Помоги проекту - поделись книгой:
Сергей Хачиров
Ксанское ущелье
Глава первая
Должно быть, не очень спокойно жилось предкам Амилахвари: со всех сторон на углах, венчая толстые стены родового княжеского замка, торчат островерхие сторожевые башни. Даже стена, что, опираясь на скалу, смотрит в бездонную пропасть, и та чернеет бойницами. А кажется, кто может добраться к замку оттуда? Разве только ветер?
Стены сложены из крупных каменных глыб. Видно, не один год трудились тут подневольные каменотесы, поднимая все выше и выше крепкие стены. Широкий ров окружает замок, оставляя одну возможность беспрепятственно войти — через подъемный мост. Правда, нынешний хозяин изрядно запустил имение своих предков. Подъемный механизм моста давно разрушен, разрушена и хитроумная система, которая снабжала замок водой из горного источника. Теперь утрами медлительные волы доставляют в старый замок сорокаведерные бочки.
Князь Нугзар проводил время на охоте да за карточным столом. Слуги быстро усвоили его прихоти и слабости и сбивались с ног лишь в те дни, когда замок принимал гостей.
Зато когда наступало время сбора податей, они саранчой растекались по аулам и обирали их дочиста. Набивая хозяйские закрома, старались и сами не остаться внакладе. Слава богу, подневольных аулов и селений много, а здоровье старого князя в бесконечных попойках быстро угасало. Одним словом, Нугзар Амилахвари успел уйти к праотцам, не ведая, что, в сущности, уже разорен.
Молодой Амилахвари тщательно подсчитал все расходы, связанные с содержанием огромного замка, взял на заметку все, что могло принести ему доход. Особенно подати.
С воцарением нового князя количество слуг в замке и число пирушек заметно поубавилось, а наезды челяди за податью не только в крупные, низинные селенья, но и в самые отдаленные и крохотные горные аулы стали регулярными, как утренняя и вечерняя молитва. Подать молодой Амилахвари брал всем: и деньгами, и скотом, и шерстью, и козьим сыром.
Далеко в округе стали появляться его перекупщики. Подать, собранную в горных аулах, меняли в низинных селениях на зерно, в городах — на скобяные товары, мануфактуру и керосин. А вскоре в той же округе, как грибы после дождя, появились лавки князя, где добытые таким путем зерно, мануфактура, скобяные товары и керосин шли, не залеживаясь. Разве пойдешь за крайне нужными в любом дворе товарами за тридевять земель, когда они есть рядом, под боком? Ну а что подороже, так не брал бы, если бы можно было как-то обойтись.
Вскоре Амилахвари решил рядом с родовым замком поставить собственный, чтоб и его имя вспоминали земляки не всуе, а с почтением. Кто еще из соседних князей сумел так быстро развернуться, а? Никто.
На строительство он привез знаменитых мастеров и по каменной кладке, и по дереву, раздобыл для них и мореный дуб, и мрамор, и кирпич, и чугунное литье. Вырос замок. Однако те, кто еще недавно пировал в отцовском, не получили приглашения на новоселье. Любопытство раздирало соседей: хоть бы одним глазком глянуть, что вышло из затеи Черного Датико. Снаружи дворец бросался в глаза: непривычная мраморная колоннада, ажурные ворота, затейливые горельефы по фронтону. Если снаружи так размахнулся князь, то уж покои и залы, верно, еще богаче отделал?
Но Амилахвари оставался верным себе: никого не приглашал в замок. А если кому-то случалось ненароком с ним встретиться и затеять разговор о его хоромах, сказывался занятым и спешил удалиться.
«Свет не видывал подобного скряги!», «Жадина!», «Скопидом!», «Собака! Кость не выкинет, пока не обглодает!» — катились вслед князю насмешки, но он не обращал на них внимания. «Экие псы! — в свою очередь плевался он. — Разве другим именем назовешь этих приживал? Всю жизнь, как саранча, объедали наш древний род. Какое богатство мог сейчас иметь я, даже подумать страшно!»
Но зависть завистью, а кое-кого и озлобил непомерный рост аппетитов Амилахвари. То в лесу, то на горной дороге, а то и прямо в ауле стали встречать сборщиков подати молодцы с дрекольем.
Князь направил депешу начальнику Горийского уезда Бакрадзе: «Выручай, дорогой! Пошли солдат, чтоб поучили бритоголовых. Совсем от рук отбились — налогов не хотят платить».
Тот принял подарки, что послал князь со своей челобитной, но известил, что солдат, к несчастью, выделить не может: в уезде неспокойно.
«Ах так! — закусил крепкими, крупными зубами холеный черный ус Амилахвари. — Тогда я сам сумею себя защитить».
