это тоже во многом относится к сложности и таинственности времени. А я обращусь еще раз к теме низкопоклонства перед Западом. Вот если взглянуть на сегодняшний день…
Вад. К. Было довольно много острот по поводу того, как тогда боролись с низкопоклонством. Вы знаете, например, анекдот: «Россия – родина слонов». Или что рентгеновские лучи открыл не Рентген, а какой-то дьяк, который сказал жене: я тебя, стерва, насквозь вижу. И так далее. А сегодня уже в обратном направлении создалась ситуация. Например, есть такой довольно известный культуролог Баткин, кстати, ближайший сподвижник Сахарова. Так вот, недавно он выступал по телевидению и заявил: пока в нашей стране прогрессировал социалистический паралич, Америка создала лазер. Но ведь за лазер получили Нобелевские премии Басов и Прохоров, два наших физика! Это просто постыдно, что человек, считающий себя культурным, профессор, не знает такой элементарной вещи. И как раз то, что мы с созданием лазера нисколько не отстали от Америки, и говорит о преодолении низкопоклонства в то время.
Вик. К. Наверное, Баткин-то сам все знает, но, как любят нынче выражаться, вешает лапшу на уши. Особенно молодым, которые уж действительно почти ничего не знают. Многим неизвестно даже, кто был первым космонавтом планеты, – считают, что американец. Вот они, плоды антипатриотического воспитания в государственном масштабе! И об этом, я считаю, нам с вами тоже стоило бы поговорить…
...Ноябрь 1998 г.
Кто и почему нагнетает тему антисемитизма?
Главным поводом для этого разговора стало известное радиообращение Б. Ельцина, с которым он выступил 22 июня 1998 года и которое вызвало в обществе сильный резонанс. Высказанная официальным руководителем страны мысль о том, что сегодня в России чуть ли не главной угрозой является фашизм, возмутила многих. В «Правде» сразу же были опубликованы письма известных русских писателей Валентина Распутина и Владимира Крупина, затем – беседы с академиком Игорем Шафаревичем и профессором Михаилом Лобановым, которые, на наш взгляд, достаточно аргументированно опровергли ельцинское заявление. Однако поступавшие в редакцию письма ставили много дополнительных вопросов, предлагали продолжить разговор. И вот состоялась беседа на эту острую тему с Вадимом КОЖИНОВЫМ.
Виктор КОЖЕМЯКО. Как вы думаете, Вадим Валерианович, с чем связана постановка Ельциным вопроса о «русском фашизме»?
Вадим КОЖИНОВ. Есть в обществе нашем сегодня группы людей, очень влиятельных, занимающих весьма значительное положение и в смысле собственности, и в смысле власти, которых не устраивает патриотическое настроение в России. Это им совершенно чуждо, это мешает обделывать их дела, и вот они в очередной раз выдумывают, будто России угрожает фашизм.
Вик. К. А вы считаете, что такой угрозы нет совершенно? Ведь вот телевидение то и дело показывает сейчас группы молодых людей, которые и по форме одежды, и по жестам очень напоминают гитлеровцев…
Вад. К. То, что есть отдельные, чисто маргинальные явления такого свойства, неудивительно. Мир многообразен, и они есть во всех странах. Бывают ведь разные настроения. А эти люди у нас сегодня, надевающие какие-то странные, совершенно не свойственные нам одежды и демонстрирующие столь же странные жесты, – их появление вызвано, конечно, тем невообразимым хаосом, в котором обретается сейчас наше общество.
Однако я глубоко убежден, что фашизм, который основывается на племенном сознании какой-то нации, России абсолютно чужд. Россия всегда была многонациональной страной, и тем не менее путем грубейшей фальсификации сегодня вбивают в головы многим людям полный абсурд.
Вик. К. Я помню ваше афористическое выражение: «Русские – самая ненационалистическая нация»…
Вад. К. Да, самый ненационалистический из великих народов. Действительно, национализм не свойствен русскому народу. Я всегда гордился своим народом – в том числе и за его поразительную национальную терпимость. А когда у нас говорят о негативном отношении к каким-то национальностям, то обычно имеются в виду далеко не лучшие представители этих национальностей.
Скажем, сейчас приходится слышать недобрые слова о «кавказцах». Но, помилуйте, все же знают, чем это вызвано! Как говорится в известной русской пословице, «не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел». В этом все дело! Утверждать же, будто выпады против людей каких-то национальностей объясняются тем, что кто-то принадлежит именно к данной национальности, – нет, это России совершенно не свойственно. В отличие, кстати, от Запада. Где всегда было представление о тех или иных нациях как о нациях второго сорта. Да все, что не принадлежит к Западу, к Западной Европе, считалось вторым сортом. Именно вследствие презрения Запада ко всему, что не он, и возник фашизм. То есть это было крайнее проявление национального высокомерия и чувства превосходства.
Фашизм возник ведь не только в Германии. Он затронул более десятка европейских стран, где были свои фашистские партии, достаточно яростные. В России ничего подобного не было.
Вик. К. Иногда ссылаются на известный «Союз русского народа», который был создан в начале нынешнего века.
Вад. К. Вы ведь знаете, я написал книгу «Черносотенцы и революция», где показал (да таковы, собственно, факты!), что это движение вовсе не было националистическим. Оно было антиреволюционным. Это, если хотите, можно назвать своего рода утопией – революция ведь была совершенно неизбежна. Но те, кто понимал, что революция приведет к тяжелейшим последствиям, к гибели миллионов людей, пытались по-своему сопротивляться этому. Если же раздавались упреки в адрес той или иной национальности, то это объяснялось тем, что многие представители данной национальности были как раз заводилами революции.
И самое замечательное состоит, пожалуй, в том, что среди руководителей, лидеров «Союза русского народа», причем самых видных, было множество людей разных национальностей. Там были и молдаване – скажем, знаменитые Пуришкевич и Крушеван, были многочисленные немцы, наконец, там были евреи! Двое главных (подчеркиваю: главных!) лидеров черносотенного движения были евреи – Грингмут и Гурлянд, причем они пользовались всеобщим уважением в черносотенных кругах. Думаю, этого одного уже достаточно, чтобы понять, что мы имеем де ло не с национализмом и тем более антисемитизмом, – речь шла о борьбе с революцией, с крушением государства, которое действительно надвигалось.
Повторю: революция была неизбежной, и эти люди потерпели, конечно, полное поражение. Кстати, то, что они потерпели поражение, тоже свидетельствует, что не было в народе никакого национализма. И если кто-то из черносотенцев грешил национализмом, то это лишь отталкивало от них толщу народа.
Вик. К. Но, может быть, сегодня состояние, настроение народа, его психология в корне изменились?
Вад. К. Совершенно ясно и сейчас: человек, который выступит с заостренной националистической программой, не сможет добиться никакого успеха. Нет и реальных примеров этого. Вот говорят, что как националист выступил известный Жириновский, «сын юриста». Но в основе его лозунгов было иное. Он говорил о восстановлении СССР, об определенном противостоянии западному диктату – вот на чем он «выехал», что называется, а вовсе не на том, что выступил как представитель русского национализма. Это вранье, это опять-таки фальсификация, когда его пытаются изобразить русским националистом.
Вик. К. Вадим Валерианович, а как все-таки вы определяете – что такое фашизм?
Вад. К. Фашизм – это националистический тоталитаризм. Так я считаю. Очень много дискуссий идет вокруг того, что такое фашизм, но, я думаю, вот эта формула захватывает главное и достаточно просто определяет суть. Это как бы ядро проблемы.
Вик. К. С чем же связано, на ваш взгляд, такое настойчивое, упорное навязывание нам того, чего у нас нет?
