Между ними -- плотная пачка документов длинною в десятки лет.

Не было бы тех латунных с зелеными ленточками -- не было бы и этой, голубой и праздничной. Не было бы ни Надежды, ни меня, ни наших сыновей...

Мы строим дом. Уже сломана половина старого -- девичья комнатка с чердаком, где в детстве я любил ночевать на сене.

Чердак достался мне по наследству от Феликса. Там была устроена низенькая загородка для сена. На стене висели книжная полка и латунная керосиновая лампа, переделанная братом в электрическую.

Лампа имела осиную талию, и Феликс уверял, что она с пиратского брига и видала виды.

По ночам, когда родители засыпали, я включал пиратскую лампу и читал Конан Дойла.

Под сеном я прятал дневник -- толстую тетрадь в клеенчатой обложке. Когда мы вытаскивали с чердака лыжи, непарные валенки и пропылившееся сено, я нашел свой дневник и прочитал записи пятнадцатилетней давности.

"Вчера мы с родителями ездили на корабле в Петродворец. Там очень красиво. Корабль сильно качало, но на нем был буфет. Я выпил три бутылки лимонада.

Мама опять плохо себя чувствует, у нее давление. Завтра мы с папой поедем на Черную речку за раками. Папа сейчас в отпуске. Мне обещали купить маску для подводного плавания и ласты.

Надин муж мне нравится. Мы с ним будем строить катамаран. Моему племяннику Димке исполнилось три месяца, он часто плачет.

Мы с Виталькой узнали, что на 7-м километре раньше была богатая финская усадьба, и там может быть зарыт клад. Хотим поехать туда на велосипедах. 20 июля 1964 года".

На этой записи дневник обрывается. Через одиннадцать дней умерла мама, и мне стало не до дневников.

Мы строим дом. Уже видно, что это будет дом, а не утепленная конура, как в порыве гнева предрекал Феликс. Но и не дачный особняк директора овощного магазина. Нормальный дом на четыре семьи, где можно провести лето, приехать зимой.

Растут наши долги и энтузиазм. Мы суем в обувную коробку квитанции и товарные чеки на купленные материалы, но Феликс аккуратно раскладывает их по стопкам и соединяет скрепками. "Знаем мы эти штучки, -- ворчит он. -- Не дети. Все хорошо, пока хорошо. Саня, гони квиток за рубероид, он у тебя... Подведете меня под монастырь, понимаешь ли... Кто, спросят, зачинщик и организатор? Феликс Николаевич. Суши сухари. Вы мне эту анархию бросьте..."

В июне мы с Молодцовым и Удиловым берем отпуска. Феликс отпуск не берет, но обещает приезжать на неделе и в выходные. Он два года не был в отпуске и считает: стоит ему уйти в отпуск, как в лаборатории все пойдет наперекосяк. Прибор, которым он хочет утереть нос японцам, сделают непременно тяп-ляп -- вместо сенсорного выключателя поставят корабельный рубильник, а саму схему засунут в посылочный ящик, насверлив в нем дырок для вентиляции. И потом объяснят свое головотяпство объективными причинами: не было одного, не достали другого, не подписали требование на третье. Феликс говорит, что знает своих сотрудников как облупленных и поэтому не пойдет в отпуск до сдачи прибора. К тому же начальник отдела кадров давно точит на него зуб, и стоит Феликсу исчезнуть из города, как тот отправит его лабораторию на недельную прополку корнеплодов -- в отместку за смачную фигу, которую Феликс показал ему в начале зимы, когда начиналась кампания по переборке картошки. Феликс тогда сказал, что если начальник отдела кадров находит в своей конторе сто не занятых делом научных работников и легко посылает их то косить траву, то рыться в гнилой картошке, то такого начальника надо гнать. У него -- Феликса, свободных людей нет. И точка.

Кадровик, прихватив личное дело Феликса, побежал жаловаться генеральному директору. И, пересказав ему крамольные речи Феликса, поставил вопрос ребром: почему человек без законченного высшего образования руководит лабораторией, где три кандидата наук? Почему у него персональный оклад, как у доцента? Вы видели его анкету?..

