Винляндия

Та роковая пятёрка была не последней выплатой по Черпанию Сведений в районе. В те годы в округе ошивалось столько федеральных агентов, что если тебя заметали в районе Южного залива, напороться на местного Дядю шансов было меньше, чем на какого-нибудь федерала. Все пляжные городки, плюс Торранс, Хоторн и большая Уолтерия, участвовали в каком-то грандиозном пилотном проекте, финансируемом неистощимыми миллионами налогоплательщиков, соответствующие ломти коих оседали в антинаркотических структурах на всех уровнях госуправления. Зойд-то лично уж точняк сознательно никогда не прикарманивал никаких денег Эктора за ЧС, однако вполне продолжал поедать бакалею, жечь топливо и курить дурь, которые на них приобретали остальные. Время от времени его обводили вокруг пальца с каким-нибудь мелким приобретением дури, базилик в термозапечатанном пакетике, крошечный пузырёк «Бисквика» (ага, бормотал он, по-прежнему совершаем глупые ошибки, а у вас как?), и его сильно подмывало, иногда целыми днями, сдать сбытчика Эктору. Но всегда находились убедительные причины не сдавать — выходило, что один чёткий чувак, которому деньги нужны, другой дальний родич со Среднего Запада или маньяк-убийца, который отомстит, и прочая. Всякий раз, когда Зойд на этих людей не доносил, Эктор свирепел.

— Думаешь, ты их защитиль? Они ж тебя просто опять наебут. — В голосе его скрежетало раздражение, всё в этом гордитском задании блядь только раздражало, все эти одинаковые на вид пляжные хазы уже сливались воедино, в результате лишь выше крыши перепутанных адресов, раннеутренних шмонов невиновных, незадержаний беглецов, которые и через улочку просто могли смыться, либо вниз по какой-нибудь лестнице общего пользования. Расклады ярусов на склонах, переулков, углов и крыш творили топографию касбы, где легко можно быстро затеряться, такую местность, где партизанские навыки загуменщиков стоили дороже любой твёрдости характера, архитектурную разновидность неопределённости, иллюзию, которая, должно быть, до того завладела всей его карьерой, что его вообще сюда отрядили.

— В те поры ситуации, — долбил в одну точку Зойд, все эти годы спустя, — отношения, в том доме ещё как запутывались, с более, а также менее временными любовными партнёрами и сотоварищами по сексу, вечно какая-то ревность и мстя творится, плюс сбытчики веществ и их посредники, да и агенты, считавшие, будто они под прикрытием и сейчас их цапнут, пара-трёшка политических в бегах от той-иной юрисдикции, тусня туда-сюда в немалой мере — вот что там было, не гря уж о том, что ты себя ведёшь так, словно это всё твой персональный «Безопасный способ» с дятлами, кого-хочешь-выбирай, налетай, мы 24 часа открыты.

Они сидели за столиком в глубине ресторана «Винляндских рядов», Зойд, после многого недосыпа, решив, что в конце концов объявится. Заказал он «Натуральную Энчиладу Особую», а Эктор — суп дня, протёртый цуккини, и вегетарианскую тостаду, по прибытии коей принялся разбирать её на кусочки и собирать вновь в некоем ином виде, определить который Зойд не сумел, однако для Эктора в нём, похоже, был смысл.

— Ты гля, гля еда у тебя, Эктор, что ты натворил?