Вад. К. Все эти заклинания агрессивные, которые вылились теперь уже и на президентском уровне, они имеют целью задушить в России всякое чувство патриотизма. Причем патриотизм у нас, как правило, за исключением каких-то маргинальных групп, не является собственно русским. Это патриотизм великой многонациональной страны. Той страны, где величайший поэт написал:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык…
И перечислил целый ряд народов. Трудно привести другой такой пример, когда поэт, по праву именуемый величайшим национальным поэтом, столь же прямо заявил бы, что он творил не только для своего народа. Пушкин – поэт всех народов, населяющих великую Русь, он таковым себя считает, и это, думаю, помогает понять коренное самосознание России. Ведь эти строки пушкинские твердит каждый русский человек! И это одно говорит, что и тунгус, и друг степей калмык – все это люди, которые входят в орбиту того, что называется нашим патриотизмом.
Обвинения же русских в фашизме – это способ подавить то, что мешает определенным людям в их политических и экономических интригах. И в высшей степени смехотворно, что человек, который вроде бы должен возглавлять нашу страну, выступает с такого рода совершенно необоснованными заявлениями.
Вик. К. Смехотворно? А по-моему, жутковато. Есть нечто зловещее в этом нагнетании – якобы русские бредят сегодня идеями национального превосходства, будто бы им присущ чуть ли не врожденный антисемитизм…
Вад. К. Да, беспрерывно говорят об антисемитизме. Но какие реальные основания для этого? У нас в стране за последние десять лет были убиты, покалечены, подверглись всяческим насилиям миллионы людей. Пусть приведут мне хоть один пример такого рода насилия над евреями. Нет таких примеров!
Единственное, что приводят, – это теракты, время от времени устраиваемые в синагогах. Правда, никто при этом не погибает. И мне иногда кажется, что это организуется нарочно. Я абсолютно убежден, что никакой народной воли в этом нет.
Вик. К. Итак, вы считаете, что раздувают жупел «русского фашизма» определенные люди в своих интересах. Кто же они, эти люди?
Вад. К. Я бы ответил так: те, кто говорит «эта страна». Причем, может быть, говорят не публично, а где-то за кулисами или даже мысленно. Кстати, в английском языке «эта страна» имеет смысл «моя страна». То есть моя, а не какая-то другая! Они же если и переводят, то с совершенно противоположным смыслом. Так в свое время, после войны, один знакомый мне переводчик перевел с английского «женщины-общественницы» как «публичные женщины»…
Вик. К. Ну здесь-то, конечно, не просто ошибочный перевод. Здесь вполне определенный смысл – демонстративная отстраненность: «эта страна» – значит, не моя, не наша. Я хочу вот еще на что обратить внимание. Когда сегодня пишут или говорят о тех же черносотенцах, смысл вкладывается один: антисемитизм. Когда говорят о современном «русском фашизме» – смысл тот же: опять антисемитизм. Вы писали сравнительно недавно о книге некоего Лакера, которая так и называется: «Черная сотня. Происхождение русского фашизма». И в этой книге, и в предисловии к ней Валерия Соловья все исторические изыскания направлены на то, чтобы доказать: фашизм в России не просто есть – он имеет давние, глубокие корни. Фашизм именно как антисемитизм! И Ельцин ведь тоже, когда говорил об этой идеологии – «чуме XX века», вкладывал (или, скорее, ему это вложили) почти однозначный смысл: антисемитизм. Хотя немецкий фашизм, против которого мы воевали во время Великой Отечественной войны, он же был направлен не только против евреев, но в не меньшей мере и против славян – против русских, украинцев, белорусов и так далее. Почему же, как вы думаете, разговор о фашизме сегодня приобретает такой односторонний нажим?
Вад. К. Вот вы не случайно вспомнили книгу Лакера. Он, кстати, не такой уж некий – он в Америке довольно известный человек, считается одним из лучших специалистов по «русскому вопросу». И книга эта вовсе не какая-то пропагандистская брошюра – тут претензия на серьезный, солидный труд. Лакер действительно как бы проклинает «Союз русского народа», усматривая в нем родоначальника сегодняшнего «русского фашизма». Но поскольку он написал большую книгу и поскольку все-таки он ученый, то не может умолчать, скажем, о том, что во главе «Союза русского народа» стояли нерусские люди. Правда, знаете, как он это делает? Вот, дескать, какие ничтожные эти русские – даже свой «Союз» не могли возглавить. Такой изощренный ход…
Но нельзя же себе представить, чтобы люди, если они действительно шовинистически настроены, поставили во главе себя людей заведомо другой национальности! Там же все эти руководители избирались.
Это во-первых. А во-вторых, тот же Лакер пишет, что «Союз русского народа» никогда не поддерживался более чем десятью процентами населения – в основном южной России. Так он стыдливо называет Украину.
И действительно, основная поддержка была на Украине. Почему? Потому что там был разного рода национальный гнет – например, польский: влияние свое на Украине польские помещики сохраняли вплоть до революции.
Короче говоря, если внимательно и непредвзято прочитать даже это сочинение (тенденциозное, конечно, пышущее ненавистью к России и пытающееся ее всячески дискредитировать), и там обнаруживается истинная картина. И выглядит она совсем иначе, нежели ее пытаются представить.
А выпады против евреев, если они и были в «Союзе русского народа», то это выпады не против евреев вообще, а против тех, которые сотрясали Россию.
Я не буду отрицать, что были отдельные люди, невысокого уровня, антисемитски настроенные. Но политику это ни в коей мере не определяло!
Вик. К. Почему же сегодня придается этому именно такой, антисемитский смысл? Причем из истории упорно перетаскивается в современность…
Вад. К. Потому что среди людей, которые пытаются навязать России совершенно чуждые ей «ценности», много евреев.
Вик. К. Способ самозащиты? Перекладывание с больной головы на здоровую?
Вад. К. Именно. Вне всякого сомнения.
Вик. К. То есть, чтобы заранее отвести всякую критику в свой адрес, дезавуировать ее, перехватывают инициативу.
Вад. К. Можно сказать и так. Инициативность – можно сказать, национальная черта, и никто не будет спорить, что ряд евреев сыграл выдающуюся роль в истории России.
Вик. К. Меня все-таки озадачивает такое явное и настойчивое стремление перевести все в русло антисемитизма, навязать его и истории России, и характеру русских. Причем делается вывод прямо-таки о грозящем государственном бедствии, готовом охватить всю страну.
Вад. К. Виктор Стефанович, есть такая закономерность. Когда выдвигаются лживые, неосновательные требования, то в качестве средств борьбы используются и несостоятельные концепции. Ну о каком антисемитизме в России можно всерьез говорить, когда к началу XX века больше половины всех евреев, значительно больше, жило в России!
Вик. К. Имеется в виду – евреев всего мира?
Вад. К. Да! Причем именно потому они жили в России, что их вытесняли из Западной Европы. Это же факт! Более того, государство Израиль создано почти исключительно выходцами из России. А это что означает? Что люди в России сохранили полностью свою национальную идентификацию, то есть сохранили в себе национальную культуру. Когда же отправлялись на Запад, они вынуждены были там ассимилироваться. Поэтому говорить о том, что Россия была как бы исконно враждебна евреям, – абсурд!
Твердят о «государственном антисемитизме». Гуляет чудовищная версия, будто при Сталине всех евреев хотели выселить в Сибирь и даже уничтожить. Глупее ничего не придумаешь! Тут можно привести систему совершенно неопровержимых доказательств, что этого не только не было, но и не могло быть. Выдуманная нелепая версия, но и ее используют.