-- А вы видели его приборы? -- устало спросил генеральный. -- Читали его статьи и книги? Если я его уволю, кто будет двигать науку? Вы?.. Оставьте его в покое. Если он говорит, что нет свободных людей, значит нет. Я ему верю.

Феликс пересказывал нам эту историю несколько раз. И каждый раз светился мальчишеской гордостью.

Феликс приезжает на дачу усталый, с тяжелым посеревшим лицом, но, посидев с нами на пахучих струганых досках и побродив внутри сруба, оживляется: "Что за жизнь пошла! Некогда сходить в лес и понюхать ландыши. Давайте завтра в футбол сыграем!"

Клены вдоль забора выстрелили густую листву и прикрывают наш растерзанный стройкой участок со стороны дороги. Иногда приезжают помогать друзья, и мы ставим под дубом китайскую палатку, зажигаем по вечерам костер и жарим шашлыки.

От друзей больше хлопот, чем реальной помощи: им надо все объяснять, показать, они несколько раз переспрашивают, опасаясь напортачить, предлагают свои варианты устройства дома, и Молодцов определяет их к работе подсобников.

-- Феликс, мне нужны два мужика не нижу академиков -- доски переложить. Вот эти ребята справятся? -- он кивает на приятелей Феликса, приехавших на машинах.

-- Эти? -- Феликс оценивающе смотрит на друзей. -- Должны справиться. Они, Саня, только с виду такие пришибленные. А на самом деле ребята ничего. Доски, я думаю, переложат. Раза со второго.

-- Так, -- хмыкает Молодцов. -- Славно. Нужны еще два орла -окультурить площадку за домом. Работа не тяжелая, но видная.

Два орла, один из которых мой приятель по институту, берут рукавицы и идут убирать мусор. Занятие для научных работников привычное.

-- Эй, дистрофик! -- подзывает меня Молодцов. -- Глянь, чего еще у нас по графику на сегодня?

Я несу лист миллиметровки и называю позиции.

-- Так. Это я сам...-- слушает Молодцов. -- Это вы с Николой. Это я. Это Феликс. Это рано делать, перенеси на завтра -- Иван Стрикалов не приехал. Ага, хорошо. Бери Николу за хобот, и готовьте стропильные доски. Пока не режьте, только размечайте, я подойду...

Феликс говорит, что Молодцов нормальный мужик, плюс к этому -- у него комплекс порядочного человека. Это когда человек не полезет к чужой жене, не сделает подлости, не посмеется над тобой за глаза, не обманет... Это я так понимаю. Но если я понимаю правильно, побольше бы людей с такими комплексами.

Вечером мы играем в футбол на полянке против нашего дома. Садится за далеким лесом солнце.

Удилов дурно себя чувствует, и мы с Саней и Феликсом выходим против пятерых. "Нет-нет, -- отказывается брат от подмоги. -- Чужих не берем. У нас семейная команда "Зубодробители", -- он предвкушающе улыбается.

Команда противника -- "Гроссмейстеры". В ней два кандидата наук, молодой профессор, инженер и главный конструктор каких-то систем Миша Бережковский, лучший друг Феликса. Почти всем -- около сорока и больше.

Бережковский пытается наложить на Феликса жесткий прессинг, но тот пару раз валит могучего друга на траву и забивает первый гол. "О-о! -- радуется Молодцов. -- Сейчас мы быстро накидаем науке десять банок! Тимоха, пас!" Профессор оказывается бойким малым и, придерживая очки, прорывается к пустым воротам. 1:1. Феликс с Саней, оставив меня в защите, на пару идут в атаку. Они долго пасуются, растягивая оборону, подключают меня, и наконец Саня хлестким ударом втыкает мяч меж двух булыжников, означающих ворота. Феликс тяжело дышит, голая спина блестит потом, но место в нападении он уступает мне только при счете 5:2 в нашу пользу. Феликс азартный.

Теперь мы с Саней начинаем долбить оборону "Гроссмейстеров", перескакивая через выставленные бледные ноги, и посылаем мяч в ворота верхом, потому что запыхавшийся Бережковский улегся в них, закурил и оттуда пытается руководить действиями команды.

-- Правильно! Бей своих, чтобы чужие боялись! -- кричит он, когда два гроссмейстерца, не взяв меня в коробочку, сталкиваются лбами. -- Хорошо, что мозгов нет, а то бы заработали сотрясение! Женя, по ногам бей! По мячу всегда успеешь! Вперед, мужики! Я мысленно с вами! Молодцов, брось мяч, тебя к телефону!..

В конце игры, когда разгром "Гроссмейстеров" очевиден, Миша тихо смывается, приносит с колонки ведро холодной воды и встречает ледяным залпом прорвавшегося к воротам Феликса. "Все! Ничья! -- Миша накрывает мяч ведром и садится сверху. -- Ничья!.."

Такой вот у нас футбол.

Мне было лет восемь, когда я впервые столкнулся с понятием денег. Не в смысле покупки мороженого или билетов на детский утренник, а несколько шире.

В то лето я узнал из разговоров взрослых, что скоро наступит коммунизм и в магазинах все будет бесплатно. Я помню, как мы с приятелем наскребли мелочи и отправились в магазин за слойками, но по дороге смекнули, что есть резон подождать коммунизма, который объявят, возможно, уже завтра, и тогда мы отоваримся не только слойками, а мороженым, вафлями и карамельками в жестяных коробочках. Мы легли на полянке невдалеке от магазина и, прихлопывая кузнечиков ладошками, стали обсуждать всевозможные покупки. Мы уже дошли в мечтах до "Побед" и ЗИСов, когда приятель не вытерпел и побежал к тетке, косившей траву по канаве, чтобы узнать, с какого же дня начнется бесплатная выдача и будут ли давать детям.

Я видел, как тетка замерла, выслушивая моего приятеля, перевернула блеснувшую на солнце косу, что-то сказала и стала сердито вжикать по ней брусочком. Приятель, оглядываясь и спотыкаясь, побежал обратно.

Потом мы ели пышные слойки с сахарной пудрой и смотрели из кустов, как паровоз въезжает на поворотный круг и крутится на нем, нетерпеливо стреляя паром.

Что такое коммунизм, мне вскоре популярно объяснил Феликс. Я понял только одно: всего будет так много, что никто не захочет тащить в свой дом барахло, которое надо чинить, охранять и протирать влажной тряпочкой. Нужна тебе машина -- берешь напрокат и едешь. Нужен костюм или пальто на зиму -получай. Поносишь, потом отдашь. То же с велосипедами и спиннингами. Конфеты и вафли будут лежать штабелями, и никто не станет считать, сколько ты взял. Хочется -- ешь. Машины будут добывать уголь, варить и отливать металл, колоть дрова и подметать улицы. Мы будем только нажимать кнопки и улыбаться.

Феликс особенно уповал на могущество техники.

Ему было тогда двадцать пять лет, он работал радиомехаником в порту и вечерами мастерил телевизор "КВН". Я садился рядом с ним на низенькой табуретке и ждал, когда брат попросит меня что-нибудь подержать или принести. "Да не суетись ты, -- одергивал меня Феликс. -- Возьми спокойно проводок и держи. Вот так. -- Он отдувал едкий канифольный дымок и, загадочно взглянув на меня, рассуждал: -- Вот будет у меня сын, дам ему вместо игрушек трансформатор -- пусть привыкает к технике. Или дрель. Какая ему разница, чем играть..."

Тот первый "КВН" с маленьким зеленоватым экраном прожил в нашей семье долго. Мать сделала для него холщовый чехол с вышитой на месте кинескопа тройкой скачущих коней и, когда вечером приходили соседи со своими стульями, торжественно снимала его и щелкала ребристой ручкой...

Феликс в то время за два года одолел три курса электротехнического института. Но дальше учиться ему стало неинтересно, и он зарылся в книги и самодельные приборы. Феликс "искал направление" и за год поменял восемь мест работы. В девятом он нашел то, что искал. Но пришлось оформиться подсобником -- иных вакансий не было. Феликса переполняли идеи и мало волновало, кем он числится.

Через год его назначили ведущим инженером. В трудовой книжке так и записано: переведен из подсобных рабочих в ведущие инженеры лаборатории в"-670.

Об этом я узнал совсем недавно.

Мы строим дом. Дело дошло до стропил, на которые ляжет крыша. Это уже не шутки.

Если залезть на вершину сруба, то увидишь под собой крышу старого дома с законченным квадратом трубы. Дом стоит, как в просторной коробочке, обнесенный толстыми бревенчатыми стенами, и ему, наверное, грустно. Он догадывается, что дни его сочтены, и новая крыша, высокая и шиферная, даст приют этим людям, которых так хорошо знает.

Планки, прижимающие влажный от моросящего дождя рубероид, поросли мохом. Краска на стенах облупилась, и доски отливают сизым голубиным цветом. Наш старичок нахохлился и угрюмо смотрит в землю. Хотя какой он старичок?.. Мой ровесник, ему нет и тридцати.

Ко мне наверх поднимается Феликс и, ухватившись рукой за укосину стропил, смотрит вниз.

-- Вот бы отец порадовался, -- стараюсь бодриться я. -- Такой домина...

Феликс молчит. Наверное, он представляет отца, с удивлением оглядывающего нашу постройку. "Угу..." -- говорит он, и я начинаю спускаться .

Феликс наваливается грудью на стропилину и смотрит вниз, на залатанную крышу. Его недвижимая фигура в старом отцовском макинтоше долго вырисовывается на фоне серого вечернего неба...

И никто не знает, что Феликс умрет через два года, вскоре после того, как мы построим дом. Дом, которым он хотел всех нас соединить.

И вот приходит время разбирать остатки старого дома. Комната. Кухня.

Мы решаем делать это в будни, узким кругом. Еще с вечера приезжает Феликс. Последняя ночевка в старых, много видевших стенах. Завтра этого дома не будет...

Феликс ходит по комнате, заложив за спину руки. Поскрипывают и прогибаются половые доски. Мы не спеша готовимся к ужину. Брат останавливается и трогает рукой потолочную балку, с которой свисает лампочка на шнуре. И я не знаю, о чем он думает: о том ли, что балка прочная и завтра легко не дастся, или вспоминает, как много лет назад вошел с окаменевшим лицом в эту комнату, чтобы попрощаться с матерью.

...Июль стоял синий, знойный, и мать все откладывала поездку в Ленинград для сдачи крови. Она чувствовала себя неважно, но откладывала. "Успеется, Коля, успеется, -- мать пила пахучие капли и, посидев в тенечке, шла стирать пеленки внука. -- Куда я сейчас по жаре поеду? Наш пункт на ремонте, надо искать другой. Димка капризничает, Надежда еле ходит, того и гляди молоко пропадет. Вот дождь пойдет, и я съезжу. Дотерплю..."

-- Шура, ты с этим делом не шути! -- сердился отец. -- Уже неделю как просрочила. Я по себе помню: организм облегчения требует -- привык. Давай я с тобой съезжу .

Надежда спала как сурок, днем ходила с изможденным лицом, и мать вставала по ночам к плачущему внуку. Я ночевал на чердаке.

В то утро отец ушел за грибами один, не добудившись меня.

Но через час его вытолкнула из леса неведомая сила, и он уже подходил к калитке, когда я с сандалиями в руках выбегал с участка, чтобы вызвать "скорую".

"Мама умирает!.." -- только и успел крикнуть я, и отец, охнув, бросил корзинку и побежал к дому.

...И потом в автобусе, когда мы ехали с кладбища, кто-то сел рядом со мной и попытался привлечь к себе. Я не хотел, чтобы меня жалели, и хмуро повернулся к окну. Я еще надеялся, что это сон. Снились ведь и раньше кошмары.

"Да-а, -- вздохнули сзади, когда ветки деревьев перестали хлестать по крыше автобуса и мы выехали на шоссе. -- Блокада свой оброк собирает... Такая молодая -- пятьдесят семь лет..." И я услышал то, что уже знал: матери требовалось вовремя сдать кровь. Восемьсот граммов. Привычка.

Мне еще долго чудилось при виде женщины в кремовом плаще, что это идет мама своей легкой походкой. Сейчас она подойдет...

Феликс поскрипывает полом, иногда останавливается и отрешенно смотрит в угол комнаты или на стол. Саня, не замечая никого, режет хлеб. Никола, закусив губу, бьет на кухне мух. "Ах ты, собака! -- лупит он журналом по стене. -- Будешь у меня знать!.."

Я выхожу на улицу. Сквозь листву пробивается от дороги свет. Темнеет погреб раскрытой дверью. Скамейка. Лужи. Покосившийся местами забор. Сколько всего было на этом участке земли...

Стукает калитка, и я слышу негромкие голоса сестер. Вот так новость! Приехали на ночь глядя.

-- Чего это вы?..

-- С домом попрощаться...

-- А мы как раз за стол садимся, -- я целуюсь с ними в темноте. -Идите, я сейчас.

Утром мы разводим костер и несем к нему старые тряпки, матрацы, обувь... Сестры заступаются за некоторые вещи, но Феликс неумолим:

-- Сжигаем все, что горит. Кроме того, что на нас и постельного белья.

-- Постой, Феликс...-- испуганно смотрит Никола. -- А инструмент? Топоры, стамески...

-- Инструмент оставляем, балда!

Никола веселеет и переносит в погреб свои чемоданы.

-- А буфет? Он же еще хороший...-- плачется Надежда. -- Жалко. Посуду будет некуда ставить. И табуретки...

Феликс отходит от дымящегося костра и долго трет глаза.

-- Надежда! -- говорит он. -- Если вы приехали торговаться из-за этого барахла, то чешите обратно. Буфеты, табуретки, тапочки...

-- Правильно! -- Саня весело бросает в костер охапку заскорузлых пиджаков и рваное сомбреро. -- Чего в новый дом тащить! Наживем!

Сестры удручены, но спорить дальше не решаются.

Феликс не спеша тягает к костру старые вещи.

На дверном косяке -- частые поперечные царапины. Стершиеся имена и даты. Феликс осторожно выбивает дверную коробку и несет ее на улицу. Мы с ним склоняемся над крепким еще четырехугольником и пытаемся разобрать надписи. Тяжело... "Оставим, -- говорит Феликс. -- Что-то надо оставить от старого дома". Он несет коробку в погреб и прислоняет к стене.

Мы с Молодцовым терзаем крышу. Никола уворачивается от летящих досок и носит их к забору.

Доски легкие и желтые. Они служили потолком на чердаке. Некоторые сучки и щелки с застывшей смолой кажутся мне знакомыми.

...Ты лежишь на сене у открытого окна и смотришь, как у потолка мечется случайно залетевшая бабочка. Оса, которую лучше не трогать, прилипает на мгновение к теплой доске и с жужжанием устремляется дальше. "Тимошка, ты на чердаке? -- зовет мать. -- Иди клубнику есть".

Доски легкие и желтые. Я отрываю их, переворачиваю и разглядываю рисунок. Да, они мне знакомы.

У меня в руках кожаная коричневая сумочка. Мягкая и пухлая. Как она оказалась на чердаке?.. Слабый запах духов "Красная Москва", знакомый мне с детства.

Бумаги.

"Ой, облигации, наверное, здесь! -- радуется находке Надежда. -- Надо же! А мы с папой весь дом тогда обыскали. На чердаке нашел, да?"

Я осторожно выкладываю на стол конверты, блокнотик, книжицы удостоверений, пачку каких-то квитанций, потрепанные ноты, бумаги и бумажки. Нет, облигаций в сумочке нет. Есть документы.

Маленький, незнакомый нам архив.

Старая-старая записка. Очень старая. "Шура, я буду жать тебя сегодня вечером в конце Астраханской. Николай".

Большое вишневое удостоверение. "Северная правда". Кострома. "...состоит на службе в редакции газеты в должности корректора. Действительно по 1 октября 1927 г.". Такое же удостоверение на имя отца, только должность другая -- технический секретарь.

-- Это когда батя матушку из Тамбова увел, -- задумчиво улыбается Феликс. -- В Ленинграде ее первый муж преследовать начал, и батя увез ее в Кострому. А через год Бронька родился и они вернулись...

Удостоверение члена Осоавиахима с маленькими разноцветными марочками. Удостоверение "Почетный донор СССР". "...награждаются лица, многократно сдававшие кровь для спасения жизни раненых бойцов и командиров Красной Армии и гражданского населения..."

Письмо отцу. Автор неизвестен, есть только номер московского телефона, служебный. Не письмо даже -- записка.