— По край-мере я её не разбросаль по всему заведенью, включая свою рубашку, будто на парковке. — Да, верняк с неким упором сказано, и это всё после того, как они на двоих разделили, может, и немного, но всё ж парковку-другую, даже кое-какие приключения на оных. Зойд догадался, что в некий момент после их последнего сходнячка Эктор, словно бы от бури, надвигающейся на горизонт его жизни, принялся всё заносить в дом. Застряв на много лет в поле на уровне ГС-13[13] из-за своей принципиальности, он поклялся — думал Зойд, — что выйдет за ворота пораньше, не успев даже стать каким-нибудь cagatintas[14], бюрократом, что даже срёт чернилами. Но, должно быть, какое-то дельце себе сварганил, может, слишком холодно ему стало — пора и распрощаться со всеми этими пристально озираемыми парковками на милости тамошних стихий и законов вероятности, и здравствуй ГС-14, а мир снаружи кабинета пускай остаётся в удел публике, что лишь начинает карьеру, такие его сильней оценят. Очень жаль. Для Зойда, кто и сам подвержен тяге лезть на рожон, это долгое неповиновение было самым убедительным коммерческим доводом Эктора.

А вниманию Эктора утром федеральные компьютеры не представили того, что переулки сегодня все отведены региональному полуфиналу среди юниоров. Со всех северных округов в городок съехались детки — состязаться в этих причудливо изрезанных пазами шедевральных дорожках, оставшихся ещё с высокого прилива здешней лесоповальной промышленности, когда возводились большие дома, все с каркасами из секвойи, а со скользких от дождя дилижансов сходили легендарные плотники, гении по дереву, способные построить вам что угодно, от кегельбана до уборной в стиле плотницкой готики. Шары били в кегли, кегли в дерево, откуда-то рядом грохотало эхо столкновений, а с ним неслись стада деток в разных куртках для боулинга, у всякого в руке по меньшей мере один шар в мешочке плюс шаткие стопки газировки и еды, всякий со скрипом распахивал сетчатую дверь между дорожками и рестораном, а она с тем же скрипом захлопывалась на следующем пацане, который скрипел ею настежь сызнова. Немного эдаких повторов понадобилось для воздействия на Зойдова сотрапезника, чей взгляд метался взад и вперёд, а сам он мычал мелодийку, в которой лишь после шестнадцатого такта Зойд признал «Знакомьтесь — Флинтстоуны» из хорошо известного многосерийного телемультика. Эктор домычал песенку и кисло взглянул на Зойда.

— Твои тут есть?

Приехали. Ладно.

— Ты о чём эт, Эктор?

— Ты меня поняль, дуриля.

В глазах его Зойд не мог разглядеть ничего.

— Ты с кем это разговаривал?

— С твоей женой.

Зойд принялся накалывать и перенакалывать вилкой энчилады, пока Эктор выжидал.

— Эм-м, ну и как она?

Глаза Эктора повлажнели и чуть выкатились.

— Не оч, дружочек.

— Что мне пытаешься сказать, у неё неприятности?

— На лету схватываешь для старого торчили, а вот тебе ещё угадайка: слыхаль когда-нить об отзыве субсидий? Может, в новостях заметиль, по Ящику, всякие сюжеты о рейганомике, а та-акже про срезанья федеральных бюджетов, и тэ-дэ?

— Она в какой-то программе была? А теперь больше не в ней? — Беседовали они о его бывшей жене, Френези, ныне на годы и мили в прошлом. И зачем, помимо бесплатного обеда, Зойд тут сидит и всё это слушает? Эктор, подавшись вперёд и блестя глазами, начал выказывать признаки наслаждения. — Где она?

— Ну, у нас она быля под Защитой Свидетелей.

Сразу не расслышав ударения на была:

— Ой херня, Эктор, это для Мафии, которая пытается стать бывшей Мафией, но притом не помереть сперва, с каких пор ты этот мафиозный холодильник под политических держишь, думал, ты просто хвать их и фигак в дурдом, как в России делают.

— Ну, технически там строка бюджета быля другая, но всё равно распоряжаются федеральные маршальи, как и с мафиозными свидетелями.

Дядя мог его раздавить, кратко сбацав чечётку по компьютерным клавишам — так чего ж Эктор так неестественно дружелюбен? Сдерживать старого крутого двересноса могла, со всей очевидностью, лишь доброта, к несчастью, черта, коей при рождении он был столь обделён, что никто живой или мёртвый никогда нигде на нём её не наблюдал.

— Стал-быть — она с этими мафиозными ябедами, деньги исчезают, но у вас её досье по-прежнему, вы её можете настучать, когда понадобится…

— Неверно. Её досье ликвидировано. — Слово провисло в деревянном пространстве, между перкуссионными атаками из соседства.

— Почему? Думал, вы, ребята, никогда никаких досье не ликвидируете, со всемь-эть-вашими игрушками в субсидии, рассубсидии, пересубсидии…

— Мы не знаем, почему. Но в Вашингтоне это не игрушки — chále ése[15] — это тебе уже не там-сям покрутиль, никаких краткосрочных маневров, это прямо революция, не та надуманная дрочба, которой вы, публика, занимались помаленьку, это тебе, Зойд, натуральный валь, вольна Истории, и ты ещё можешь её поймать, или просрать. — На Зойда он глядел самодовольно, чему, с учётом производимых им действий с тостадой, которая — теперь уже — занимала почти всю столешницу, недоставало достоверности. — Чувак, который как-то раз пульнул сквозь пирс Эрмозы в грозу под мольниями, — Эктор качая головой. — Слушь, на этой неделе в «К-марте» распродажа ростовых зеркаль, и я никому хороших манер преподавать не могу, но рекомендовать бы тебе настоятельно себе такое заиметь. Ты бы, может, имидж подправиль, дружочек.

— Минуточку, вы не знаете, почему её досье уничтожили?

— Потому нам и понадобится твоя помощь. Деньги хорошие.

— Ой бля. Йя, ха, ха, ха, вы её потеряли, вот что случилось, какой-то идиот там у вас стёр папку в компьютере, верно? Теперь вы даже не знаете, где она, а ты думаешь, это я знаю.

— Не впольне. Мы думаем, она возвращается в эти края.

— Ей нь’полагалось, Эктор, сделка этого не оговаривала. Я всё прикидывал, сколько это займёт — двенадцать лет, тринадцать, неплохо, не против, если я звякну с этим на Горячую Линию Книги Гиннесса, тут же наверняка мировой рекорд — сколько фашистские режимы держат слово.

— По-прежнему бурлишь теми же чувствами, я вижу — я-то прикидываль, ты охолянешь, может, как-то с реальностью примиришься, ненаю.

— Когда отомрёт Государство, Эктор.

— Caray[16], вот вы шестидесятники, поразительно. Аббаж-жаю! Куда ни сунься, не важно — д’хоть в Монголию! Заберись в самую глюшь Монголии, ése, и там сразу раз — и подбежаль кто-нить местный твоих лет, два пальца вверх, V тебе засветиль и верещит’: «У тя какой знак, чувачок?» — или запель «Имут гады Давида» нота в ноту.

— Спутники, все всё слышат, космос — это верняк что-то, чего ж ещё?

Мусорный мусор позволил себе нюанс мышцей рта в духе Иствуда.

— Не лицемерь, я ж знаю, ты до сих пор веришь во всю эту срань. Вы же все по-прежнему детки внутри, настоящей жизнью только тогда и жили. Всё ждёте, что та магия окупится. Не вопр, меня всё устраивает… и ты ж не ленивый, да и работы не боишься… с тобой, Зойд, я б нипочём не сказаль. Никогда не мог вычислить, до чего невинненьким ты себя считаль. Иногда прямо вылитый хиппейский музыкант-побродяжник, по многу месяцев враз, точно ни дуба никак иначе никак не зарабатывала Прям поражаль меня.

— Эктор! Прикуси уже язык! Ты мне гришь, я — ничего я не был невинным, чтоб я святого всё то время из себя корчил?

— Тебя корчиля примерно, как и всех вокруг, напарник, извини.

— Вот же ж.

— Я ж тебя не пыршу повзрослеть, но хотя б иногда, пожальста, спроси сам себя, лядно: «Кто спасся-то?» Вот и всё, оч-просто: «Кто спасся?»

— Чего-чего?

— Один ПД[17] в очереди у «Томми» — бургера ждаль, один поцапалься на парковке не с тем господином, один курвырнулься в далёкой земле, тэ-дэ, больше полявины в бегах нынче, а ты уж так далеко поехаль, что и не видишь ни шиша, вот что сталё с твоим счастливым хозяйством, против спецназа ты лючше держалься. Просто наедине со своими мыс’сями, Зойд. В виде упражнения, типа меленькой такой дзэнской медитации. «Кто спасся?»

— Ты, Эктор.

— Ay se va[18], да лядно те, своему старому compinche[19] сердце разбиваешь. Я тут думаль, ты всё знаешь, а оказьвается, нихера. — Ухмыляясь — растянутая и жуткая рожа. Сильнее, чем сейчас, Эктор никогда не жалел себя, этого выдвигаемого им предположения, что из всех падших он пал больше прочих, не только по расстоянию, но и по качеству спуска, начав давным-давно изящным и сосредоточенным, как парашютист в затяжном прыжке, но — процедура с тостадой тут мелкая улика — чем дольше падал, тем больше терял профессиональную сноровку, меж тем как его навыки полевого агента ухудшались. Он постепенно начал, за все эти годы падения, просто полагаться на то, что входит на объект, пробует нейтрализовать, кто б там ни оказался, применением репертуара нападений, который по-прежнему в себя включал номера в диапазоне от оглушения до полного уничтожения, а если в кои-то веки его поджидали и успевали сделать первый ход, ay muere[20], жалость-то какая. Эктор, к несчастью, знал, что это и близко не самурайское состояние всегда на том совершенном краю, где готов умереть, такое чувство он познавал лишь несколько раз в жизни, давно. Ныне же, когда бойцовские таланты его подводили, всё похожее на простой порыв или волевое желание с такой же лёгкостью могло оказаться развитой ненавистью к себе. Зойду, великому идеалисту, нравилось верить, что Эктор помнил всех, в кого когда-либо стрелял, попадал, промахивался, кого привлекал, допрашивал, винтил, надувал — что всякое лицо закладывалось в досье его сознания, а жить с такой историей он мог, лишь рискуя собственной задницей злыдня, повышая ставки по мере углубления в карьеру. Теория эта, по крайней мере, отвлекала Зойда и не давала валяться и вынашивать планы покушения на Эктора, как это, что хорошо известно, делали другие, тратя впустую часы своей потенциально продуктивной жизни. Эктор был такой разновидностью головореза, чьим идеальным убийцей был бы он сам — только он мог подобрать наилучший метод, время и место, и только у него для этого дела были б лучшие мотивы.

— Так, дай-ка угадаю, я вродь-как должен быть сигналом оповещения, каким-нить невидимым лучом засветить, чтоб она вошла и его прервала, чтоб у тебя было преимущество в несколько минут, а меж тем прерывают меня, или, если вдуматься, даж ломают, что-то типа?

— Вовсе нет. Ты можешь и дальше себе жить как обычно, какова б твоя жизнь ни быля. Никто тобою не рульит, ты никому не доклядываешь, мы тебе не звоним, если не надобишься. Надо лишь быть тут, на месте — быть собой, как тебе, вероятно, раньше и советоваль твой учитель музыки.

Тормозит, подумал Зойд, на него не похоже, да что с парнишкой сегодня не так, он же со всем на свете на шаг впереди?

— Ну звучит-то плево, и хочешь сказать, мне и платить за это будут?

— Шкаля Особого Сотрудника, может, даже премиальные.

— Раньше была двадцатка, насколько мне помнится, пожамканная и тёпленькая из бумажника какого-нибудь агента, что его пацан ему на Рождество задарил…

— Ещё б — а нынче сам увидишь, Зойд, оно заходить может и далеко в небольшие трёхзначные числя.

— Минуточку — премиальные? За что?

— За что не.

— А мундир мне можно, бляху, ствол?

— Соглясен?

— Херня, Эктор, ты мне выбор даёшь?

Федерале пожал плечами.

— Страна-то свободная. Господь, как его зовут у нас в конторе, создаль всех нас, даже тебья, со свободой воли. По-моему, дикость, что ты даже не рвёшься про неё разузнать.

— Ну и сентиментальный ж ты омбре, Купидоша приставучий. Ну, может, здесь ты меня поймёшь — у меня много времени заняло добраться дотуда, где я в её смысле теперь, а ты хочешь меня отправить обратно в самую гущу, но прикинь, не желаю я туда и во всём этом бултыхаться.

— А детка твоя как?

— Вот именно, Эктор. Как там она? Мне сейчас в аккурат нужны ещё советы федерального агента о том, как мне растить собственного ребёнка, мы уже знаем, как вам, рейганатам, небезразлична ячейка общества, по одному лишь тому, как вы с ней вечно ебётесь.

— Может, в конце концов, ничево и не выйдет.

— Похоже, — Зойд аккуратно, — ты многовато тратишь на одно давнее федеральное дельце, о котором все забыли.

— Видель бы ты, сколько. Может, всё делё далеко не только в твоей бывшей старушке, дружочек.

— Далеко ль далеко?

— Я раньше за тебя переживаль, Зойд, но теперь вижу, можно и расслябиться, раз вазелин юности стёрли с объектива твоей жизни слябым раствором моющего средства времени, когда оно утеклё… — Эктор ссутулился в зомоскепсисе, сиречь созерцании супа. — Надо бы взять с тебя за консультацию, но я уж глянул на твои ботинки, поэтому пока бесплятно. — Он чего, считывает странные послания супа? — Твоя бывшая, вплёть до того, как ей обрезали бюджет, жиля в подполье Государства, не типа стариков Синоптиков или прочих, а? но некий мир, о котором гражданские на поверхности, на сольнышке и все в своих счастливых мыс’сях, и никакущего понятия не имеют… — Эктор обычно бывал слишком невозмутим и слишком никого за лацканы не хватал, но теперь вот что-то в голосе его, ходи Зойд в пиджаке, вероятно, предупредило б о такой попытке. — Ничего похожего на эту срань по Ящику, совсем ничего… и холёдно… холядней, чем тебе хотелёсь бы вообще знать…

— Коль-так, я без проблем не буду мешаться под ногами, спецом у тех, с кем она нынче водится, а тебе, друган, большой удачи.

— Не это вот мне от тебя надо, Зойд, ты ебанут точно так же, как обычно, а к тому ж подлецой обзавелься.

— Не подлей старого прокисшего хиппи, Эктор, такого вокруг навалом.

— Вы ж, киски, сами подставляетесь, — присоветовал Эктор, — так никто б из вас тогда и не ныль, раз в такую даль забрались, тут всё чисто по-делявому, и мы оба наваримся, только сиди тихо, а я всё сам.

— Надеюсь, тебе да или нет прямо тут же не требуется.

— Время важно, ты тут не один такой, кого мне координировать. — Печально покачал головой. — Мы с тобой по разным бульварам катаемся уж не первый год, ты мне хоть одну открытку на Рождество присляль, спросиль, как там Дебби, как детки, что у меня с сознанием? Может, я в мормоны подалься, почём тебе знать? Может, Дебби меня улямала на выходных съездить на духовный семинар, и там вся жизнь у меня изменилясь. Может, и ты бы даже подумаль о собственном духе, Зойд.

— О моём…

— Чутка дисциплины надо, вот-всё, тебя не убудет.

— Прости меня, Эктор, но как там Дебби с детишками?

— Зойд, если б только ты не быль всю свою жизнь такой пентюх, не скакаль бы просто так по цветочкам полевым, тэ-дэ, не считаль бы себя таким особенным, дескать тебе не подобает заниматься тем же, чем все прочие…

— Может, и не подобает. Считаешь, подобает?

— Лядно, нормально, объебос, вот тебе ещё — ты непременно помрёшь? Аха-хе-хе, не забыль? Смерть! стока лет нонконформистского говнища, а всё равно закончишь, как все прочие! ¡Ja, ja! Так зачем всё оно быля надо? Вся эта житуха в хипанской грязище, покатушки на каком-то мусорном баке с колёсиками, его и в «синей книжке»-то уже не сыщешь, а реально серьёзные башли мимо со свистом, хоть их можно былё не только на себя и детку свою потратить, но и на всех твоих любимых братух и сеструх во хипье, на дурачьё это, кому они б тоже не повредилё?

Подошла официантка с чеком. Оба — Эктор рефлекторно, и Зойд от неожиданности следом — вскочили ей навстречу и столкнулись, а девушка — встревоженно — попятилась, выронила документ, и три стороны его затем гоняли, пока он не спорхнул наконец во вращающийся подносик с приправами, где и упокоился, полупогрузившись в большую взбитую горку майонеза, по краям уже полупрозрачную.

— Чек под ё-маё, — хватило времени отметить Зойду, когда вдруг сразу, мимо уличной двери, явилась конвергенция сирен, целеустремлённых воплей, затем тяжёлые сапоги, все в ногу, затопали в их сторону.

– ¡Madre de Dios![21] — подозрительно запаниковав, вздёрнув тон, Эктор вскочил и побежал к кухне — к счастью, заметил Зойд, оставив на столе двадцатку — но теперь за ним вломился и целый взвод публики, это ещё что, все в одинаковых камуфляжных комбезах и защитных касках с натрафареченным словом НИКОГДА. Двое остались у дверей, ещё двое выдвинулись проверить кегельбан, остальные побежали за Эктором в кухню, где уже творились многие крики и лязги.

Вот меж двух привратных типов вальяжно вошёл чувак в белом лабораторном халате поверх пендлтонской рубашки и джинсов, направился к Зойду, который неискренне просиял:

— Никогда прежде его не видел.

— Зойд Коллес! Здрасьте, вчера вечером поймал вас в новостях, сказочно, не знал, что вы с Эктором знакомы, слушайте, он последнее время сам не свой, записался к нам на лечение, а теперь, если честно…

— Сбежал.

— Со временем догоним. Но если у вас случатся дальнейшие контакты, вы же нам звякнете, хммм?

— Вы кто?

— О. Простите. — Он протянул Зойду карточку, гласившую: «Д-р Деннис Дальши, М.С.О., Д.Ф.Н.[22] / Национальный Институт Кинематографического Образования Граждан и Детоксикации Америки», где-то там к северу от Санта-Барбары, телевизор в перечёркнутом кружке над девизом на латыни «Ех luce ad sanitatem»[23] с напечатанным номером телефона зачёркнутым, а другим вписанном шариковой ручкой. — Это наш местный номер, мы поселились в «Винляндском дворце», пока не поймаем Эктора.

— Ничего себе per diem[24]. Вы, ребята, что ли федералы?

— Вообще-то биссекторальные, частные и публичные, гранты, контракты, по сути, изучаем и лечим Ящикозависимость и прочие нарушения, связанные с видео.

— Место, где Маньящики просыхают? То есть… Эктор… — И Зойд вспомнил, как тот мурлыкал тему Флинтстоунов, чтоб успокоиться, и всех этих его «дружочков», чем, как оба они знали, Шкипер всегда любил звать Гиллигэна, от чего распускались возможности, думать о которых Зойду не хотелось.

Д-р Дальши красноречиво пожал плечами.

— Среди самых неподатливых случаев, что нам всем попадались. Он уже вошёл в литературу. В нашей сфере известен как Братия-Брейдер, из-за его глубокой, хоть и не исключительной привязанности к этому сериалу.

— Ой, ну, там ещё эта Марша, точно, а потом среднюю звали… — пока Зойд не заметил направленный на себя пронизывающий взгляд.

— Быть может, — произнёс д-р Дальши, — вам в любом случае следует нам позвонить.