Кстати, недавно вышла замечательная книга Костырченко «В плену у красного фараона» – с использованием множества ранее закрытых документов. Автор проделал колоссальную работу и абсолютно убедительно доказал, что вся эта история с якобы готовившейся высылкой евреев – полный блеф, мыльный пузырь. Он даже назвал фамилию одного театрального деятеля, который выдумал это и бегал по Москве, распространяя такие слухи.
Вик. К. В вашей книге «Черносотенцы и революция» немало места уделено анализу истории погромов. А ведь еврейскими погромами сегодня тоже грозят постоянно. Хотя на моей памяти самый большой «погром» произошел в Доме литераторов, когда очки писателю Курчаткину разбили…
Вад. К. Он же русский, а человек, который возглавил это, русским не был.
Вик. К. Да, Осташвили. Но это все-таки представили как «еврейский погром», как погром евреев русскими.
Вад. К. Что же, постоянно ведущиеся разговоры о еврейских погромах в России – это опять блеф. Колоссальный блеф! Я ссылаюсь при анализе и на еврейских историков, среди которых есть достаточно объективные. Которые хотя бы из уважения к своему профессиональному достоинству не обманывают.
Так вот, издавались после революции книги по истории погромов, где совершенно четко доказано, что все это происходило на экономической почве. Конечно, это было крайне негативное явление. Но, во-первых, абсолютная ложь, что погромы якобы поддерживало государство. Наоборот, государство всеми мерами не допускало самоуправства граждан, жестоко наказывало за это. К примеру, вот такой факт: во время погромов 80-х годов XIX века полиция убила больше погромщиков, чем было убито евреев.
Вик. К. А каковы были масштабы погромов?
Вад. К. Это все совершенно точно подсчитано. Вышла книга «Черная сотня», в которой приводится цифра: погибло во время погромов около 700 человек. А с другой стороны, поскольку погромы эти оборачивались чаще всего настоящими сражениями, погибло более тысячи. Имеется в виду – людей других национальностей.
Вик. К. Это за все годы до революции?
Вад. К. Да. Вот после 17-го года на Украине петлюровцы убили гораздо больше евреев. Но, простите, это уже была гражданская война, где убивали всех. И дело тут было уже не в еврейской теме, а в состоянии мира. Погибли же миллионы людей.
Вик. К. А экономические причины погромов до революции в чем выражались?
Вад. К. В том, что евреи, имевшие огромный, многотысячелетний опыт, сумели захватить в свои руки торговлю. Это раздражало, например, крестьян, которые воспринимали их как грабителей. Вот время от времени и происходили вспышки. Надо сказать, начались они гораздо раньше в Западной Европе. Как утверждает «Еврейская энциклопедия», вышедшая до революции, в эпоху Возрождения было убито 40 процентов европейских евреев! В Англии недавно вышла книга, где говорится о первом холокосте. И произошел он как раз в период Возрождения.
Кстати, это еще раз говорит о том, что на Западе существует достаточно давняя и прочная традиция, когда чужаки обрекаются на уничтожение. И то, что произошло в Германии, не было собственно германским явлением. Эта гигантская вспышка была как бы концентрацией общеевропейских настроений. И конечно, то, что происходило в этом смысле в России, ни в какое сравнение не идет с тем, что происходило в Европе!
Вик. К. Сегодня-то почти во всей литературе, которая имеет широкое хождение, все представляется совершенно наоборот. Ни о каком Западе, «цивилизованном Западе», тут, конечно, и речи нет. Внушают однозначно, что только «дикая Россия» может себе такое позволить, то есть и это используют для создания образа некоей неполноценной, отвратительной, ужасной страны, хуже которой нет во всем мире. И уже вырабатывается у русских под воздействием такого внушения комплекс национальной неполноценности!
Вад. К. Это все, повторяю, совершенно чудовищный блеф. Есть такой способ в пропаганде: прибегнуть в каком-то случае к самой крайней лжи – и она, как ни парадоксально, на людей действует. Сверхложь ведь как многими воспринимается? Ну, если так, то не может же быть, чтобы ничего не было…
Вик. К. Оглушающий прием. «Значит, мы действительно погромщики, действительно антисемиты, раз нам это так упорно вдалбливают…» А иногда, Вадим Валерианович, ничтоже сумняшеся, и вас могут назвать антисемитом, шовинистом и чуть ли не фашистом. Наряду с Валентином Распутиным и Михаилом Лобановым, Игорем Шафаревичем и Виктором Розовым… Так ведь? Как вы-то к этому относитесь? Как воспринимаете?
Вад. К. Вы назвали целый ряд очень уважаемых людей, и за всех я отвечать не могу. Что же касается меня, то могу сказать следующее. С тех пор, как я начал выступать в печати, а было это уже более сорока лет назад, многое из того, что я писал, вызывало неприятие. Причем с разных сторон. Скажем, были на противоположных литературно-общественных полюсах два журнала – «Октябрь» и «Новый мир», и оба на меня нападали. И ни там, ни там я не печатался…
Должен сказать: бывает, что самую высокую оценку дают человеку не друзья, а враги. Вот я недавно в одной своей статье заметил, что, пожалуй, никто выше не оценил Пушкина, как малоизвестный критик, который после поэмы «Руслан и Людмила» написал: представьте, мол, мужик в лаптях, в армяке вторгся в какое-то «благородное собрание» и закричал: «Здорово, ребята!» То есть тем самым он сказал, что Пушкин есть воплощение всего русского народа. Это было еще в 1820 году! И что интересно: Пушкин через восемь лет, переиздавая «Руслана и Людмилу», написал предисловие и включил туда всю эту статью. Статью, которая его поносила!
Так и я – не получал, пожалуй, ни от кого ничего более лестного, как от весьма далекого для меня критика Чуприна, который написал, что Кожинов – самодержавный критик и он (то есть я) высказывается свободнее кого бы то ни было. Думаю, это большое преувеличение. Свобода стеснялась и извне, и даже изнутри – всегда же была какая-то внутренняя цензура. Но ведь лестно сказано, согласитесь. Сам бы я, конечно, никогда не мог так о себе сказать…
Так вот, возможно, именно потому, что нападок всяческих за свою жизнь я пережил очень много, то и обвинения в шовинизме, в фашизме и т. д., начавшиеся тоже весьма давно, где-то лет тридцать назад, воспринимались уже с определенным иммунитетом. Одно время я вел записную книжку, и из нее явствует, что в течение 1968 года мое персональное дело в Центральном Доме литераторов обсуждалось 13 раз! Можете себе представить? Особенно если учесть, что с июня по сентябрь ЦДЛ закрыт…
Помню, сидит передо мной такой критик – Федор Маркович Левин, старый, еще в Гражданскую войну был литературным критиком, и прямо говорит, что я – фашист. А незадолго до этого другой критик, Ирина Бенационовна Роднянская, наоборот, выступила в мою пользу. И вот Петр Палиевский, сидевший при моем обсуждении рядом со мной, сделал такой ехидный выпад. Он спрашивает Левина:
– Так, значит, те, кто Кожинова поддерживает, – профашисты?
– Конечно, – отвечает тот.
– Значит, и она – профашистка? – показывает на ярко национально выраженное лицо Роднянской, которая тоже присутствовала здесь…
Так что иммунитет за многие годы у меня действительно выработался, и я всегда готов по этой острой проблеме спокойно высказаться. И когда говорят, что у Кожинова какие-то неправильные отношения с евреями, – тоже неверно. Я могу назвать много выдающихся евреев, с которыми у меня были и есть прекрасные отношения. А плохие отношения – только с совершенно определенным типом людей, которые уже не евреи, но еще и не русские. Был, с одной стороны, такой «принципиальный» еврей Михаил Агурский, но мы с ним были в дружеских отношениях. А с другой стороны, такой глубоко преданный русской культуре человек, как Наум Яковлевич Берковский, с которым тоже мы очень дружили, у меня книги его с дарственными надписями.