Не объедят двадцать пять-тридцать джигитов. Зато всегда можно будет посадить их на коней и отправить с обозом товаров или со сборщиками. По крайней мере, он сможет спокойно спать: в целости собранное довезут.
«Я вас проучу! — грозил он в сторону аула Накити́, где в последний наезд пятеро его сборщиков и ухом ягненка не разжились: прогнали их жители, камнями закидали. — Бунтари! Вы еще запомните княжескую руку!»
Как только его джигиты научились стрелять на скаку и приучили коней держать строй, Амилахвари во главе отряда двинулся в Накити.
Ко времени возвращения в замке был назначен званый ужин, на который хозяин пригласил соседей — князей Цицнаки́дзе и Цагаре́ли, своего зятя Ги́ви и, главное, уездного начальника Бакрадзе. Амилахвари не терпелось блеснуть победой.
… Аул Накити прятался в горах, занесенных в эту пору глубокими снегами. Две дороги вели к нему: одна — снизу, из долины, наезженная; другая огибала аул по ущелью и узкой, переметенной снегом тропкой сбегала в Накити сверху.
Черный Датико выбрал верхнюю дорогу. Пусть отсюда въезд в аул затруднен — по этой дороге аульские мужчины выбираются только на охоту в горы да за сушняком для очагов, — зато отсюда их не ждут.
Князь знал, что в ауле полно собак. Во многих домах по два-три пса. Среди них немало таких, которые в прыжке снимают всадника с лошади. И стоит только залаять одной из них, как во всем ауле поднимается сплошной вой.
— Если спустят собак, не жалейте, — приказал Амилахвари. — Стреляйте.
И вовремя. Едва они показались на гребне хребта, чтобы глянуть на аул сверху, во дворе дома, прилепившегося к скале, как ласточкино гнездо, подал голос первый пес, а уже через минуту по узкой дороге к ним мчалась с отчаянным лаем целая свора.
Джигиты князя открыли по ней беспорядочную пальбу. Собаки приостановились в испуге. Еще несколько выстрелов, и свора отступила назад. Один из псов — лобастый, в крупных черных пятнах — заскулил, упал на снег и забился в агонии.
В ауле оказались одни старики, женщины да дети. Мужчины еще затемно ушли в соседнее селение разбирать снежный завал.
Услышав выстрелы, жители повыбежали из саклей. Старики сразу же узнали князя Амилахвари. О его намерениях говорили ружейная пальба и затихающий визг пестрого пса Цебы Кудухова.
Цеба, бедняга, и сам недавно пал от руки прислужников князя. За неуплату подати они выгнали из сарая его дойную корову. Цеба выхватил кинжал, но не успел и шагнуть к разбойнику, который нахлестывал плеткой животину, как другой всадил в старика три пули.
Мужчин тогда, как на грех, не было в ауле: сенокос. Когда люди прибежали к сакле Кудуховых, старый Цеба лежал бездыханный, а жена его билась на земле в плаче. Младший сын Цебы — Дианоз предал отца земле и сразу после поминок исчез. Жители Накити не видели его, словно в воду канул.
И вот еще одна смерть в сакле Кудуховых. Хоть и волкодав всего-навсего, но тоже живое существо, к которому люди привыкли.
Убедившись, что в ауле нет таких, кто мог бы оказать сопротивление, князь решил все дела решить одним махом.
— Соберите этих трехногих на нихас![1] — приказал он джигитам. — И чтоб ни один, кроме тех, что уже подняться не могут, не отсиделся. Не идут — силой тащите!
Когда наконец перед ним встала окруженная его всадниками реденькая толпа престарелых осетин, князь картинно поднял руку.
— Неделю назад вы камнями закидали моих слуг, и вот я сам прибыл, чтобы напомнить вам, кто хозяин этой земли, этих гор. Испокон веку живете вы на землях, данных моим предкам великим государем. Живете, пашете их, пасете скот на пастбищах, а подати кто за вас будет платить? Заезжий добрый человек? Что-то не вижу я его. Где он? Не подскажете? Или вы забыли тяжесть руки моего отца? Так запомните: к тяжести его десницы прибавилась и моя. Не испытывайте мое терпение — все предам огню, все сровняю с землей!
Из толпы, опираясь на длинный посох, вышел старик в аккуратном бешмете, добротной папахе:
— Светлый князь! А хорошо ли начинать свою речь с угроз? Может, мы и без того тебя поймем? Кому угрожаешь? Старикам? Джигиты на завал ушли. Давай пошлем за ними и договорим тогда. Нам уже в дальний путь, который никому не заказан, собираться пора. А дети? Что дети в подати понимают?
Опершись на посох обеими руками, старик ждал, какой последует ответ.
