Ксанское ущелье

— Впроголодь не впроголодь, а стоило моей плети погулять по их спинам — вот вам и провизия! — Он показал на вьюки.

Поняли артельщики, какое пропитание привез им князь: отнял у таких же, как они, последние крохи.

Представив, как этот самодовольный битюг выгреб остатки зерна и у его стариков — и теперь им вряд ли продержаться до нового урожая, Васо тихо уронил:

— Хороша провизия… Такой чурек поперек горла встанет…

Тихо, едва ли не про себя, буркнул, но князь услышал и всем телом повернулся к артельному:

— Это еще что за бунтовщик? Ты почему, Нико, принимаешь всяких? Чтоб сегодня же его духу здесь не было!

— Ваша милость! — заступился Нико. — Прости его. Молод парень. Откуда уму-разуму взяться?

— Значит, язык укороти ему. Ясно?

— Ясно, ваша милость, ясно…

— И откуда в людях такая неблагодарность? — всплеснул холеными руками князь. — Я их кормлю, пою, а они…

— Все так, ваша милость, — опустил голову Нико. — Только, когда два месяца люди на пустой похлебке, не мудрено обозлиться…

— На пустой похлебке, говоришь? Значит, этот на пустой похлебке волка задушил? — Не поворачивая надменной головы к лесорубам, князь медленно процедил сквозь зубы: — Вдолби ему в пустую башку, пусть язык за зубами держит, иначе и с него самого, как с волка, спущу шкуру!

Васо так сжал кулаки, что ногти впились в ладони. Артельный предостерегающе кашлянул, потом осторожно заговорил:

— Все это хорошо, ваша милость, только нам бы расчет…

— Я же сказал: лавина унесла в пропасть все: и деньги, и провизию, и людей! Подождите до весны. Снег сойдет — найдем деньги под обвалом. Что им сделается?

— А… а… е-если не най… найдем? — заикаясь, спросил Дианоз.

Князь чуть не поперхнулся:

— Довольно! Где ты набрал столько смутьянов? Чего они хотят от меня?!

— Чего? — усмехнулся старик Бегизов, сняв папаху с седой головы. — Да ничего. Ни-че-го-о! Ты думаешь, князь, на одной затирухе можно в лесу работать? Эти два месяца, твоя светлость, мы не на молитвах продержались, а на деньгах Нико! За свои кровные он нас кормил… На обещания, твоя светлость, ничего не купишь.

— Короче! — взревел, наливаясь кровью, князь.

— Короче так короче, — согласился старик. Он покашлял в черный кулак, поглядел из-под седых бровей на остальных. — Не расплатишься за два месяца, больше не работаем на тебя…

— А л-лес… спалим! — дрожа от волнения, прибавил Дианоз.

— Спалите, значит? — зашипел зловеще князь, и вдруг плетка, лежавшая змеей у его ног, взвилась и, свистнув в воздухе, обрушилась на грудь Дианоза, потом на голову старика.

Багровая полоса вздулась на щеке Сардиона. Он закрыл лицо корявыми, черными пальцами, пряча глаза, но еще раз опустить руку с плеткой князь не успел. К нему метнулся Васо, и толстая рукоять, как сухой прут, хрустнула в его руках. Князь хватал воздух, не находя слов от возмущения: безбородый юнец осмелился вырвать у него из рук плетку! Ту самую плетку, которой еще вчера он учил уму-разуму отцов семейств. Он схватился за саблю, но не выдернул ее из ножен: Васо сшиб его с ног и вдавил в снег. Тяжелый кулак парня нанес алдару несколько оглушительных ударов.

Княжеские слуги бросились на выручку, но их остановил окрик Авто:

— А ну, назад!

Еще больше их образумила дубина, которую тот поднял над головой. Сабли нехотя скрылись в ножнах, клацнув рукоятками. Слуги вовремя решили, что голову хозяина они, может, и успели бы спасти, но наверняка оставили бы в лесу свои: очень уж воинственный вид был у лесорубов. Долго ли тем выдернуть из-за поясов и топоры?

Первым опомнился Нико:

— Он же убьет князя!

Трое лесорубов с трудом вырвали Амилахвари из рук Васо.

— Что ты натворил, швило? Что ты натворил? — схватился за голову Нико. — Себя погубил и нас!

А Васо рвался из рук товарищей.

— Отпустите! Ну! Разве не видите — это же бешеный волк! Шакал. Его мало убить — его по ветру развеять надо…

— Эх, Васо, Васо! — подойдя к нему, горько сказал Нико. — Темный ты человек… Кошмани[3], да и только… Отпустите его. — Он взял парня за руку и повел его, вдруг остывшего, успокоенного, к коновязи.

Лесорубы нерешительно стояли, не зная, что им делать.

Нико крикнул, обернувшись:

— Приведите в чувство нашего благодетеля! Да не очень усердствуйте…

Когда конские крупы прикрыли их от лесорубов, Нико сунул руку за пазуху. В мозолистой ладони оказался маленький, тускло блестящий браунинг. Старик обнял Васо, прижал к себе:

— Бери, швило, и уходи. На первых порах он тебе пригодится. А там раздобудешь сам, что понадобится. Ну и княжеский конь, думаю, абреку[4] не помешает. — Он отвязал уздечку. — Поспешай, швило! Прощай!

— Прощай, Нико!

… Амилахвари с трудом приходил в себя после жестких рук Васо, едва не сомкнувшихся мертвой хваткой на его шее. Наконец он сел на брошенную кем-то на снег шубу. Жестом приказал всем отойти.

Малейшее движение головой причиняло ему адскую боль, но в душе князь уже благодарил бога за то, что легко отделался, остался в живых.

Враждебным взглядом он окинул лесорубов и остановился на Авто.

— Грузин? Откуда?

— Из Ахалгори!

— Меня знаешь?

— Знаю, ваша светлость! — процедил тот нехотя.

— «Ваша светлость»! — передразнил князь. — Чего же смотрел, как у тебя на глазах твоего князя убивал какой-то разбойник?! А? Вот и катимся в пропасть! Подняли голову всякие голодранцы! Рост — что надо, сложен — как богатырь, а, видно, трус! Что уставился? На, бери мою саблю, заруби, вот и избавитесь от меня.

Авто проглотил оскорбление. Полужив-полумертв князь. Свяжись с ним сейчас — и вся вина ляжет на твою голову.

Князь встал, пошатнулся. Его поддержал под локоть один из слуг. Но князь тут же оттолкнул руку.

— А вы, свиньи! Ждали, когда убьют меня?! Смотрели, как меня избивают? Мразь! Ни один не подумал прийти на выручку!

Слуги, вероятно, хорошо знали тяжесть господской плети. Двое опустили головы. Что поделаешь? Они в кабале. Дома жены, дети. Убережешь собственную голову, а родных оставишь в когтях. Какое это мужество?

Третий слуга нервно покусывал черный с подпалиной ус, отводя взгляд в сторону. Будь сейчас с князем побольше людей, может, и он не решился бы поднять голову, но уж слишком свежа была обида, слишком жег лицо шрам, прикрытый густой черной бородой!

Как сейчас, помнил Асланбек давнюю поездку с княжеским управителем Коциа в дальний осетинский аул за податью. До этого сорочьего гнезда в скалах объехали они едва ли не дюжину аулов, нигде никто не посмел огрызнуться на слова управителя, и тот осмелел. В маленьком осетинском ауле он не стал и разговаривать со стариками, как делал раньше. Велел согнать на нихас мужчин и начал кричать, брызжа слюной: «Совесть вы, видно, потеряли, забравшись в эту глушь! Ни шерсти не везете, ни скота!»

Подошел к старикам. «Вижу, это вы своих сопляков подстрекаете! Вы! Хотите, чтобы я приказал выдрать вам ваши седые веники?»

Закончить оскорбительную тираду ему не удалось. Парни подскочили к управителю и вытряхнули его из бешмета. Палки, кулаки, ножны сабель заходили по худым ребрам извивавшегося ужом Коциа.

Сопровождавшие Коциа слуги, и в их числе он, Асланбек, видя, что явное численное превосходство на стороне аульных забияк, благоразумно не тронулись с места. Чем они могли помочь дурному человеку? Или он забыл, что горцы не терпят насмешек?

Если бы знали слуги, что ждет их в замке, может быть, уже тогда не вернулись бы они на княжеский двор, не подставили бы покорных спин под нагайки. Уяс он-то, Асланбек, точно не вернулся бы. Тогда его в замок любовь звала: приглянулась ему одна из девушек с княжеской кухни, быстрая и пугливая, как серна, из-за нее спешил он в замок Амилахвари. И уже казалось Асланбеку, что хозяин доверяет ему как одному из самых надежных слуг, с собой берет, когда отправляется за податью в непокорные аулы. Но оказалось, у князя и в уме ничего подобного не было, просто выбор колченогого управителя на Асланбека чаще, чем на других, падал.

Когда в тот злосчастный день они привезли в замок избитого управляющего, князь единого слова в оправдание не захотел слушать.

— Кровью за мое добро надо платить, — наставительно поднял он палец с дорогим перстнем. — Кровью! А вы? Отдали управляющего на растерзание этим негодяям, вернулись с пустыми руками!

Бросили их тогда на лавки и исхлестали плетками до беспамятства. Попробовал Асланбек слово против сказать, так ему усердный палач не только спину исполосовал — еще и на щеке оставил безобразный шрам. Пришлось бороду отпустить.

Асланбек теперь мучительно думал: а стоит ли ждать, когда княжеские сатрапы изуродуют ему вторую щеку?

— Нет! Ни за что! — забывшись, скрипнул он зубами.

— Что ты сказал, трус? — обернулся к нему Амилахвари. — Повтори.

Асланбек молчал.

— Я приказываю!

— Приказывай своим холуям, а я больше тебе не слуга!

— Да как ты смеешь! — Амилахвари, схватившись за саблю, шагнул к чернобородому.

— Остановись, князь, — предупредил Асланбек. — Я не пощажу тебя, как эти лесорубы.

— Проклятье! — Сабля звякнула эфесом, возвращаясь в ножны. — Коня! — требовательно, но уже тише приказал, поворачиваясь к другим слугам, бледный Амилахвари. Он стоял, опираясь обеими руками на саблю, не поднимая головы.

Слуга в лохматой, надвинутой на самые глаза папахе подвел своего коня.

— Что это?!

— Вашего коня нет.

— Как это не-е-ет? — осекся голос.

Амилахвари закрутил головой, высматривая Пестрака. Нет. Нигде нет. Только поджарые, в бедной сбруе кони слуг.

— Проклятье! — выдохнул он, вскидывая в седло непослушное тело.

Глава вторая

После злополучного визита князя Амилахвари в шалаше долго стояла гнетущая тишина. Лесорубы сидели на чурбаках, на полатях. О работе никто и не заикался. Усиленно дымили трубками, самокрутками.

Первым пришел в себя Нико:

— Что, кунаки, головы повесили? Князь, будь проклято его имя, привез нам угощенье, а мы куксимся, как девушки на выданье.

— И в самом деле, — поддержал Авто. — Пусть он нам расчета не привез, этот кабан, но хуын[5] грех не отведать.

— Вот сволочь! — процедил сквозь зубы Дианоз и плюнул в сторону дороги, по которой уехал их гость, принесший столько забот и тревожных дум — Такого парня сгубил!.. Какой из Васо абрек? Он же совсем домашний! Замерзнет где-нибудь…

— Э-э, кунаки, — сказал Нико. — Давайте пока не будем об этом. На голодный желудок всегда драться тянет. Давайте поглядим, чего нам привез этот скупец. Закусим хорошенько, а там обмозгуем все вместе, как нам быть дальше. Идет?

— Идет! Где бедняк не пропадал!

Гурьбой вывалились из шалаша.

— Значит, так, — прикидывал на пальцах Нико. — Пара мешков печеного хлеба, фасоль, бурдюк араки, мешок сыра… Видно, не собирался закрывать лесосеку Амилахвари — вон сколько провизии нам привез!

Чернобородый слуга князя хмуро кашлянул:

— Не вез он вам провизии.

— Как так? — повернулся к нему Нико.

— Все в селении Накити взято как подать. Остальной скот в имение погнали.

— Ладно, — сказал Нико. — Мы тоже люди и тоже есть должны. Но когда будем о будущем лесосеки думать, мы это учтем, так?

— Непременно, — зловеще уронил Дианоз. — Сжечь его лес — и все разговоры!

Нико не слышал этих слов, он уже деловито путал веревкой ноги привезенного барашка.

— Помоги мне, Авто.

— Грех не помочь в таком деле, — охотно откликнулся тот.

… Скоро посреди шатра пылал высокий огонь, и над ним кипел большой котел, в котором тяжело ворочались пахучие куски свеженины. Клочья пены падали в огонь, еще более разжигая мясным запахом наголодавшихся лесорубов.

Дианоз нацедил из бурдюка в кружки домашней водки.

Уселись вокруг котла в ожидании трапезы. Нико чуть притушил огонь и выхватил из котла кусок мяса, раз-другой дунул на него, чтобы не обжечься, и кинул в рот.

— В самый раз?

— В животе доварится!