Вик. К. Его книга «Мировое значение русской литературы» – действительно выдающаяся!
Вад. К. Конечно. Он написал одну из лучших книг о русской литературе, которая таковой и остается…
А есть люди иные. Тот же Агурский однажды мне говорит: «Как вы, Вадим, можете вести диалог с Сарновым? Ведь этот человек ненавидит тех, кто считает его евреем, а еще больше – тех, кто не считает его евреем!»
Я назвал только два имени из уже ушедших людей, с которыми был очень близок. Но мог бы и еще десятки назвать, поверьте. От тех, которые считали себя принадлежащими еврейской культуре, до тех, кто полностью, глубоко вписался в культуру русскую, относится к ней с благоговением, иногда знает ее лучше и ценит больше, чем многие русские.
А против меня обычно – люди, которые не смогли принять русской культуры, а с другой стороны, оторвались от своей. Поэтому они занимаются какой-то мелкой возней в культуре, которая им чужда. Естественно, с такими людьми я оказываюсь в не очень приятных отношениях. Но поскольку я это понимаю, меня это не очень волнует. Может быть, было такое на первых порах…
Вик. К. Если говорить опять же о сегодняшнем нагнетании определенными силами темы антисемитизма, то связано это, по-моему, еще и вот с чем. Всем очевидны результаты чубайсовской «прихватизации». У кого оказалась львиная доля нашей общенародной собственности? Так вот, рано или поздно встанет вопрос о восстановлении справедливости. Чтобы заранее отвести это от себя, не без оснований побаиваясь, и начали снова возбуждать фальшивую, замызганную тему. По принципу: «Держи вора!» А негативное отношение в обществе к определенным лицам еврейской национальности объясняется, как я понимаю, прежде всего той непомерной ролью, которую они в последние годы заняли во властных, финансовых структурах, и тем ужасающим положением, которое именно за эти годы создалось в стране. Невольно ведь связывается одно с другим. И правомерно связывается! Но это вовсе не отношение к национальности в целом.
Вад. К. Безусловно. Погибший недавно Лев Яковлевич Рохлин еще при жизни стал, как я понимаю, просто любимцем русского народа! Разве это не свидетельствует опять-таки о том, насколько лживо обвинение русского народа в антисемитизме?
...Декабрь 1998 г.
Глава третья. Достоинство страны, культуры, личности
Поможет ли нашей родине чувство достоинства?
Вы заметили? В последнее время вдруг чуть ли не все у нас, буквально на глазах, начали превращаться в патриотов. Стоило В. Путину в ходе своей предвыборной кампании поднять на щит это слово – патриотизм, как тут же кто только не подхватил его.
Даже Явлинский. Даже Гайдар с Чубайсом. Даже Сванидзе с Киселевым. То есть те, кто совсем недавно разрушал и уничтожал родную нашу страну, неожиданно заговорили… как ее патриоты.
Но ведь это лишь слова! А между тем ядовитое, разлагающее, растлевающее влияние этих людей, более десяти лет делавших черное свое дело, сказывается очень глубоко. Следствием стал не только развал экономики, но и опустошение душ многих наших соотечественников. Вот один из них пишет в редакцию газеты: «Я не люблю Россию». Другой вторит: «Пусть на месте России образуется бездонный океан…»
Как же люди дошли до такого? И как нам, всем вместе, это преодолеть? Сегодня на тему, которая волнует многих читателей, обозреватель «Правды» Виктор Кожемяко беседует с выдающимся историком и литературоведом Вадимом Кожиновым.
Виктор КОЖЕМЯКО. Вот вы, Вадим Валерианович, прочитали в «Правде» эти письма. Как думаете, такая точка зрения – нечто редкое, исключительное или все же в нынешнее время – достаточно распространенное?
Вадим КОЖИНОВ. К сожалению, слишком распространенное! За годы так называемой перестройки и реформ на Россию ее ненавистниками внутри страны были обрушены такие проклятия, столько излито яда и желчи для доказательства, будто это какая-то ненормальная, нецивилизованная страна, что воздействию такого внушения оказались подвержены многие.
Вик. К. Может быть, главная причина в том, что так называемые демократы сумели дискредитировать само понятие – патриотизм? И слово это стало у нас вдруг синонимом едва ли не фашизма, ну а шовинизма – по меньшей мере…
Вад. К. Я бы расширил эту тему. Если взять, скажем, основные государства Запада и Востока, то в отличие от России патриотизм там всегда является чем-то незыблемым и несомненным.
Вы знаете, один из наших знаменитых музыкантов рассказывал мне, что еще в советское время был он с оркестром на гастролях в Америке. И вот перед большой какой-то встречей решили исполнить гимны. Причем американцы должны были петь свой гимн, а наши артисты, приехавшие с этим музыкантом, – свой. Так вот, все американцы слова своего гимна прекрасно знали. А у нас, как выяснилось, наш гимн не знал почти никто. Американцев это страшно поразило. Они не могли представить себе что-либо подобное!
Вик. К. Что же это – наше небрежное отношение к патриотической символике?
Вад. К. Да, но есть и более существенное, очень серьезное объяснение этого. Дело в том, что почти во всех странах патриотизм является чисто национальной идеологией. Если хотите, это национализм. У нас, хотя очень часто патриотов обвиняют в национализме, это совершенно не соответствует действительности. Россия изначально была многонациональной страной. И когда говорится «патриотизм», то речь идет о родине, а не о нации. В частности, можно назвать бесчисленные имена людей самого различного национального происхождения, которые были великими патриотами России.
Правда, есть и другие примеры. Вот, допустим, совершенно обрусевший, даже, кажется, не знавший грузинского языка известный шансонье Булат Окуджава однажды запросто вот так сказал: «Что такое патриотизм? Патриотизм есть и у кошки».
Я хорошо представляю себе, как бы отреагировали на это два грузина. Герой 1812 года генерал Багратион, который оставался, конечно, грузином, но был страстным патриотом России и отдал жизнь за нее. Или, скажем, грузин Кантария – один из тех, кто водрузил Знамя Победы над рейхстагом. Я представляю, с каким презрением и негодованием они бы встретили эти слова Окуджавы!
Ну есть такие люди. И это совершенно необязательно, чтобы они были представителями каких-то других национальностей. Вот человек, безусловно, чисто русского происхождения, известный правозащитник – Сергей Ковалев. Как-то по телевизору он громыхнул, ссылаясь на Л. Толстого, что патриотизм есть последнее прибежище негодяев. Мало сказать, что это невежество. Злонамеренное невежество! Ведь слова эти, которые вслед за Ковалевым начали цитировать взахлеб ненавистники патриотизма и патриотов, принадлежат вовсе не Толстому, а выдающемуся английскому публицисту XVIII века Джонсону. Ярому, кстати, патриоту Британской империи! Он принадлежал к самой консервативной партии и, если угодно, был даже английским шовинистом. А сказал он это в том смысле, что патриотизм – самое священное чувство. И потому негодяй, у которого больше ничего не остается, объявляет себя патриотом.
Вик. К. Что очень заметно начинаем мы наблюдать и сегодня. Не так ли?
Вад. К. Да, да! Сегодня очень многие снова объявляют себя патриотами, хотя никак не заслужили этого права. Опять прикидываются, притворяются, мимикрируют.
Вик. К. Спекулируют – так я бы сказал. То спекулировали на демократии, теперь – на патриотизме. Готовы, как они сами выражаются, разыграть патриотическую карту. Но суть-то, суть их неизменна! Как бы ни маскировались…
Вад. К. О сути таких людей очень хорошо сказал Пушкин. Я хочу вспомнить его стихи, написанные в 1830 году, когда часть Польши была включена в состав России. Замечу – не по воле России, а по решению Европейского конгресса. Поскольку поляки приняли активнейшее участие в армии Наполеона, были одной из самых воинствующих частей этой армии, то после победы над Наполеоном Польша была как бы наказана. Она была поделена между Австрией, Пруссией и Россией. России досталось так называемое Герцогство Варшавское. А между тем многие люди повторяют бездумно (это тоже пример антипатриотического мышления), будто бы Россия неоднократно участвовала в разделе Польши. И последний якобы раздел Польши был в 1939 году, когда в состав нашей страны вошли Западная Украина и Западная Белоруссия.
Вик. К. Увы, абсолютно расхожее ныне суждение!
Вад. К. Так вот те, которые говорят, что якобы мы делили Польшу, – это абсолютные невежды, просто люди, ничего не понимающие. Если это так, то нужно сейчас, не медля, отрезать от Украины и Белоруссии примерно треть территории и отдать Польше.
Откуда же произошло такое понимание? После монгольского нашествия, когда Русь ослабела, литовцы (а затем Литву поглотила Польша) отрезали огромные территории России. Киев в течение четырех столетий принадлежал Польше, то есть Литве, а потом – Польше. То, что называется разделом Польши, на самом деле был возврат отторгнутых, в силу ослабления русского государства, земель. Тем не менее об этих разделах говорят до сих пор!
И вот когда в 1830 году было знаменитое польское восстание, поляки требовали отдать им все эти территории, включая Киев. И нашлись русские люди, которые стали поддерживать поляков.
Именно тогда родилось это стихотворение А. С. Пушкина. Оно звучит удивительно современно! Оно направлено не против Польши, не против поляков. С горечью, даже с трагическим чувством говорит о недостатке патриотизма у очень многих русских людей. Это можно отнести и ко многим нашим современникам. В стихах есть момент иронии, но это – трагическая ирония. И когда Пушкин говорит о раздавленном Варшавском бунте, он не восхищается этим. И когда он говорит, что его герой возрыдал, как жид о Иерусалиме, он не вкладывает в это никакого бранного смысла. Действительно, еврей, рыдающий над разгромленным Иерусалимом, – это ведь тоже трагическая фигура. Я очень просил бы читателей вдуматься в эти стихи, потому что многое тогда становится понятным.
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.
Когда безмолвная Варшава поднялась
И ярым бунтом опьянела,
И смертная борьба меж нами началась
При клике: «Польска не згинела!» —
Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда разбитые полки бежали вскачь
И гибло знамя нашей чести.
Когда ж Варшавы бунт раздавленный лежал
Во прахе, пламени и в дыме, —
Поникнул ты главой и горько возрыдал,
Как жид о Иерусалиме.
Вик. К. Да, потрясающие стихи!
Вад. К. Воистину гениальные. Вечные. В них сколько угодно можно вчитываться, хотя они очень короткие. Но они богаче смыслом, чем многие поэмы.
Может быть, вот эта слабость, уязвимость русского патриотизма в том, на мой взгляд, что он не имеет националистической основы. Самое интересное, это не потому, что в нашей стране живут представители разных наций. Мало кто знает, что в Российской Федерации всего 18 процентов нерусских. Причем часть из них – это живущие на территории РФ украинцы и белорусы. А украинцы и белорусы, живущие где-нибудь в Сибири, по существу являются русскими, они только по паспорту украинцы и белорусы. Так что на самом деле, если разобраться, только 13 процентов населения России не являются русскими.
Но мало кто знает и другое. Что, скажем, во Франции 18 процентов населения – нефранцузы. В Великобритании 23 процента населения – неангличане. В Испании 30 процентов населения не являются испанцами, но никто там не считает, что это не однонациональное государство. И, кстати, все граждане Франции, к какой бы национальности ни принадлежали, считаются французами. Представьте себе, чтобы заставили всех татар или чеченцев считаться русскими! А там с этим люди соглашаются, потому что там иное недопустимо. Ну вот, допустим, баски в Испании в течение многих лет борются за элементарную автономию, какую у нас имеет даже самый маленький народ. Идет кровавая борьба, но никто им этой автономии не предоставляет. Почему? Потому что там господствует национальный патриотизм. Наш же патриотизм не носит этой национальной окраски.
Был довольно забавный случай. Несколько лет назад я участвовал в одной российско-американской конференции. Американскую делегацию на ней возглавлял известный Генри Киссинджер – бывший госсекретарь США. Ему, очевидно, кто-то сказал, что вот Кожинов – это ярый патриот, и он подошел ко мне с намерением, я думаю, отчасти как-то подразнить. Поздоровался и говорит: «Вы знаете, я ведь тоже русский националист». Я ему ответил: «Господин Киссинджер, простите, но в России национализм невозможен, это многонациональная страна. Вероятно, вы знакомы с древнейшей русской летописью, в которой говорится, что русское государство создали совместно славянские и финские племена. Там прямо сказано: чудь, словени, кривичи и весь. То есть два славянских племени и два финских».
Или возьмите того же Пушкина, который сказал: «И назовет меня всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык». То есть Пушкин прямо говорит, что он, русский поэт, творил не для одного русского народа. И от этого никуда не денешься.
Вик. К. Вы не раз говорили о великой исторической заслуге русского народа, который сумел сохранить все эти нации.
Вад. К. Так и есть. Но, сколь ни печально, и в этом состоит трагизм положения. То, за что надо было бы преклоняться перед русским народом, наоборот, служит предметом нападок. Говорят: «Россия – тюрьма народов». Но тогда Великобритания, Германия, Франция – это кладбище народов! Например, где теперь народ по имени бритты, давший название Великобритании? Где гасконцы в нынешней Франции? Нет их! Уничтожены. Сколько народов там буквально стерто с лица земли. А у нас не только сохранились, но и имеют свою письменность, свою культуру.
Мы не можем перейти от патриотизма к национализму, потому что это просто противоречит нашему духу. Нет таких русских людей, за исключением каких-то совсем уж экстремистов, которые с яростной ненавистью относились бы к другим народам. В нашей истории нет такого! У нас сохранились даже народы, которые насчитывают всего несколько сот человек.
Вик. К. И вместе с тем вы правы, на Россию все время обрушиваются проклятия. Естественно, людьми такими, о которых написал Пушкин в том своем стихотворении. Ведь именно эти люди господствуют сегодня и на телевидении, и в прессе, и в книжных издательствах. А в результате – многие совершенно сбиты с толку. Вроде того самого автора письма, у которого рука поднялась написать: «Пусть на месте России образуется бездонный океан». Он убежден, что хуже страны на свете не было и нет…
Вад. К. Прежде всего чем он недоволен? Он недоволен главным образом низким уровнем жизни. Где-то там, в других странах, люди живут очень хорошо, а только у нас – всегда плохо.
Это вбитое в сознание людей представление, что мы вот какая-то отверженная страна, которая неизменно, всегда живет хуже всех! Но так ли это?
Гайдар, пока он был во главе правительства, все время вещал, что мы такая несчастная страна потому, что вместо рыночной экономики у нас экономика плановая. Дескать, создадим рыночную экономику, то есть капитализм, – и будем жить так же прекрасно, как живет остальной мир. Но вот в 1995 году, когда Егор Тимурович был уже не при власти, он выпустил книжку «Государство и эволюция», где на первой же странице заявил следующее: «Несомненная правда, что большинство стран с рыночной капиталистической экономикой пребывает в жалком состоянии, в застойной бедности. И куда беднее, чем Россия».
Он сказал «большинство», но надо было бы сказать еще точнее. Выше уровень жизни, чем у нас, только у 15 процентов жителей Земли. Россия составляет 3 процента населения Земли. Так вот 82 процента остального земного населения живет хуже, гораздо хуже, чем мы! Даже в нынешнем нашем состоянии, до которого нас довели «реформаторы».
Вик. К. Именно своими капитализаторскими «реформами» довели!
Вад. К. Конечно. Которые для нас противоестественны. Я вот это говорю автору того письма. Оглянитесь вокруг себя! Конечно, он может сказать: «А почему нам не жить, как эти 15 процентов?»
Во-первых, эти 15 процентов живут в более благоприятных географических и геополитических условиях. А во-вторых, большинство этих стран на протяжении длительного времени были колониальными державами, то есть высосали соки из народов Африки, Азии и Латинской Америки. И продолжают, кстати, в значительной мере это делать. Сейчас это, правда, несколько умерилось, так как зачастую уже нечего больше высасывать. Но высасывали! Именно потому они живут так.
Мы никогда этим не занимались. Любой человек, побывавший до так называемой перестройки в Закавказье или Прибалтике, видел, что их уровень жизни гораздо выше, чем у русских. Можно сказать про Среднюю Азию, что там был более низкий уровень жизни – скажем, в Узбекистане. Но это имеет очень простое объяснение. Дело в том, что в 1989 году в России только 20 процентов населения составляли дети до 16 лет, а в Узбекистане – более 40 процентов. Во-вторых, в России почти половина женщин работала, а в Узбекистане – лишь 20 процентов. Просто там такие обычаи. Иначе говоря, огромная рождаемость и тот факт, что женщины были выключены из производства, – это вело к тому, что уровень жизни в Узбекистане был ниже уровня жизни в России. Но повторяю, Закавказье, Прибалтика и Украина, конечно же, жили лучше, чем собственно Россия.
Словом, надо кого-нибудь ограбить, чтобы жить, как те 15 процентов. Но – мы к этому не приучены! Вся история наша говорит об обратном. Досадовать по этому поводу или, может, тут даже есть чем гордиться?
Вик. К. Видят нашу историческую, национальную ущербность и в том, что Россия якобы ничего не дала миру.
Вад. К. Я сошлюсь в ответ только на два исторических момента. За последние два века были две грандиозные армии, которые стремились завоевать весь мир, поработить его и править им. Это, как известно, армия Наполеона и армия Гитлера. И вот обе эти армии, завоевавшие уже почти всю Европу, потерпели поражение у нас! Конечно, можно придумывать, что их победили русские морозы, русские пространства. Но, знаете, все это сказки. Это попытки оправдаться и оправдать.
И второе. Если взять всю мировую литературу ХХ века – от Америки до Японии, то выясняется, что в глазах всех значительных писателей, всех истинных ценителей и знатоков культуры величайшими вдохновителями и учителями мировой литературы являются русские писатели Толстой и Достоевский.
Я скажу так: мы в чем-то кого-то превосходим и в чем-то кому-то уступаем. Но для того, чтобы любому сыну России понимать, что его Родина занимает достойнейшее место в мире, чтобы ощущать свою страну действительно достойной и великой, достаточно четырех русских имен: Михаил Кутузов, Лев Толстой, Федор Достоевский и Георгий Жуков. Если эти имена для человека живут как реальность, этого достаточно, чтобы ни перед кем не унижаться и не думать, что Россия – какая-то ненормальная, нелепая, нецивилизованная страна.
Вик. К. Для меня еще острее стоит другой вопрос: достойны ли мы сегодня и будем ли достойны завтра своей страны – с ее великой историей и культурой?
Вад. К. Это действительно вопрос. Особенно если учесть, что среди нас есть люди, которые, оказывается, готовы утопить всю Россию, покрыть ее каким-то бездонным океаном…
...Апрель 2000 г.
Пушкиным крепится русская душа
Виктор КОЖЕМЯКО. Пушкин – это такое явление, о котором, кажется, уже все сказано, все написано. Скрупулезно исследованы чуть ли не каждый день его жизни и, разумеется, каждая вышедшая из-под его пера строка. Скажите, Вадим Валерианович, можно ли в наше время открыть что-то новое в Пушкине или о Пушкине?
Вадим КОЖИНОВ. Вы своим вопросом затрагиваете самую сердцевину серьезнейшей проблемы. Напомню известные слова Гоголя: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа…»
Вик. К. Там у Гоголя еще и продолжение этой мысли есть.
Вад. К. О продолжении – потом. А пока обратим внимание, что Пушкин назван явлением чрезвычайным. И это абсолютно справедливо! Он таков как по масштабу, так и по глубине. Людям предшествовавших нам поколений иногда казалось, что о Пушкине вроде бы действительно уже все сказано, а в творчестве его все раскрыто. Однако вскоре оказывалось – это совсем не так!
Вот перед революцией, в 1916 году, известный пушкиновед Павел Щеголев издает книгу «Дуэль и смерть Пушкина». Заявляет, что это итог восьмидесятилетних изысканий и что данным исследованием тема закрыта, в ней как бы ставится точка. Но… проходит всего 12 лет – и тот же Щеголев выпускает в 1928 году книгу под тем же названием, однако в полтора раза больше, а главное – с совершенно другой концепцией. Оказывается, дело не только в конфликте с Дантесом…
Ряд интересных и в чем-то новых исследований появляется к 1937 году, когда необыкновенно широко было отмечено столетие гибели Пушкина. Мне было тогда всего семь лет, но впечатление осталось на всю жизнь. Помню, номер детского журнала «Мурзилка», целиком посвященный Пушкину, перечитывал бесчисленное количество раз и буквально выучил наизусть.
Вик. К. Я тоже помню этот номер, хотя читал его, конечно, несколько позже. Мне-то в 37-м было еще меньше – только два года, но отзвуки пушкинских торжеств потом все равно дошли. В нашем рязанском селе это были радиоконцерты и радиоспектакли, выпущенные к юбилею номера газет, журналы и книги, школьные тетради с рисунками на пушкинские темы и его стихами… Словом, Пушкин сразу вошел в жизнь как-то очень сильно!
Вад. К. Это, кажется, всеми признано. Эмигрант, антисоветчик Георгий Федотов, при всем яростном неприятии происходившего в нашей стране, написал тогда, что Пушкин впервые стал таким всенародным.
Вик. К. Станет ли он таким в связи со своим 200-летием?
Вад. К. Хотелось бы. Очень бы хотелось именно этого!..
Но вернемся к вопросу, который вы поставили. Да, каждое поколение в Пушкине открывает нечто новое. И вот взять наших современников, таких очень серьезных, глубоко мыслящих исследователей и истолкователей Пушкина, как Сергей Бочаров, Валентин Непомнящий, Петр Палиевский, Николай Скатов… В своих работах, которые написаны за последние годы, они сумели увидеть в Пушкине нечто такое, что раньше было неясно или вообще не было замечено.
Или позволю себе сказать о собственном сочинении. Несколько лет назад я опубликовал статью «Посмертная книга Пушкина», где стремился доказать, что Пушкин свои последние, наиболее зрелые стихотворения, можно сказать, самое-самое ценное, что он создал, если говорить о лирике, как бы завещал потомкам. То есть он не публиковал очень многие из этих стихотворений, и я доказывал, что это было сознательно, что он как бы к чему-то готовился…
И вот представьте себе поразительную вещь. В прошлом году выходит книга А. А. Макарова – исследователя текстов Пушкина, в которой он абсолютно убедительно доказал, доказал по рукописям, которые раньше были недостаточно внимательно прочитаны: Пушкин действительно прямо перед кончиной, за несколько дней, начал готовить книгу, куда должно было войти большинство тех стихотворений, о которых я писал, так сказать, с интуитивной точки зрения. Я-то не знал тогда этого!
Вик. К. Очень интересно!
Вад. К. Причем этот Макаров не имел никакого представления о моей статье. Он текстолог. То есть разными путями мы шли к одному.
Вик. К. Как книга Макарова называется?
Вад. К. Она называется «Последний творческий замысел Пушкина». Так что действительно, оказывается, в Пушкине можно открывать нечто такое, чего раньше никто не заметил, и поэтому вполне можно сказать, что Пушкин – неисчерпаемое явление. Нисколько не сомневаюсь, что исследование его будет продолжаться и будет пополняться эта огромная литература, в которой подчас внимание исследователя привлекает какой-нибудь доселе неизвестный, незнакомый Пушкин. Ведь все, что хоть как-то связано с Пушкиным, представляет собой особую, несомненную, бесспорную ценность.
В связи с этим я, правда, должен добавить следующее. К сожалению, сложившееся гигантское пушкиноведение было как бы неверно понято довольно большим количеством литературоведов, и они начали так же исследовать других писателей. Ну, в частности, за последние годы появилось много такого рода исследований самых мельчайших подробностей быта, жизни таких поэтов, как Ахматова и Пастернак. Я нисколько не умаляю их, это действительно прекрасные поэты наши, но, с моей точки зрения, вот этот перенос принципов пушкиноведения на этих поэтов не очень оправдан. Более того, в этом есть даже что-то антикультурное – я бы так резко выразился. Потому что в данном случае это просто не нужно. Ахматова когда-то сказала: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». В сущности, сейчас и получается так, что как бы сводят стихи к тому житейскому сору, который их породил.
А вот с Пушкиным так не получается. Наш мудрейший, проницательнейший мыслитель и писатель Василий Васильевич Розанов совершенно замечательно сказал, со свойственной ему парадоксальностью: «У Пушкина даже в отрывках, мелочах и, наконец, в зачеркнутых строках – ничего плоского или глупого. У Толстого плоских мест – множество». Он опять-таки не умаляет Толстого, но здесь именно то, о чем сказал Гоголь, – что это явление чрезвычайное, явление уникальное, и поэтому тут нужен какой-то совсем другой подход. Ведь действительно, даже зачеркнутые, очень многие зачеркнутые строки Пушкина прекрасны! И нельзя от них отказываться. Есть, скажем, целый ряд довольно больших фрагментов, не вошедших в окончательный текст «Евгения Онегина». Но я любого человека, который знает «Евгения Онегина», призываю взять полное собрание Пушкина, где приведены все варианты, и это прочитать.
Вик. К. Вы сами, смотрю, пользуетесь полным собранием, выпущенным недавно издательством «Воскресенье». Оно повторило издание, начатое в 1937 году, и здесь как раз все варианты приведены. Наверное, наиболее полное издание Пушкина на данный момент…
Вад. К. Вот и еще один небезынтересный, выразительный аспект. Дело в том, что в мире из русской литературы гораздо лучше знают, нежели Пушкина, и гораздо выше ценят – Толстого, Достоевского, Чехова. И очень часто можно услышать даже удивление от западных читателей и западных исследователей – почему Пушкин? Они как-то не могут понять, например, того факта, о чем Достоевский замечательно выразился: «У нас все ведь от Пушкина».
Вик. К. Известно и высказывание Аполлона Григорьева: «Пушкин – наше все». Перекличка…
Вад. К. Я думаю, не будет искажением или преувеличением такое утверждение: и Достоевский, и Толстой, и Чехов в конце концов ветви на том стволе, который являет собой Пушкин. Если б не было Пушкина, этих писателей бы не было. Более того, они из него растут. Они растут в разные стороны, это очень разные писатели, но и у них самих можно найти признание, что без Пушкина бы не было их.
Но дело не только в этом. Пушкин, в сущности, создал и современную литературу, вот ту, которая у нас сейчас, и наш литературный язык, на котором мы пишем и говорим. Ведь это очень легко почувствовать. Когда мы читаем тех писателей, кстати, тоже замечательных писателей и поэтов – Ломоносова, Державина, Карамзина, – которые жили до Пушкина и писали до Пушкина, мы всегда видим, что это написано не нашими современниками. А Пушкин – наш современник! Конечно, в его произведениях есть архаические места, которые требуют каких-то комментариев, но в целом-то, в основном это та самая речь, которая существует сейчас.
Да все самосознание русское во многом определяется Пушкиным. Конечно, Пушкину предшествовала тысячелетняя русская история – и история как таковая, и история культуры, без этого его тоже не было бы. Но есть какой-то грандиозный поворот, связанный, в частности, с Отечественной войной 1812 года. Не надо забывать, что Пушкину было пятнадцать лет, когда наши войска вошли в Париж, победив окончательно одного из мировых завоевателей. Это сыграло очень большую роль!
И вот «Пушкин – наше все» выражается, в частности, в том, что каждый, подумав, согласится со мной: невозможно себе представить, чтобы не было Пушкина. Это примерно то же самое, что представить: нет Солнца. Люди это сознают.
Вик. К. Каждый наш соотечественник, вы имеете в виду?
Вад. К. Каждый. Я думаю, каждый.
Вик. К. Но именно соотечественник, а не западный человек?
Вад. К. Ну конечно! Так я же и говорю: они не могут этого понять…
Вик. К. Вот, кстати, почему не могут понять? Хотелось бы, чтобы вы хоть немного ответили на этот вопрос, прокомментировали его.
Вад. К. В частности, потому, что в Пушкине нет чего-то одного ярко выраженного, и вместе с тем в нем есть все. Он воспринимается как белый цвет. А белый цвет, как известно, вмещает в себя все цвета спектра. Но для того, чтобы это понять, надо разложить белый цвет. А, скажем, вот Достоевский, Толстой, Чехов – они имеют каждый как бы какой-то свой цвет яркий. Это, конечно, такое приблизительное, эмоциональное сравнение, но именно поэтому иностранный читатель, когда он начинает читать Пушкина, видит вот этот белый цвет, и ему кажется, что это вроде бы не очень выразительно. Вот даже такой прекрасный французский писатель, как Флобер, в свое время в разговоре с Тургеневым сказал: «Он плоский, ваш Пушкин». Не понимая, что это не плоскость, а, наоборот, если хотите, вся глубина, то есть вся неисчерпаемость.
А русскому человеку это, естественно, понятно. Причем, поскольку действительно вошло куда-то уже в подсознание людей, это понимают, как-то чувствуют действительно все. Русский человек не может обойтись без Пушкина. Он, можно сказать, рождается с Пушкиным. Потому что слово Пушкина – оно разрослось. Великий поэт настолько вошел – даже не всегда цитатами, а просто какими-то отражениями – в душу каждого нашего человека, что, если выбросить это, то в известном смысле можно сказать: русские души рассыплются. Потому что Пушкин – это какие-то скрепы.
Ну а бесчисленные отдельные его строчки, причем от таких возвышенных, как «Я помню чудное мгновенье», до, скажем, такой простой, как «Мой дядя самых честных правил», тоже в нас живут. Многие люди, кстати, помня и дорожа какими-то стихотворными строчками, даже не знают, что это Пушкин. Ну, в частности, вот такое двустишие, которое повторяет каждый: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда». Мало кто знает, что это стихи Пушкина.
Вик. К. А как там дальше – еще две строчки?..
Вад. К. «Хлопотливо не свивает долговечного гнезда». Это из «Цыган» пушкинских, но мало кто об этом помнит.
Вик. К. Действительно, вот я не помню, что это из «Цыган». Откровенно вам говорю.
Вад. К. Или вообще удивительные вещи. Обратите внимание, скажем, есть такая строчка из «Евгения Онегина», которую почему-то знает каждый, хотя, казалось бы, ну ничего особенного в ней нет. Там пять тысяч строк, и вот – строка:
«Итак, она звалась Татьяной». Вроде бы выше уже и сказано, что Татьяна. В чем же секрет? Я понял, в конце концов: есть здесь особая, скрытая перекличка звуков. И в результате, казалось бы, такая бесхитростная строчка, даже какая-то, если хотите, информационная, на самом-то деле – прелестна. Кстати, Пушкин тут как бы нащупывает имя – «Итак, она звалась Татьяной». И тем самым придает ему особое обаяние. И строка запоминается навсегда, причем ее знают даже те, кто почему-либо не прочитали «Евгения Онегина». Может быть, ленились в школе это сделать, а потом не взяли в руки.
Я вообще много раз в своей жизни замечал, что совершенно простые люди, скажем, малограмотные или даже вообще неграмотные, при имени Пушкин добреют лицом. Вот есть такое! Пушкин – это своего рода мера, образец, какой-то идеал, от которого остальное как бы выстраивается – рядом с ним, в соответствии с ним. И понятно, что каждый деятель нашей культуры, истинный деятель культуры, меряет себя Пушкиным.
Но тут же я должен сказать, что все имеет свою оборотную сторону. Вот это как бы априорное, до всякого рассуждения приятие Пушкина приводит порой и к довольно прискорбному результату. А именно: Пушкина, реального Пушкина, во всей его полноте все-таки знают не очень хорошо. Например, я говорил о его посмертной книге. Представьте себе, я мог бы прочитать вам сейчас десяток стихотворений, и вы бы убедились, что вы их не знаете. Ну, одно совершенно замечательное стихотворение стоит процитировать. Я прочту. Это стихотворение об Иуде, о том, кто предал Христа. Оно написано – это зрелое, позднее стихотворение Пушкина – воистину с дантовской силой. То, что в нем описано, мы как бы не только видим, – мы и слышим, и осязаем, и обоняем даже.
Как с древа сорвался предатель-ученик,
Диавол прилетел, к лицу его приник,
Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной,
И бросил труп живой в гортань геенны гладной…
Там бесы, радуясь и плеща, на рога
Прияли с хохотом всемирного врага
И шумно понесли к проклятому владыке,
И Сатана, привстав, с веселием на лике
Лобзанием своим насквозь прожег уста,
В предательскую ночь лобзавшие Христа.
Вик. К. Потрясающе!
Вад. К. Понимаете, есть хрестоматийный Пушкин. Естественно, там он как бы некоторым образом облегченный. А кроме того, представьте, у Пушкина есть даже что-то мистическое. Это стихотворение он при жизни не опубликовал, он готовил его для своей посмертной книги, которую не успел издать, и тем самым, как ни странно, оказал воздействие на его судьбу. Но то, что Пушкин все-таки остается еще и в будущем, внушает надежду: каждому в нем можно открыть для себя что-то новое, даже открыть произведения, на которые раньше, по меньшей мере, не обращал особого внимания. Вот это очень важно сознавать!
Подчеркну: у Пушкина можно найти ответы буквально на все вопросы. Вот именно – «наше все». Я хочу привести такой пример, совершенно актуальный, живой. Только что опубликовано неожиданное заявление пресловутого американского экономиста Джеффри Сакса. Он, как известно, был главным вдохновителем и наставником наших «реформаторов», которые сейчас уже явно потерпели крах. И вот что заявил теперь этот самый Джеффри Сакс: «Мы положили больного (то есть Россию) на операционный стол, вскрыли ему грудную клетку, но у него оказалась другая анатомия». Так если бы эти самые наши «реформаторы» знали Пушкина, понимали, кто такой Пушкин, они могли бы прочитать слова, написанные Пушкиным в 1830 году, то есть почти сто семьдесят лет назад: «Поймите же, Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; история ее требует другой мысли, другой формулы…»
Вик. К. Это где сказано?
Вад. К. В статье о втором томе «Истории русского народа» Полевого. Видите, Пушкин ответил на этот злободневный до сих пор вопрос еще тогда! При этом надо иметь в виду, что Пушкин вовсе не недооценивал Европу. Он великолепно знал ее, хотя там никогда не бывал. В его творчестве так или иначе созданы образы почти всех европейских стран – от Великобритании до Югославии и от Испании до Польши. То есть все он обнял. Писал совершенно гениальные вещи и об Америке, и об Азии, ислам он принял по-своему – написал «Подражание Корану».
Вот эта всемирность его уникальна по цельности и свежести взгляда. Именно свежести, поскольку он как бы делал это первым. Такая первородность, когда слово будто бы вообще впервые произносится, имеет какое-то особое преимущество. Как говорил Гоголь о Пушкине, «в каждом слове – бездна пространства».
И вот продолжим разговор о том гоголевском высказывании, с которого начали. Вы тогда мне совершенно справедливо заметили, что Гоголь дальше еще о Пушкине говорит: «… это русской (так он писал – русской) человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет».
Вик. К. Гоголь – «Несколько слов о Пушкине».
Вад. К. Да, 1834 год. Вот недавно в одном кругу вспомнили эти слова и, представьте себе, начали говорить об этом зло, с ядовитой иронией: дескать, горе-провидец – не предполагал, что через двести лет страна окажется в состоянии такой смуты, такого унижения. Где, мол, нам при всем этом развиться до Пушкина! Дай Бог русскому человеку хотя бы выжить.
Но я тут же сказал: если уж вы берете Гоголя, вы должны понимать, что это написано не при рождении Пушкина, а в 1834 году. Нам осталось еще 35 лет до того 200-летия, о котором говорит Гоголь! Не надо, конечно, думать, что Гоголь именно так буквально это сформулировал. Другое здесь очень важно. Он имел в виду, что русский человек разовьется до Пушкина не в XIX веке и не в ХХ, а в XXI, то есть в третьем тысячелетии. Он считал, что такой масштаб нужен для действительно настоящего понимания Пушкина, для того, чтобы до него дорасти. Вот какой масштаб он поставил, и из этого надо исходить.
Вик. К. То есть чтобы нам дорасти до понимания Пушкина…
Вад. К. Да. А что касается вот этих самых 35 лет, которые нам остались, то я вам приведу такой пример. В 1612 году, в середине года, во время страшной смуты (прямо скажем, если брать нашу современную стадию, тогда Россия находилась в гораздо более отчаянном положении), как раз в это время был создан безымянный «Плач о конечном разорении великого Московского государства». Обратите внимание: о конечном разорении! Тем не менее уже в конце этого года Минин и Пожарский освободили от поляков Москву, началось возрождение нашего государства, и через 35 лет русские землепроходцы дошли до Тихого океана, создав вот эту гигантскую евразийскую державу. А еще через несколько лет, в 1654 году, была воссоединена с Россией в основной своей части Украина, отторгнутая три века назад.
То есть эти вот два факта говорят о том, что за короткий, необычайно короткий срок с 1612 года, когда наступило конечное разорение, как тогда думали люди, – произошло такое колоссальное воскрешение страны. Это, можно сказать, удивительная черта нашей истории!
Возьмите 1917 год. Знаменитый тогда писатель Алексей Ремизов пишет «Слово о погибели Земли Русской». Он выражал мнение очень широких слоев, ну, скажем так, деятелей культуры: все кончено. Причем это было, кстати, до Октябрьской революции – в Февральской, он считал, уже все было кончено.
Вик. К. Ну, так писали многие, конечно. Многим так представлялось.