— Может быть, еще кто хочет сказать? — приподнялся Амилахвари в стременах. — Я готов выслушать.
Наступила гнетущая тишина.
Покашливали в толпе, припорошенной незаметно посыпавшим с небес снегом, старики.
— Ясно, — сказал Амилахвари. — Значит, все так считаете. Но я законов не нарушаю, как вы. Я ни в кого камнями не швыряю. Я требую только свое! А где ваши джигиты, это для меня не важно. Забот у меня и без вашего аула много, зимний день короток, дорога — тяжелая. Вот еще и снежок, на беду нам, повалил. Жаль, конечно, что нет ваших джигитов. Может, вырезал бы кое-кому свой герб на спине, чтоб не подстрекали! Их счастье, что ушли, — закончил князь и тут же приказал застоявшейся свите: — Обойдите дома, гоните с каждого двора по корове. Нет коровы — берите телку, нет телки — семь барашков. Не окажется баранов — берите сыр… Всё берите! Всё!.. Предупреждаю, — повернулся он к жителям аула. — Кто попытается помешать, пусть пеняет на себя! Ни старого, ни малого не пощажу! А не согласятся ваши джигиты с моим решением, пусть явятся ко мне, уж мы договоримся.
Сурово смотрели накитцы вслед угоняемому из аула стаду, женщины молча вытирали мокрые глаза.
Ободренный успехом, веселый, гарцевал на своем скакуне Амилахвари. Внезапно его осенило. А что, если обвал на горной дороге по соседству с Накити, о котором рассказали эти старые ослы, использовать в своих целях?
С полдороги с тремя слугами он повернул на тропу, что вела к лесосеке.
Первый раз княжеская артель оставалась там на зиму.
Амилахвари давно угнетала мысль о предстоящем расчете с лесорубами. Как кстати этот обвал! Не иначе сам бог послал ему добрую весть! Разве он не может сказать артельщикам, что его люди везли на лесосеку и провизию, и деньги и вот — надо же так случиться! — попали под снежную лавину? О каком расчете теперь говорить, если все погребено лавиной? Грех! Кто усомнится в его княжеском слове? Кто?
Так размышлял, поглаживая усы и победоносно оглядывая молчаливых спутников, князь. Слуги, навьючив на коней хурджи́ны с провизией, переговаривались о чем-то своем. Они отпустили князя вперед на длину аркана, чтоб не путаться под ногами у рысака, и ехали, хмельные от удачи. Ехали и ждали часа, когда их встретит званый ужин. Неужели и сегодня Черный Датико поскупится? Уж после такой вылазки, после такой прибавки в княжеское стадо можно не только пару барашков выделить на шашлык, а не пожалеть и годовалого бычка.
Артель ужинала. Вдруг Авто оттолкнул миску, расплескал похлебку по узкому, сбитому из двух щербатых плах столу:
— С такой еды я скоро ноги протяну!
— Другие барашка едят, тебе одному не досталось, — усмехнулся Сардион.
— Мне до других дела нет! — распалился Авто. — Нико, где хочешь доставай денег, а меня рассчитай!
— Сел бы ты, Авто, на свое место и дал людям спокойно поесть, — невозмутимо сказал артельный староста Нико Датунашвили.
— Ты меня еще учить будешь — встань, сядь! И без тебя знаю, что мне делать. Гони деньги — вот и все мое слово!
— Замолчишь ты или нет? Смотри, выведешь меня из терпения, дороже тебе обойдется!
— Что?! Старый пень! Не платишь, да еще грозишь! Рассчитывай меня сейчас же! Ухожу я!
— Значит, так?! — вскочил с места и Нико.
— Как слышал! — отрезал Авто.
Как в воду смотрел Нико, чувствовал беду. Только вчера он поделился своими опасениями с Васо. «Смотри, сынок, что делает наш алдар. Сначала не прислал вовремя провиант. Теперь вот уже два месяца не платит нам. Наверное, думает, все вытерпим? А может, наоборот, рассчитывает, что бросим все, уйдем по домам. Тогда деньги, что он нам должен, у него останутся. Целенькими! Весной он на эти деньги сколько хочешь новых работников наймет — и сплавят лес, и распилят».
Нико говорил, а Васо смотрел на его широкий пояс, сшитый из грубого полотна в несколько слоев. В складке пояса на правом боку — деньги Нико, на левом — заработок Васо. Как пожалел парень, что его деньги не в собственном кармане, как у всех!
И вот Нико схватился за драгоценный пояс:
— Васо, сынок! Ты видел, куда ушли мои деньги. Выручи, дай в долг. Не могу я больше видеть его!
Лесорубы выжидающе уставились на Васо.
Пересохшими губами парень шепнул:
— Бери…
Нико отложил несколько ассигнаций и подвинул их на край стола:
— Возьми. И чтоб я тебя здесь больше не видел!
— Это мое дело, когда уходить! — протянул руку к деньгам парень, взял их, сжал в громадном кулаке и нерешительно положил назад.
— Нет. Не хотел, как все, — уходи!
Авто разглаживал смятые ассигнации.
— Чего еще ждешь?
— Завтра уйду.
— Нет, сейчас лее!
— Хочешь, чтоб волки меня сожрали?
— Со стариком спорить — язык острый, а в ночь из-под крыши шагнуть — кишка тонка!
— Сказал: завтра уйду. — В голосе Авто уже не было прежней решительности.
Нико набил вздрагивающими пальцами трубку и, успокаиваясь, глубоко затянулся. Густой дым запутался в его насупленных, тронутых сединой бровях.
— Посмотрите на него: ведь исполин, герой с виду. Если бы еще разума побольше в эту голову, не бедствовала бы Грузия! Эх, ты! Подумал бы, прежде чем орать. Будто он у Нико в работниках! Будто это князь рядом с ним спину гнет, а Нико барыши считает в своем замке!
Авто отошел от стола, опустив голову. Слова Нико били его в спину, как камни.
— Будто мы с ним не в одной упряжи, как волы! Не на одних досках спим! Не у одного костра руки греем! Эх, слепота наша… Грызем горло друг другу из-за проклятых алдаров…
В шалаше воцарилась тишина. В молчании этом Авто слышал осуждение своей выходки.
Наконец, сдернув с головы шапку, Авто хрипло выдавил:
— Прости меня, Нико. Будь прокляты эти деньги!
Нико смерил его взглядом с ног до головы, досадливо плюнул.
— Я-то прощу, Авто, я понимаю, что твою кровь зажгло. Только ты уже сам себе голова…
Эти слова развеяли гнетущую тишину. Лесорубы заговорили, перебивая друг друга, незлобиво подшучивая над Авто и над своими опасениями. И Васо уже от души радовался, что это его деньги выручили артельного. А главное — остались целы. Вон они лежат на столе и, значит, будут водворены на свое привычное место.
Подозревать Нико, который за свои деньги кормит артель, — до этого надо додуматься! Будь Нико справным хозяином, как иные, еще бы можно подумать худое. А то ведь такой же бедняк, как все, едва концы с концами сводит, хотя и руки у человека золотые — все умеет, все может.
Нет, не зря говорят, у страха глаза велики.
Васо размышлял над словами артельного, и они как бы заново проникали в его сознание. И правда, одни живут словно сыр в масле катаются, другие же и черную лепешку не каждый день видят. V одних земли за день не обойти, у других — буркой прикрыть можно…
Когда Васо случалось работать рядом с артельным, он первым топора никогда не бросал. «Отдохни, швило[2], — ласково говорил Нико — Хозяин не насытится, если даже вырубим все леса». Васо присядет на пне, пар от него клубами валит, а Нико снимет со своих плеч куртку и накинет ему на плечи. Васо: «Мне не холодно». — «Знаю, что не холодно. Только, когда просквозит, поздно будет укрываться; заболеешь, что я скажу своему другу Михако? Что скажу сестричке Меле?»
В такие минуты Нико обычно набивал табаком трубку и попыхивал в свое удовольствие. Или срезал веточку и выводил на снегу грузинские буквы, обучал грамоте. Васо забывал про усталость. Снегу сколько угодно! Знай пиши за учителем буквы, складывай их в слова…
А как радовался Нико, видя тягу парня к грамоте! Да может ли так радоваться человек, который припрятал за пазухой камень?
Долго не мог уснуть в ту ночь Васо. В последние дни он часто видел рядом с горячим, вспыльчивым Авто молчуна Дианоза. Не подогрел ли Авто мнительный накитец? Вон ведь как разбередил он самому Васо душу! Не зная Нико, ничего не стоит заподозрить его в сговоре с князем. Какой дурень будет покупать мясо на собственные деньги? Ради чего? Не иначе как втереться в доверие!
Васо руку мог отдать на отсечение: Нико не из таких. А другие? Разве всем сразу втолкуешь, что у тебя на душе?
Авто доверчив, горяч, вспыхивает, как порох. Стоило Дианозу задеть его самолюбие — он и взбрыкнул, как жеребчик. Теперь небось переживает, что обидел артельного. А Дианоз в стороне. Если бы и Васо усомнился в порядочности Нико, он тоже был бы в стороне.
«А вдруг ничего этого и в помине не было? — останавливал себя Васо — Вдруг, подозревая земляка, беру грех на душу? Может, он поделился со мной лишь своими опасениями — и все?»
Поделиться книгой: