Писарев

В своих статьях по естествознанию он часто развивал мысль о том, что благоприятные климатические, почвенные и другие природные условия способствуют общественному развитию, и тем самым правильно (хотя и неполно) определял роль географической среды в развитии общества. Возражая, как он выражался, «враждебному мировоззрению» Мальтуса, Писарев утверждал, что и численность населения любой страны всегда способствует разделению труда, обмену услуг, удешевлению предметов и увеличению их практической пользы, а следовательно, и умножению общественного богатства. На основании этого он пришел к выводу, что рост народонаселения «составляет непременное условие всякого прогресса» (8, стр. 524). Полемизируя с Мальтусом, Писарев подчеркивал, что «если бедность существует наравне с многолюдством», с прекрасными природными условиями, с внедрением технических и всяких других усовершенствований, то причину этого надо искать в порабощении труда и в «ненормальной организации» его в земледелии и в фабричном производстве, в полном административном произволе и т. д. Более того, бросая ретроспективный взгляд на историю цивилизации, анализируя многочисленные явления общественной жизни, Писарев в сущности делает вывод о том, что в поступательном развитии человечества от древности до самых новейших цивилизаций важнейшую роль играет материальный фактор. Таким образом, Писарев приходит к двум противоречивым выводам относительно того, какой фактор является показателем прогресса: материальный или идеальный. Но Писарев подразумевает под материальным фактором развитие материального производства, в основе которого лежат две основные потребности человека, «без удовлетворения которых человек не мог бы улучшить свое материальное и интеллектуальное положение». Первую сторону материального производства Писарев усматривает во всестороннем обеспечении естественных потребностей человека в пище, одежде, жилище и т. д., а вторую — в нормализации отношений между людьми. Глубже раскрывая суть первой, Писарев говорил так: «Когда производитель сыт, одет и живет в сухом, теплом и светлом помещении, тогда он работает больше, охотнее и успешнее. Здоровье его улучшается; средняя продолжительность жизни увеличивается, способность размножения становится сильнее, и общество растет и богатеет; вместе с многолюдством является разнообразие занятий, развивающее предприимчивость и изобретательность, движение идей усиливается вместе с обменом продуктов, и общество во всех своих слоях с каждым годом становится богаче, деятельнее и счастливее. То же самое происходит в том случае, когда производитель затрачивает свой излишек на улучшение орудий, потому что за улучшением орудий, конечно, следует приращение продукта, которое ведет за собою новое улучшение и таким образом подает сигнал к постоянно ускоряющемуся движению вперед» (8, стр. 577). Следовательно, Писарев связывает материальный фактор с чисто физиологическими «потребностями человеческого организма», диктуемыми природным инстинктом самосохранения. В этом наиболее ярко проявляется его антропологизм.

В определении же второй стороны производства скрыта догадка Писарева о том, что социальная жизнь обусловливается отношениями между группами людей, складывающимися в процессе трудовой деятельности. Однако определяющим в этих отношениях является, по мнению Писарева, не классовая принадлежность, а опять-таки то, что люди от природы «естественные помощники и союзники». Отношения людей в процессе исторического развития биологизируются. Антропологизм вел Писарева к идеализму.

Интересна в связи с этим трактовка Писаревым проблемы частной собственности. Он утверждал, что «источник и причину всякого зла» в обществе составляет «зловредный элемент присвоения чужого труда», который, возникнув вместе с разделением труда и затем развиваясь дальше, достиг «полного совершенствования». Именно ему обязано «неразумным», «хаотическим состоянием труда» современное общество, которое представляется Писаревым в виде пирамиды. Люди, непосредственно занимающиеся добыванием сырых материалов и их переработкой, расположены на нижних этажах, составляющих основание пирамиды. В верхних этажах располагаются или люди, занятые только в сфере обращения, не дающей приращения общественного продукта, или те, кто занят «очень неголоволомным делом исключительного потребления продуктов». Труд в этом обществе не получает должного вознаграждения. Больше того, вознаграждение и труд обратно пропорциональны друг другу. А это ведет к новому порождению «элемента присвоения чужого труда». Увязывая прогресс с «разумной организацией труда», Писарев делал вывод, что общество заметно продвинется вперед, если «обширнее будут нижние два этажа в сравнении с верхними», ибо силы людей, отвлеченные от материального производства «оказываются потерянными в общей экономии человечества». Разумная организация труда «удесятерит доход» общества, так как она предполагает обязательный труд каждого. Здесь «собственный труд не может быть заменен никаким другим ингредиентом». Далее Писарев утверждает, что если справедливый принцип организации и распределения будет по-прежнему нарушаться, то это приведет к еще большему обнищанию производителей, вызовет «общественные аномалии всякого рода» и последующие «периодические конвульсии общественного организма», по причине которых одни цивилизации «уже погибли», а другим «угрожает гибель». Господство «элемента присвоения» неизбежно приведет к тому, что общество-пирамида «рухнет и превратится в безобразную кучу мусора». Писарев говорил, что причины болезней, от которых гибли цивилизации, очень различны, но существенный и основной характер этих болезней везде и всегда останется неизменным: цивилизации гибли от того, что «плоды их растут и зреют для немногих». Писарев, как видим, пришел к выводу, что причины социального зла лежат в самой основе существующего строя, в экономике. А поэтому утверждение всех формаций, как и «вступление в истинную цивилизацию», неизбежно должно сопровождаться «решительным поворотом в течении общественной и экономической жизни» и изменением отношений собственности. А это, по Писареву, значило основательно «перестроить все здание междучеловеческих отношений».

Итак, основную причину социального зла Писарев видел в наличии частной собственности и эксплуатации. Но вот истоки их он выводит из «совершенно безвредного свойства» человека — его стремления к приобретению, скрытого еще в неразвитом уме дикаря.

Натуралистическое толкование истоков частной собственности вело Писарева к нечеткому определению происхождения классового антагонизма. Писарев приходил к правильному выводу, что в современном обществе «происходит постоянная борьба между перепутанными интересами различных людей, содействующих производству», или, как говорил он, в основе отношений лежит «вековой спор между трудом и капиталом». Сами же отношения он называл искусственными, уродливыми комбинациями «недоверия и антагонизма» между людьми, основанными в конечном итоге на присвоении труда и его продуктов и представляющими «различные проявления рабства».

Данный Писаревым анализ расстановки классовых сил в ходе буржуазных революций в Европе, выделение пролетариата из третьего сословия и т. д. также свидетельствуют о во многом правильном понимании им классовых противоречий. Но, говоря об очевидности классового антагонизма и связывая его с частной собственностью, он в то же время склонен выводить этот антагонизм, как и саму частную собственность, опять-таки из естественных наклонностей и потребностей человека. По его мнению, люди, от природы миролюбивые, в стремлении удовлетворить потребности своего организма нарушили естественное дружелюбие, породили распри, сбились с настоящего пути и мучают друг друга.

Итак, когда Писарев пытался объяснить общественные явления, исходя из просветительства, он шел, несмотря на революционно-демократическое содержание его просветительских взглядов, прямо к идеализму. Когда же он исходил непосредственно из анализа действительности, дававшей богатый материал для смелых и широких обобщений, он часто правильно интерпретировал явления. Но и в этом случае при объяснении ряда общественных явлений, вытекающих из глубинных процессов общественного бытия, Писарев в силу исторической ограниченности его взглядов за исходную позицию брал некую абстрактную человеческую природу. Антропологизм приводил Писарева к половинчатым решениям, утопичным положениям и в конечном итоге к идеализму в понимании истории.

VII. Индустриализм радикала

Убедившись в неотвратимости исторического процесса, Писарев, несмотря на неразвитость капиталистических отношений в середине XIX в. в России, предсказывал неизбежность капитализма и на русской почве. Эту идею Писарев проводил довольно решительно, противопоставляя ее славянофильской теории, доказывавшей, что вследствие якобы заложенных в самих глубинных истоках русской жизни патриархальности, православия, преданности самодержавию процесс исторического развития Русского государства настолько самобытен и оригинален, что исключает всякую возможность одинаковости путей России и капиталистического Запада. Мысль об обязательности капитализма в России и о том, что эпоха капитализма в России должна предшествовать революции, настойчиво проводилась Писаревым также в противоположность Герцену и Чернышевскому. Они выражали надежду, что революция опередит развитие капитализма в России и путь к социализму пройдет через крестьянскую общину, которая и явится основой будущего обновления страны. Писарев же на общину не возлагал никаких надежд. Вопрос для него состоял только в том, какой уклон примет развитие капитализма: останется ли буржуазная Россия земледельческой страной или пойдет по пути промышленного развития, Писарев стоял за индустриализацию. Он доказывал, что только через «индустриализм», через всестороннее развитие экономики можно ликвидировать отсталость России, что такое развитие даст ей возможность достичь уровня стран Запада и сохранить независимость от них. Кроме того, Писарев был убежден, что курс на промышленное развитие страны даст возможность решить вопрос о путях прогресса русского общества, т. е. выйти из социального тупика, выразившегося в противоречии между необходимостью развития страны и невозможностью при данных исторических условиях ее революционного преобразования.

Писарев пришел, как он выражался, к «капитальному заключению», что главной причиной всех бедствий России является почти всеобъемлющая материальная и умственная бедность, органически связанные друг с другом. По его мнению, степень умственной бедности в обществе граничит с круглым невежеством, с полнейшей интеллектуальной нищетой. К тому же в использовании имеющихся знаний наблюдаются недопустимые издержки, а это в свою очередь ведет к материальной бедности, так как процесс производства базируется на рутинной технике из-за недостаточного количества знаний. Но Писарев отмечал, что умственная бедность «не составляет неизлечимой болезни» общества, и предлагал ликвидировать ее путем приложения утилитарного принципа к экономии умственных сил, что должно привести к накоплению «умственного капитала» и, следовательно, к материальному богатству. Для решения этой задачи он предлагал накопленные знания положительных наук использовать исключительно рационально, т. е. внедрять их в производство, прилагая к тем отраслям его, которые приносят обществу «хороший процент» прибыли. И знания, приложенные таким образом к процессу производства, будут способствовать его прогрессу и этим увеличат материальное богатство страны. «Экономия умственных сил, — заключает он, — увеличит наш умственный капитал, а этот увеличенный капитал, приложенный к полезному производству, увеличит количество хлеба, мяса, одежды, обуви, орудий и всех остальных вещественных продуктов труда» (10, стр. 5). Писарев старался всячески пропагандировать мысль о том, что основная задача общества на данном этапе истории состоит в развитии экономики, в улучшении устаревших способов в фабричном, ремесленном и земледельческом производстве через внедрение техники и ликвидацию «губительного разрыва между наукою и физическим трудом». Идея «экономического обновления» и была положена им в основу «теории индустриализма».

Доказывая преимущества промышленно развитых стран, Писарев отмечал, что только в таких странах возможно активное внедрение усовершенствований в технических, химических и всяких других процессах. Вода, ветер, пар и другие стихийные силы природы, приспособленные к нуждам производства на мельнице, в прядильном, ткацком, стеклоделательном и других производствах, должны заменить, а следовательно, и освободить тысячи человеческих рук. Говоря о большой роли «технического перевооружения», Писарев, однако, понимал и противоречивость прогресса при капитализме, где появление новых машин, паровых двигателей, станков несет «свою долю страдания» и не облегчает труда рабочих. Здесь «машины родят пауперизм, т. е. хроническую и неизлечимую бедность», ведут за собой разорение и гибель миллионов кустарей, для которых появление даже простого ткацкого станка равносильно «страшному неурожаю, громадному пожару, наводнению или вообще какому-нибудь жестокому естественному бедствию». Это ведет к «отстранению людей от производственных занятий» с последующим «тягостным застоем» рабочей силы и умножением «индивидуальных страданий». В одних отраслях «работники голодают от недостатка работы», в то время как другие предприятия страдают от недостатка рабочей силы, да и земледелие отнюдь не на таком уровне совершенства, чтобы некуда было приложить избыток рабочих рук. Развивая эту мысль, Писарев заявлял, что если внедрение технических усовершенствований сопровождается непроизводительным использованием сбереженной силы, то причина этого кроется не в самих усовершенствованиях, а в «уродливых условиях» в обществе, так как все нововведения, монополизированные «в пользу немногих», увеличивают неравенство и порабощение. Писарев говорит, что «промышленный прогресс, приводящий в движение сотни колоссальных машин, вовсе не может служить мерилом благосостояния страны и доказательством развитости его жителей», ибо все это становится «монополией» немногих.

Но, подчеркивая, что машины при капитализме не освобождают ручной труд рабочих, а только «закабаляют их в безвыходное рабство», Писарев в то же время проводит мысль, что высшей формой ассоциации является промышленная, потому что в ней дает о себе знать не только первое практическое проявление «разумной организации труда», но и начало осуществления «добровольной ассоциации между работниками». В ней заключены, по его мнению, «верные средства для развития производительности труда», а поэтому именно мастерская, основанная по принципу добровольной ассоциации, «может и должна обновить человечество» в будущем (22, стр. 14). Писарев считал, что только мощная индустрия может создать возможности для подобных объединений и этим обеспечить прогресс. Поэтому страны, «где мануфактурная промышленность доведена до высокой степени совершенства… — говорит он, — можно назвать счастливыми» по сравнению со странами «исключительного земледелия». К последним он относил Турцию и Россию, где низкому уровню развития хозяйства вполне соответствовал нищенский уровень «материального довольства» занятых в нем работников.

Но, отстаивая «индустриализм» и критикуя страны, где земледелие составляет «единственный промысел», Писарев в то же время не отрицал и большой роли земледелия, но не «запущенного и заброшенного», а основанного на данных агрономической науки, т. е. «рационального земледелия».

Лучший вариант экономики общества Писарев видел в органическом совмещении высоко развитой индустрии и возрожденного наукой земледелия. «Земледелие и мануфактурная промышленность, взаимно поддерживающие друг друга, составляют естественные и необходимые занятия народа, стремящегося к благоденствию. Все, что отвлекает народ от этих производительных занятий, — говорил он, — все, что нарушает необходимое равновесие между земледелием и мануфактурами, составляет ошибку и ведет к бедности» (8, стр. 609). Развивая дальше «теорию индустриализма», Писарев подчеркивал, что для нормальной связи между развивающейся промышленностью и сельским хозяйством необходима хорошо развитая торговля. Он отстаивал также необходимость хороших путей сообщения. Дороги, реки, каналы, используемые в общественных интересах, Писарев называл кровеносными сосудами, по которым обращаются питательные соки общественного организма, пробуждающие местную жизнь и содействующие образованию мелких центров. Он отмечал, что улучшение шоссейных дорог, интенсивное внедрение паровой тяги, усовершенствование речного и морского судоходства даст обществу большую пользу, так как любое усовершенствование дорожного дела «клонится к уменьшению… непроизводительной затраты труда» и приведет к экономии человеческих сил, которые раньше тратились «на перемещение». Писарев особенно подчеркивал, что всестороннее усовершенствование путей сообщения наряду с техническим перевооружением промышленности и земледелия не только улучшат материальное благосостояние масс и экономически укрепят Россию, но и составят «первый шаг к освобождению человеческой личности». По его мнению, эпоха «технической изобретательности и предприимчивости» всегда совпадает с пробуждением человеческих достоинств, ибо «человек, начинающий чувствовать себя властелином природы, не может оставаться рабом другого человека» (8, стр. 590).

В ходе разработки «теории индустриализма» Писарев, как это видно, ставит ряд важных социально-экономических вопросов. Патриотические устремления, беспокойство за судьбу своей страны, прозорливое определение перспективы индустриального развития России, понимание не только положительной, но и отрицательной стороны технического прогресса при капитализме, раскрытие его как фактора, обнажающего классовые противоречия и усугубляющего процесс дифференциации, делают честь Писареву как общественному деятелю и публицисту.

Однако в «теории индустриализма» есть и негативная сторона. В ней заметны черты писаревского просветительства и антропологизма. Например, подход Писарева к определяющей роли производственных ассоциаций был односторонним, он видел в этих ассоциациях просто объединение сил в борьбе с природой.

Страстно отстаивая идею необходимости для России «промышленного обновления», Писарев в то же время ошибочно считал, что под влиянием трудового энтузиазма классовые различия будто бы могут стираться и противоречия между классами сглаживаться. Он признает в некоторых статьях возможность сотрудничества между классами на основе дележа прибылей. Так, по его мнению, может происходить, «когда огромный барыш купца разделяется между производителями так, что каждый из них получает небольшой излишек. Этот излишек тратится непременно или на то, что необходимо для личного потребления, или на улучшение орудий производства» (8, стр. 577).

Далее он утверждает, что «дружное соединение человеческих сил» в ходе трудовой деятельности не только «возвысит общее благосостояние производителей и потребителей, но и поднимет их „нравственное состояние“». Подчеркивая преобразующую силу науки, Писарев полагал, что активное внедрение положительных знаний может рабочих сделать «мыслящими работниками», а капиталистов из практических вымогателей превратить в «мыслящих руководителей» производства. В названных фактах проявился, с одной стороны, результат противоречивых посылок социологии Писарева, а с другой — влияние позитивистской теории о возможной «гармонии» интересов капиталиста и рабочего. Все это сделало критику капитализма Писаревым непоследовательной. Но Писарев не был буржуазным идеологом. Промышленно развитое капиталистическое общество не являлось для него тем общественным идеалом, к которому стремилось прогрессивное человечество, он рассматривал его всего лишь как обязательное промежуточное звено, как необходимую общественную ступень, создающую базу для перехода к строю, основанному на «общечеловеческой солидарности». Писарев выступал за индустриализацию и был виднейшим представителем радикальной мысли России, которая «логикой действительности шестидесятых годов толкалась в сторону социализма» (47, стр. 156–157). В решении проблемы «индустриализма» Писарев был вполне оригинален.

VIII. Мыслящие реалисты

Весьма своеобразным является решение Писаревым вопроса о «мыслящих реалистах» — носителях идеи реализма. Он называл реалистами тех, кто на основании критической оценки действительности умеет выработать по-настоящему трезвый взгляд на жизнь и понять «ту неразрывную связь, которая существует между судьбою каждой отдельной личности и общим уровнем человеческого благосостояния». Конечную цель, или «основную задачу», реалистов Писарев видел в последовательном стремлении к социализму. Очередные же задачи, подчиненные в то же время «высшей руководящей идее», он определял как повседневный, будничный труд во имя того, чтобы «накормить и обеспечить всех нуждающихся». Реалист, по Писареву, это тот, кто посвящает себя общеполезному труду во имя торжества «общечеловеческих целей» и, придерживаясь принципа пользы «для себя и для других», умеет основную задачу приспособить к «самому мелкому практическому применению», т. е. реалист, руководствуясь «великой идеей», должен уметь не только вывести из нее «все ее практические последствия», а и осуществить их в «необходимой постепенности, которая естественно вытекает из их сравнительной важности». Отличительной особенностью реалистов Писарев считал то, что они стоят «выше обыкновенных людей своей сознательностью» и могут не только сами дорасти до разумного понимания общественной пользы, но и приобщить к реализму широкие круги. Ум и чувство реалистов не искажены, как утверждает Писарев, «хронической враждой против других людей», с которыми они связаны единством интересов. В основе их морали — принцип «разумного эгоизма», совмещающий в себе уважение их к своей личности и «самую широкую любовь к человечеству». В результате этого понимание ими личной пользы и последовательного стремления к ней не противоречит общественным интересам. Реалисты, или «новые люди», устраивают свою жизнь так, что «их личные интересы ни в чем не противоречат действительным интересам общества», и стараются вообще свою жизнь построить так, чтобы «личное благосостояние не было устроено в ущерб естественным интересам большинства» (16, стр. 81). Характеризуя реалистов, Писарев подчеркивал, что им обрисованы только их «самые общие контуры». В жизни же они выступают в самом разном облике, зависящем от особенностей характеров, индивидуальных черт, привычек, темперамента и т. д.

Как уже было сказано, первое воплощение черт «мыслящих реалистов» Писарев увидел в тургеневском Базарове. Но основой для их более детальной характеристики стало другое произведение. В 1865 г. появляется в печати роман Чернышевского «Что делать?», который Писаревым был встречен с восторгом. В посвященной ему статье «Новый тип» («Мыслящий пролетариат») он оценил роман как произведение в «высшей степени» оригинальное, раскрывающее в художественной форме проблему социального переустройства. Направление романа полностью гармонировало с реалистической программой Писарева. Ему импонировало то, что Чернышевский к настоящему России относится отрицательно, а все его мечты устремлены в будущее, хотя в романе и не было непосредственного призыва к революции. Писареву особенно понравилось то, что автор не только дает общие контуры будущего общества, но и предлагает конкретную программу общеполезной трудовой деятельности, которая на данном историческом этапе «заключает в себе все другие задачи». Писарев считал, что роман «Что делать?» дает наиболее верную и вполне осуществимую программу деятельности. Он полагал, что это произведение Чернышевского созвучно его собственным идеям. И возможно, прав был Павленков, когда высказал мысль о том, что роман «Что делать?» имел непосредственное отношение к Писареву, которого Чернышевский очень уважал. «Лучше всего это проявилось в том, — говорил Павленков, — что на вопрос Писарева „Что делать?“, которым он закончил свою статью „Базаров“, Чернышевский отвечал… целым романом».

Герои Чернышевского представляли собой благодатный материал, который Писарев широко использует в своей концепции «мыслящих реалистов». По его словам, если у Тургенева не хватало сведений для более широкого раскрытия образа Базарова, то у Чернышевского «новый тип вырос и выяснился до той определенности и красоты, до которой он возвышается в великолепных фигурах Лопухова, Кирсанова и Рахметова» (22, стр. 12). В романе Чернышевского выведены и обыкновенные труженики, занимающиеся общеполезным трудом, и будущий вождь, который выполнит свою миссию в период «политического обновления», которое должно прийти на смену томительному «историческому антракту». Писарев подчеркивал, что такие люди, как Рахметов, возвышающиеся над общим уровнем и видящие «всегда одинаково ясно» перспективу и препятствия на пути осуществления своих идей, «необходимы и незаменимы». Это люди-вожди, люди-гиганты, которые в революционную эпоху развертывают «всю сумму своих колоссальных сил; они несут вперед знамя своей эпохи, и уже, конечно, никто не может поднять это знамя так высоко и нести его так долго и так мужественно, так смело и так неутомимо, как те люди, для которых девиз этого знамени давно заменил собою и родных, и друзей, и все личные привязанности, и все личные радости человеческой жизни. В эти минуты Рахметовы выпрямляются во весь рост, и этот колоссальный рост как раз соответствует величию событий» (22, стр. 47).

Как Писарев решал вопрос об источниках рекрутирования «мыслящих реалистов»? Он считал необходимым вначале создать хотя бы небольшой круг реалистов из числа образованных и прогрессивно настроенных представителей «достаточных классов», а затем уже постепенно расширять этот круг и «вербовать агентов найденного разумного учения» за счет «низших классов», которые, испытав на себе все тяготы жизни, активно откликнутся на новые идеи. Доведенные в свою очередь по сознательности до уровня мыслящих реалистов, они должны вести за собою всю остальную массу, создавая таким образом ряды «мыслящего пролетариата». Приближение масс к уровню реалистов представлялось Писареву сложным и длительным процессом и рассматривалось как дело будущего. А пока, по его мнению, реалист должен не тратить свою энергию на бесплодные проповеди, а думать о том, как приобщить к реализму тех, кто уже способен воспринять его идеи. Другими словами, «надо увеличить число мыслящих людей в тех классах общества, которые называются образованными. В этом вся задача, — говорил он. — В этом альфа и омега общественного прогресса. Если вы хотите образовать народ, возвышайте уровень образования в цивилизованном обществе» (16, стр. 130). И далее: «Оживить народный труд, дать ему здоровое и разумное направление, внести в него необходимое разнообразие, увеличить его производительность применением дознанных научных истин — все это дело образованных и достаточных классов общества, и никто, кроме этих классов, не может ни взяться за это дело, ни привести его в исполнение» (16, стр. 131). Это была ставка на интеллигенцию. Массы же временно отводились на второй план в силу их неразвитости и политической незрелости. Разумеется, расчет на солидарность мыслящих представителей интеллигенции вообще, без учета того, интересы каких классов отстаивает та или иная часть интеллигенции, был принципиально неверен. Представления Писарева о роли интеллигенции явно связаны с его идеалистическим пониманием роли идей в общественном развитии. В то же время Писарев не игнорировал роли народных масс. В народе он видел громадную силу, «живое море», «лучшую, значительнейшую и необходимейшую часть всякого человеческого общества» и последовательно проводил мысль о том, что рано или поздно «великий глас народа» оказывается все-таки решающим. Именно массы, по Писареву, определяют «своим громко произнесенным приговором течение исторических событий» (12, стр. 522). Писарев считал, что личность, какими бы достоинствами она ни обладала, какое бы высокое положение в обществе она ни занимала, может только положительно или отрицательно влиять на «общее течение событий» (12, стр. 500), но «ни на одно мгновение» не может изменить или приостановить действия «великих законов», ибо сама находится постоянно в окружении разных обстоятельств, не зависящих от ее воли. Любая великая личность, противопоставившая себя объективной закономерности истории, обязательно понесет, по утверждению Писарева, «неизбежное историческое возмездие». «…Отдельная личность, — продолжает он свою мысль, — какими бы громадными силами она ни была одарена, может сделать какое-нибудь прочное дело только тогда, когда она действует заодно с великими общими причинами, то есть с характером, образом мыслей и насущными потребностями данной нации. Когда она действует наперекор этим общим причинам, то ее дело погибает вместе с нею или даже при ее жизни. Когда же она в своей деятельности сообразуется с духом времени и народа, тогда она делает только то, что сделалось бы непременно и помимо ее воли, что настоятельно требуется обстоятельствами минуты и что… было бы в свое время выполнено так же удовлетворительно какою-нибудь другой личностью, сформировавшейся при тех же влияниях и воодушевленной теми же стремлениями» (12, стр. 322). То, как Писарев решал вопрос о роли личности в истории, показывает, что он не делал ставку исключительно на «мыслящих реалистов», не считал их способными только своими силами перестроить Россию в социально-экономическом отношении. По его мнению, они могут лишь сначала организовать всестороннюю подготовку масс к будущей борьбе, а затем возглавить ее. Ярким подтверждением этой мысли является развитая Писаревым концепция вождей. Создавая ее, Писарев обращается к опыту эпохи 60-х годов, а также рассматривает предшествующие страницы истории России, когда из рядов народа выдвинулись хотя и недостаточно зрелые, но преданные борцы за свободу. О том, что, создавая образ вождя, Писарев использовал исторические сведения о вождях крестьянских восстаний, свидетельствует его высказывание в статье «Генрих Гейне». Он говорит о «титанах любви», обладающих всеми достоинствами и недостатками крестьянских вождей. «Эти люди, — говорит он, — живут и действуют в самом бешеном водовороте человеческих страстей. Они стоят во главе всех великих народных движений, религиозных и социальных. Несмотря ни на какие зловещие уроки прошедшего, несмотря на кровавые поражения и мучительную расплату, люди такого закала из века в век благословляют своих ближних бороться, страдать и умирать за право жить на белом свете, сохраняя в полной неприкосновенности святыню собственного убеждения и величие человеческого достоинства. Гальванизируя и увлекая массу, титан идет впереди всех и с вдохновенною улыбкою на устах первый кладет голову за то великое дело, которое до сих пор еще не выиграло человечество. Титаны этого разбора почти никогда не опираются ни на обширные фактические знания, ни на ясность и твердость логического мышления, ни на житейскую опытность и сообразительность. Их сила заключается только в их необыкновенной чуткости ко всем человеческим страданиям и в слепой стремительности их страстного порыва» (8, стр. 270–271). Восхищаясь мужеством вождей подобного типа, Писарев в то же время противопоставляет им вождей в его понимании. Это «необыкновенные люди», беззаветно преданные народному движению и в то же время освобожденные от стихийности, разумно подходящие к делу. К ним, по его убеждению, должны относиться самые опытные, умные и честные представители общества, «представители разума и правды». Писарев подчеркивал, что «необыкновенные люди» выделяются из общей массы прежде всего своей сознательностью, умением на основании анализа исторической обстановки предугадать направление событий и предвидеть их исход, т. е. уметь додумываться до таких истин, которые еще остаются неизвестными их современникам.

Их основное назначение Писарев видит в том, чтобы, с одной стороны, «добывать новые истины, доводить их до всеобщего сведения, защищать их против старых заблуждений и убеждать людей в необходимости перестраивать жизнь сообразно с новыми истинами», а с другой — разъяснять по возможности «партиям, держащимся одряхлевших общественно-экономических устоев», особенность настоящего положения дел и, доказав необходимость с их стороны «обширных и добровольных уступок тому течению идей, которое называется духом времени», указывать им пути к наиболее мирному выходу из их затруднительного положения (12, стр. 318). Разумеется, рассуждения Писарева о возможности смягчить общественный конфликт при помощи уговоров и апелляций к разуму противников прогресса наивны. Но Писарев отнюдь не считает, что «необыкновенные люди» должны быть принципиальными противниками всякого насилия. По его мнению, подлинные вожди, стремясь избежать бессмысленных жертв и по возможности свести кровопролитие к минимуму, в то же время прибегают к насилию в исключительных случаях, когда оно является совершенно необходимым, т. е. когда дело идет о существенной перемене, разумность и необходимость которой уже «осознается значительной частью заинтересованной нации», но встречает сопротивление со стороны незначительного меньшинства. И когда противоречия противостоящих сторон настолько обостряются, что конфликт становится неминуемым, «необыкновенные люди», предвидя неизбежность острого столкновения, должны менять роль «благоразумных советников» на роль руководителей, «воинов и полководцев». «Они становятся решительно на ту сторону, стремления которой совпадают с истинными выгодами данной нации и всего человечества, они группируют вокруг себя своих единомышленников, они организуют, дисциплинируют и воодушевляют своих будущих сподвижников и затем, смотря по обстоятельствам, выжидают нападения противников или наносят сами первый удар. Когда борьба начата, все внимание необыкновенных людей устремляется на то, чтобы как можно скорее покончить кровопролитие, но, разумеется, покончить так, чтобы вопрос, породивший борьбу, оказался действительно решенным и чтобы условия примирения не заключали в себе двусмысленных комбинаций и уродливых компромиссов, способных при первом удобном случае произвести новое кровопролитие» (12, стр. 318). С выдающимися политическими деятелями из «мыслящих реалистов», или «необыкновенными людьми», Писарев связывал самые сокровенные мечты о будущем. И поскольку такие люди, разливающие вокруг себя «светлые идеи», уже появляются в России, то «светлое будущее, — заключал он, — совсем не так неизмеримо далеко от нас, как мы привыкли думать».

Итак, в развитой Писаревым концепции «мыслящих реалистов» отразились поиски им сил, способных в сложных условиях России 60-х годов подготовить массы, а затем и возглавить их в борьбе за сознательное революционное переустройство существующих общественных основ.

Теория «мыслящих реалистов» столь же противоречива, как и «теория индустриализма» (с которой она тесно связана). Страстно пропагандируя идеи просвещения (а такую пропаганду Ленин считал одной из ценных сторон прогрессивного наследия 60-х годов), высказывая ряд ценных идей о соотношениях стихийности и сознательности, личности и общества, роли вождей и т. д., Писарев в то же время неоднократно сбивается на неклассовый, идеалистический подход к рассматриваемым им общественным явлениям.

IX. Наука для жизни

У исследователей Писарева давно не вызывает сомнений то, что его мировоззрение в целом имеет материалистическую направленность. Известно, что он признавал материальность мира и его несотворимость, вечность, бесконечность и неуничтожимость материи, великое разнообразие форм ее проявления, а также строгую объективную закономерность, лежащую в основе ее развития. Его философские взгляды в этом смысле представляют собой продолжение материалистических традиций русской философии. Однако, как метко выразился Кирпотин, его философский «голос тянул особую ноту» в сложном хоре 60-х годов. Своеобразие философским взглядам Писарева придавал реализм, пронизывающий все его мировоззрение. Реалистический принцип явился основополагающим и в разрешении философских проблем. Как мы уже видели, определяя реализм, Писарев говорил, что одна из сторон его состоит в рассмотрении природы и здесь принимаются в расчет только действительно существующие, реальные, видимые и осязаемые явления и свойства предметов. Социология Писарева показывает, что эта сторона в его воззрениях занимает подчиненное место по отношению ко второй, определяющей взгляды на общество. Это объясняется тем, что он был прежде всего общественным деятелем, публицистом и стремился в первую очередь разрешить насущные общественно-политические проблемы. Его общественные тенденции в философии дают о себе знать постоянно.

Реалистический подход к оценке явлений окружающего мира, стремление к тому, что достоверно, определили склонность Писарева в философии к материализму. Причем тяга Писарева к реальному, очевидному, непосредственно подтверждаемому, его ненависть к схоластическим абстракциям направили его именно к естественнонаучному материализму, который использовал новейшие выводы науки и звучал как вызов туманной схоластике и теологии. В естественнонаучном материализме Писарев видел «свежий и современный взгляд на философию» и находил в нем обоснование своих убеждений. Больше того, он утверждал, что отрицательное отношение ко всякого рода мистицизму, идеализму и тяга к материализму являются общей характерной чертой нового поколения России, живущего в эпоху активного развития естествознания. Интересы всех прикованы к миру реальности, «фраза нас не отуманит, и в самом блестящем и стройном создании фантазии мы подметим слабость основания и произвольность выводов. Фанатическое увлечение идеей и принципом вообще, сколько мне кажется, — говорил он, — не в характере русского народа. Здравый смысл и значительная доля юмора и скептицизма Составляют… самое заметное свойство чисто русского ума… На этом основании мне кажется, ни одна философия в мире не привьется к русскому уму так прочно и так легко, как современный здоровый и свежий материализм» (7, стр. 356). С увлечением естественными науками был связан и интерес Писарева к представителям немецкого вульгарного материализма Фогту, Молешотту и Бюхнеру, взгляды которых в 60-е годы проникли и в Россию. Интерес Писарева как определившегося реалиста-радикала к немецким материалистам был вполне естествен, ибо Фогт, Молешотт и Бюхнер в середине XIX в. многими в Европе и России воспринимались как распространители материализма, хотя на самом деле их взгляды были упрощением материализма.

Писарев ценил их прежде всего как ученых и популяризаторов естественнонаучных знаний. Кроме того, ему импонировала направленность их учений против идеализма и религии. Их этические доктрины, противостоящие старой морали, основанной на идеях «свободной воли», «вечной силы», теории «врожденных идей», а также их утверждения, что религия ослабляет нравственность и идет «рука об руку с безнравственностью», были созвучны взглядам Писарева. Его внимание привлекал их материалистический подход к объяснению мира, их атеизм, выразившийся в отрицании бессмертия души, в сведении на нет идеи бога и гимне человеку как высшему произведению природы, и, наконец, их вера в силу разума, пробуждаемого естествознанием. Фогта, Молешотта и Бюхнера, у которых, по мнению Писарева, хотя и было еще много ошибочного и нерешенного, он называл своего рода реалистами и противопоставлял их тем ученым, которые «старались выдумать из себя мир». Больше того, Писаревым, как и многими другими в 60-е годы, немецкие естествоиспытатели воспринимались не только как первооткрыватели в области естественных наук и систематизаторы последних экспериментальных данных, но и как «апостолы революционной науки», а их взгляды приравнивались к фейербаховским, что, конечно, было неверно. Писарев считал, что труды немецких естествоиспытателей будут способствовать освобождению широких масс от религиозных предрассудков. Не случайно труды Фогта, Молешотта и Бюхнера были запрещены в России. «Сила и материя» Бюхнера тайно издавалась наряду с произведениями запрещенного в России Герцена и Фейербаха в литографированном издании в Москве, Петербурге, Казани, а затем, как «запретный плод», распространялась по другим городам. А «запрещенный плод, — говорил Писарев, — всегда привлекателен», хотя иметь его было небезопасно. В материалах М. Лемке по делу «Карманной типографии» указывается, что Писарева привлекали к ответственности не только за статью против Шедо-Ферроти, но и за хранение сочинений Бюхнера, «считавшихся безусловно запрещенными». Заинтересованность Писарева немецкими материалистами была, следовательно, данью времени. Но необходимо отметить, что увлечение идеями вульгарных материалистов было наиболее характерным для начального периода деятельности Писарева. Он вскоре заметил ошибочность их философских обобщений. Впоследствии даже учение Бюхнера, которого Писарев ставил значительно выше Фогта и Молешотта, он называл «простым» материализмом и считал вполне закономерным и оправданным то «глубокое равнодушие», которое проявили исследователи к их философским выводам. Правда, их опыты и наблюдения в области физиологии человека и впоследствии использовались им как наглядноиллюстрационный материал.

Говоря о критическом восприятии Писаревым взглядов Фогта, Молешотта и Бюхнера, следует однако отметить, что все-таки они оказали на него и определенное отрицательное влияние. Писарев порой вслед за ними впадал в явные вульгаризмы. Например, следуя за Молешоттом, он говорил, что состав крови зависит от качества пищи, а мозг из крови берет необходимое количество фосфора и таким образом «работа мысли идет полным шагом, возникают философские системы и художественные произведения, слагаются социальные теории и практические усовершенствования…» А на основании сказанного Писарев делает вывод, явно созвучный с положениями вульгарного материализма: «Разнообразие пищи, ведущее за собой разнообразие составных частей крови, служит основанием разносторонности ума и гармонического равновесия между разнообразными силами и стремлениями характера». «Нет сомнения в том, — продолжает он, — что и процесс мысли, и весь так называемый нравственный характер в значительной степени зависят от скорости кровообращения» (7, стр. 317). Встречаются у Писарева положения, где он ставит в зависимость от пищи и общественные явления (промежуточным звеном оказывается при этом состояние психики индивидов). Правда, высказывания Писарева относительно влияния пищи на психические процессы человека были продиктованы желанием развеять тот мистический туман, каким окружали идеалисты процесс мышления, обнажить связь материи и сознания, основанную на примате материального над идеальным, доказать, что сознание — «продукт природы», а не бога. Кроме того, он хотел научно обосновать необходимость улучшить положение трудящегося большинства. Пролетарий, работающий с утра до вечера, изнемогающий под тяжестью труда, нуждается в хорошем питании и отдыхе, считал Писарев, а на самом деле ему приходится жить в крайней нужде. В результате его ожидают преждевременная дряхлость, частые болезни, безотрадная жизнь и ранняя смерть. Писарев не забывает в то же время намекнуть, что против существующего положения дел необходимо протестовать, так как если в обществе «изнутри или снаружи не может быть противопоставлено достаточное сопротивление» такому положению дел, то окажется невозможен прогресс.

Идейная направленность статей Писарева, излагавших учение немецких материалистов, весьма точно была определена цензурой. В этих статьях, писал один из цензоров, «ясно проявляется материалистическое направление. Описывая физиологические отправления в животном организме по исследованиям Фогта и Молешотта, автор вдается в крайние выводы из этих учений; отрицает духовную природу человека и бессмертие духа… осмеивает всякое стремление к познанию конечных целей природы и человека… с пренебрежением относится ко всем миросозерцаниям, не исключая и миросозерцания христианского» (44, стр. 150).

В целом, суммируя отношение Писарева к материализму Фогта, Бюхнера, Молешотта, следует сказать, что он сознавал их ограниченность и ценил в них превыше всего не созидателей нового философского направления, а разрушителей, отрицателей, считая, что приводимые ими естественнонаучные факты, порой кажущиеся частными, подрывали и опрокидывали, казалось бы, нерушимые спекулятивные системы. «Эти ничтожные мелочи, — развивает он свою мысль, — уже теперь повернули вверх дном колоссальные теории мировых мыслителей и целых народов; эти ничтожные мелочи уже теперь разбили оковы человеческой мысли. Дело разрушения сделано; дело созидания будет впереди и займет собою не одно поколение» (13, стр. 282).

Преклонение Писарева перед естествознанием, как перед комплексом положительных знаний, который не только даст человеку власть над природой, но и явится действенным средством в преобразовании общества, заинтересованность прикладной стороной естественных наук определили его интерес к позитивизму, который тоже оказал определенное влияние на формирование его философских взглядов.

Широкая активизация идей Конта, Милля, Спенсера в России в 60-е годы совпала с дискредитацией идеалистических философских систем и распространением естественнонаучного материализма. Позитивизм, в котором сочетались завуалированный идеализм и агностицизм, был в сущности реакцией на французский материализм XVIII в. Но он имел ряд признаков, делавших его внешне похожим на материализм. Материализм, как бы возрожденный к жизни после засилья идеализма, тянулся в своих обоснованиях к естественным наукам. Позитивизм с его расположением к положительному знанию и отрицательным отношением к гегельянству тоже в значительной мере опирался на данные естествознания. Таким образом, казалось, что каждое из этих направлений одинаково смотрело на окружающее «глазами естественных наук», в них искало последний критерий знания, основу и метод для философии. В тот период, как сообщают современники, было очень трудно провести «точную грань» между этими двумя направлениями. А поэтому и понятно, что многие из тех, кто в 60-е годы тянулся к естествознанию, невольно заражался духом позитивизма. Понятия «наука», «научность», «позитивизм» отождествлялись. К тому же широкая эрудиция позитивистов, обширность их знаний, искренняя ненависть к предрассудкам, подчеркнутый культ положительных наук и особенно стремление к их реализации и демократизации соответствовали «практически-революционному настроению» эпохи и не могли не привлечь внимания истинных сторонников просветительства, естествоиспытателей, представителей передовой общественности.

Все это, вместе взятое, говорит о том, что успех позитивизма на русской почве в рассматриваемый период был явлением вполне естественным и закономерным. Эту мысль хорошо выразил Овсянико-Куликовский: «Переход от идеалистической метафизики к материализму и позитивному был неизбежен и вовсе не труден. Мы должны были сделать этот шаг, как сделала это в свое время мыслящая Европа. Левое гегельянство и Фейербах, потом Фогт и Молешотт, несколько позже О. Конт — как „властители дум“ мыслящих поколений у нас — овладели нами с историческою и, пожалуй, даже с логическою необходимостью… Движение философской мысли в этом направлении было, разумеется, тесно связано с растущим интересом к положительной науке вообще, к естествознанию в частности» (81, стр. 373–374). В 60-е годы в России многие увлекались позитивизмом. Но влияние его на различные слои общественности было различным. Либералы принимали учение позитивистов целиком. Принципиально иначе, критически относились к нему такие видные русские естествоиспытатели, как Бекетов, Сеченов, Тимирязев и другие, а также представители революционной демократии Белинский, Герцен, Огарев и Чернышевский.

Хотя определенное влияние идей позитивизма на Писарева очевидно, но это отнюдь не значит, как утверждают некоторые буржуазные исследователи, что он заимствовал свое учение у Конта, Спенсера, Бокля и Милля. Как представитель «левого крыла» революционной демократии, Писарев не мог быть сторонником чуждого ему по классовому содержанию мировоззрения позитивистов. Их социология в основе своей была враждебна тому направлению, к которому он принадлежал. Философская позиция позитивизма также в принципе была неприемлемой для него: нейтралитета в науке (и философии) Писарев не признавал, считая, что каждый ученый, мнящий себя вне всякой политической принадлежности, подсознательно принимает ту или иную идеологию. Писарева привлекало в учении позитивистов то, что они с непоколебимой логикой и «почти математической точностью» доказали наличие великой, преобразующей силы, заложенной в положительных науках, прогресс которых даст миру «еще много решительных побед». Это гармонировало с реализмом Писарева, и он порой вполне сознательно обращался к некоторым прогрессивным идеям позитивистов. Их идеи относительно реального образования, эмансипации женщин, соотношения эгоизма и альтруизма и некоторые другие Писарев находил интересными, перекликающимися с его собственными взглядами и использовал их после творческой переработки. Реакционные же идеи позитивизма он отрицал как «возмутительные нелепости».

Реалистическая направленность мировоззрения Писарева обусловила его отрицательное отношение к идеализму.

В идеализме он видел воззрение, не только отрицавшее объективную реальность, но и полностью основанное на хитросплетенном умозрении, «сухом словопрении», которое «совсем отрешено от почвы, лишено плоти и крови, доведено до игры слов». По мнению Писарева, идеалистические системы, исходящие из абстракций, есть не что иное, как «олицетворение отвлеченных понятий», а «это в сущности те же боги, полинявшие от времени и от житейских превратностей». С точки зрения общественного деятеля-реалиста, такой философией, лишенной всего земного, чувственного, гуманного, могут заниматься исключительно праздные люди, которых «не помяла железная рука вседневной заботы и которым приятно носиться в отвлеченных пространствах вместо того, чтобы смотреть на горе окружающих людей и помогать им делом и советом». Писарев утверждал, что «самый необузданный идеализм» происходил от того, что «элемент фантазии получал слишком много простора» и разыгрывался в области мысли, в сфере научного исследования. Он поэтому призывает «ополчиться всеми силами» против чуждого жизни умозрения, вызывающего интерес только «ненормально развитого, очень незначительного меньшинства», тех, которые по односторонности и уродливости развития своего ума «на всю жизнь погружаются в отвлеченность, ворочают формы, лишенные содержания, и умышленно отворачиваются от привлекательной пестроты живых явлений, от практической деятельности других людей, от интересов своей страны, от радостей и страданий окружающего мира» (19, стр. 127). Исходя из этого, Писарев настаивал на необходимости разбить заколдованный круг лабиринта «слов и отвлеченностей», «символической загадочности», выйти за пределы абстрактного умозрения и следующих из него произвольных выводов, решительно отвергнуть даже самые стройные умозрительные системы тех философов, которые объясняют все «видимые явления какой-то туманной кабалистикой, в которой терялся сам ее изобретатель и которая во всяком случае была еще непонятнее и запутаннее, чем сами объясняемые явления» (11, стр. 578–579). Он требует сосредоточить внимание на реальном мире.

Вследствие отрицательного отношения к идеализму вообще Писарев зачастую, не вникая глубоко в специфику тех или иных идеалистических систем, не давая им детального анализа, сходу отбрасывает их. Именно так он подходит к оценке философского наследия Платона, которого многие, по его мнению, вопреки здравому смыслу продолжают «возносить и почитать святынею», хотя для современного поколения с характерным ему реалистическим подходом к окружающему чужды и непонятны его взгляды. Непригодность философии Платона Писарев видит в том, что в основе его учения лежит стремление к какому-то призрачному идеалу, к абсолютизированию отвлеченностей и вычурным построениям, представляющим всего лишь плод «пылкой фантазии». Именно поэтому Писарев был склонен относить платонизм скорее к религии, нежели к философии. Вскрывая причины заблуждений Платона, он отмечал, что они ведут свое начало от преднамеренного и «сознательного презрения к свидетельствам опыта, от… стремления вынести истину из глубины творческого духа», а не из реальной действительности (19, стр. 91).

С таких же позиций Писарев подошел и к идеалистической системе Гегеля. Не заметив содержащейся в гегелевском учении диалектики, Писарев сосредоточил внимание на критике идеалистической системы Гегеля с характерной для нее узостью и консервативностью политических выводов. Он считал, что учение Гегеля — это философия прошлого, что она совершенно непригодна для новой эпохи, и тут же добавлял, что Гегель с его динамичным умом «не был бы гегельянцем» и построил бы свою систему совсем по-другому, если бы жил в 60-е годы, годы «живых идей и интересов». Определив гегелевскую философию как «штуку хитрую», т. е. трудную для понимания, а также совершенно бесполезную, ни в коей мере не содействующую «развитию и изменению бытовых и жизненных отношений», он отверг ее.

Выступление Писарева против идеализма в значительной мере определялось политическим содержанием этого направления, противоречащего основной линии его мировоззрения. Он считал, что идеализму в философии сопутствует обычно аристократизм в социологии, что особенно ярко проявилось у Платона, которому демократическая форма была «противна». Именно поэтому Писарев видел в идеализме стремление «примирить с нелепостями жизни», идейное оправдание угнетения и насилия и считал, что «только такое воззрение… может оправдывать порабощение личности». На основании этого Писарев не считал возможным относиться «с почтительной и бесстрастной вежливостью» к этическим и политическим убеждениям идеалистов.

Внимание Писарева как реалиста привлекали те философские системы прошлого, которые объясняли все происходящее в мироздании действием механических, физических и других сил, которые можно наблюдать и проверить. Его интересовали теории, близкие ему по духу отрицания, тяготевшие к миру действительности, понятные в силу их простоты и реальности. Этим объясняется его расположение к философам-материалистам древности, которые «с первого шага отодвинули весь Олимп и на место живых человекообразных богов поставили неодушевленные стихии и слепые силы природы». Он приветствовал, например, философию Эпикура, которая признает «свидетельства наших чувств за единственный достойный источник знания» и настойчиво проводит мысль о том, что все во Вселенной происходит «само собою, по внутренней необходимости, без вмешательства богов и высших бестелесых существ… что ничто в мире не уничтожается и не возникает из ничего…» (8, стр. 96).

Писарев обычно старался держаться в стороне от полемики по частным, специальным философским вопросам. В борьбу на философском поприще он вступал только в случае суровой необходимости, когда этого требовали интересы политической борьбы, когда надо было отстоять идейные позиции своего направления, вскрывая за туманными порою философскими рассуждениями вполне реальные интересы противной стороны. В этом случае Писарев выражал желание воспользоваться и «диалектикой»[2] как орудием политической борьбы. Но если «диалектика» отрывается от действительности, от злободневных вопросов времени и уходит исключительно «в область слов» или если разногласия по принципиальным вопросам слишком значительны и полемика не обещает привести ни к какому «осязательно-практическому жизненному результату», то он просто отворачивался от своих оппонентов, обходит их пренебрежительным молчанием. «…Кто не сходится с нами в основании, — говорил он, — с тем мы считаем всякий спор совершенно бесполезным…» (19, стр. 112).

Писарев был убежден, что заниматься словесными перепалками в сфере отвлеченной мысли — значит пойти на поводу у противников, «углубиться в самих себя, заняться диалектическими выкладками, воскресить покойный гегелизм и зарыться по уши в какую-нибудь отвлеченную систему». А пойти на это, «когда вокруг кишит живая жизнь», он, как реалист, считал преступным. Но если уж Писарев принимал вызов, то не давал увлечь себя в туманные дебри замысловатой фразеологии идеалистической философии. Он сразу старался перейти на понятный всем язык жизни и предупреждал, что он будет настойчиво бороться за свои принципы, но «предметом этой борьбы будет действительная почва, а не отвлеченная, схоластическая теория» (19, стр. 109). В одном из писем, присланных из тюрьмы Благосветлову, Писарев сообщал, например, что намерен выступить со статьей о произвольном зарождении против «пакостных интриг парижских академиков», но дать им отпор «не со специально научной, и даже не с философской, а с общественной точки зрения» (23, стр. 363).

Исходя из своих реалистических принципов и отводя ведущую роль наглядному, непосредственно воспринимаемому, основанному на свидетельствах чувств, Писарев в теории познания склонен был отдавать предпочтение материалистическому сенсуализму. Он утверждал, что «невозможность очевидного проявления исключает действительность существования» (19, стр. 123). Желание сосредоточить внимание на мире действительности и отбросить замысловатые идеалистические построения, опровергая их логикой фактов и силой жизни, привело Писарева к преклонению перед экспериментом, в котором он видел настойчивое, безбоязненное искание истины, точное и беспристрастное исследование, повергающее в прах обманы идеализма. Умозрительным теориям Писарев предпочитал «живые факты», которые обращают внимание человека на трезвую правду жизни, освобождая его разум от оков рутинного фразерства и способствуя формированию позитивного научного миропонимания. Отдавая предпочтение индуктивному методу, он впадал порой в упрощенный эмпиризм, подчеркивая, что именно опыт, экспериментальные данные являются «великим орудием» в достижении истины. «Кто сам наблюдает, тот и знает», — утверждал Писарев. Это он объясняет не только тем, что «опыт бьет в глаза и насильственно втирается в сознание», а и тем, что ничто так не прочно, как «твердая почва положительных фактов». К тому же один и тот же факт можно толковать по-разному в зависимости от уровня развития науки. Интерпретация меняется, «слова и иллюзии гибнут — факты остаются». Следовательно, факт «сам по себе» важнее его теоретического истолкования. Такое резкое подчеркивание Писаревым значения факта объясняется не только стремлением опровергнуть спекулятивные системы, опирающиеся на авторитет положений, не допускающих проверки опытом, но и отчасти влиянием «вульгарного» материализма и позитивизма. Однако в целом Писарев отнюдь не исходит из позиций сторонников «ползучего» эмпиризма. «Что можно рассмотреть микроскопом и разложить химическим анализом, то рассматривается и разлагается; что недоступно непосредственному исследованию, — говорил он, — то наблюдается через сближение фактов подобно тому, как в алгебраических уравнениях неизвестная величина определяется по известным» (7, стр. 281). В статье «Льюис и Гексли» он прямо говорил о необходимости «вырабатывать индуктивный и дедуктивный метод» для более глубокого изучения явлений природы. Да и очевидность Писарев называл «единственным ручательством действительности» только в том случае, когда речь шла о сугубо философской области, где он хотел резко противопоставить взглядам противника преимущество реального мышления.

Полемизируя с Лавровым, он говорил: «Я все основываю на непосредственном чувстве; Лавров строит все на размышлении и на системе; я требую от философии осязательных результатов; Лавров довольствуется бесцельным движением мысли в сфере формальной логики. Я считаю очевидность полнейшим и единственным ручательством действительности; Лавров придает важное значение диалектическим доказательствам, спрашивает о сущности вещей и говорит… что она существует как-то независимо от явления» (13, стр. 368–369).

Причина некоторой недооценки Писаревым теоретического мышления была исторически обусловлена, она являлась реакцией его на натурфилософию с ее поспешным стремлением к «конечным выводам» об основных началах бытия и конечной цели природы и активным оперированием смутным понятием «жизненной силы», применяемым обычно там, где кончалось исследование и где надо было сказать «не знаю». Это приводило к вымыслу в теоретических обоснованиях и породило самые невероятные представления об окружающем.

Отвергая метафизические, ультраотвлеченные теории, связанные узами родства с теологией, Писарев не был противником теории вообще. Высоко ценя разум, веря в его необъятные возможности, он понимал роль теоретического мышления в процессе познания и выступал за объединение опытного эмпирического познания с абстрактным мышлением. Писарев высказывался против тех представителей науки, которые могут проводить сложнейшие эксперименты, но не способны глубоко осмыслить уже имеющийся набор фактов, в то время как ученые, умеющие улавливать закономерности и связи наблюдаемых явлений, «вырывают у природы одну тайну за другой… прокладывают человеческой мысли новые дороги». Процесс познания представлялся ему не триумфальным шествием критической мысли над поверженным умозрением, а долгой и упорной борьбой, наиболее действенным орудием которой должна быть логика фактов. Он говорил, что маги искали таких заклинаний, посредством которых можно было бы держать силы природы в повиновении. Они инстинктивно чувствовали силу человека и правильно видели ее в разуме. Но они «одним прыжком хотели вскочить на ту лестницу, по которой приходится идти медленно, отдыхая на каждой ступеньке и тщательно ощупывая следующие ступеньки, чтобы не оступиться и не полететь вниз». Маги хотели отгадать и одним «магическим словом или обрядом» достигнуть того, что наука достигает «путем долговременных и бесчисленных опытов» (7, стр. 319).

Развивая дальше мысль о познании, Писарев говорил, что добытые экспериментальным путем опыты и наблюдения никогда не противоречат друг другу, но «часто лежат особняком». Обнаружить их взаимосвязь можно только логикой суждений. Но в этом случае «ретивое воображение» теоретика не должно забегать «вперед фактов», стремиться к преждевременному их систематизированию и построению «скороспелых теорий», а должно строго идти «от факта к факту». Только таким путем можно достичь истины. Отстаивая необходимость рационального этапа в процессе познания, он говорил, что поскольку процесс познания предмета или явления требует рассмотрения его «с разных сторон», то необходимо признать одинаково важным как «непосредственное чувство», так и «официальное впечатление», полученное в результате исследования. Таким образом, дедукцию, как таковую, Писарев не отрицал, но считал в отрыве от индукции неполной, однобокой. Критикуя Платона, он утверждал, что математика у него, как и юриспруденция, «упражняют ум только в дедуктивном способе мышления. В наше время такая односторонность умственного развития тем более неуместна, что почти все великие открытия, составляющие гордость и силу новой европейской науки, добыты путем индукции» (11, стр. 577). И самое главное, дедукция из-за своей односторонности имеет тенденцию к отрыву от жизни, к разобщению с «тем умственным движением, в котором заключается существенный смысл нашего времени», и может в конечном итоге стать слепым орудием страстей и интересов, «находящихся в совершенном разладе с общим делом человечества» (11, стр. 577).

Писарев понимал необходимость абстрагирования для углубления процесса познания. Развивая эту мысль, он говорил: «…изучаемое… явление подвергается влиянию нескольких сил, действующих по различным направлениям. Естествоиспытатель устраняет все посторонние влияния и наблюдает явление в его непосредственной чистоте; потом он дает в своем опыте место одному из действовавших прежде влияний и замечает видоизменения, совершающиеся в предмете исследования; затем изучаются поодиночке второе, третье влияние и так далее, до последнего; таким образом получается наконец общий вывод…» (8, стр. 501).

Писарев утверждал также, что именно приложением логики к имеющимся фактическим данным можно объяснить не только «от века существующую связь причин и следствий», но и выявить другие связи и отношения в природе и обществе. Так, случайность Писарев рассматривает как единичное проявление одного из «незыблемых естественных законов». Но раскрыть эту взаимосвязь можно опять-таки лишь путем сложных опосредовании, путем суждений и умозаключений. Эту мысль Писарев поясняет на примере научных открытий, которые он рассматривает как закономерную «встречу между вечным явлением и вечным умом человечества». Разум человека приходит к открытию не вдруг, а при посредстве сложной системы логических доказательств.

Подходя к познанию как к восхождению от простого к сложному, Писарев говорил, что разум человека всегда начинает свою деятельность с самых простых процессов и только потом переходит к более сложным процессам, рассматривает и обсуждает явление со всех сторон, а затем уже приходит к «общему выводу». Его высказывание о том, что «верность и разумность… миросозерцания увеличивается или тогда, когда нарастает запас фактов, или тогда, когда совершенствуются логические приемы», говорит о том, что он высоко ценил не только эмпирию, но и теоретическое мышление. Однако Писарев подчеркивает, что приговор теоретического мышления только тогда может быть признан ценным, когда будет объяснять фактические данные «совершенно удовлетворительно без малейшего насилия». Умозрительная философия, как он отмечал, «должна слиться с опытом и из него черпать свои силы» и активно содействовать «развитию и изменению бытовых форм и жизненных отношений». Возможность абстракций Писарев признает только в том случае, если окончательно отброшен мир потусторонних идей и имеется в виду только мир реальности. А «когда соблюдены эти два условия — один мир и одни чувства, тогда, — говорит он, — общеобязательная правда и общая логика становятся не только возможными, но даже и неизбежными» (11, стр. 179).

Свое понимание относительности знаний на каждом этапе исторического развития Писарев высказывает, определяя роль в познании теории-гипотезы, которая активизирует процесс познания и дает стимул к дальнейшим научным изысканиям. «Каждое явление природы само по себе так сложно, — отмечал он, — что мы никак не можем охватить его разом со всех сторон; когда мы приступаем к явлению без всякой теории, то мы решительно не знаем, на какую сторону явления следует смотреть. Явление мозолит нам глаза и все-таки не пробуждает в нашем уме никакой определенной мысли. Если же у нас составлена какая-нибудь фантастическая теория, то явление прежде всего разрушает ее и вслед за тем заставляет нас построить немедленно новую теорию, которая при вторичном наблюдении, по всей вероятности, также развалится и заменится третьей теорией, такой же непрочной, как и обе первые… Убеждаясь в несостоятельности наших догадок, мы каждый раз узнаем новые признаки, которые без этих догадок остались бы нам неизвестными» (11, стр. 324–325). Писарев считал, что понимание явления изменяется и углубляется, если «возникает более рациональная гипотеза». Развивая эту мысль, он правильно подметил, что только благодаря способности человека к фантазии и был сделан в сознании «тот первый необходимый толчок, без которого летаргический сон человеческой мысли навсегда остался бы ненарушенным».

Интересен подход Писарева к определению роли мечты — мечты здоровой и мечты-утопии. Писарев подчеркивал, что когда человек в научной и общественной жизни, обгоняя естественный ход событий, мечтой устремляется в будущее, он тем самым стимулирует свою деятельность, повышает свою активность во имя реализации поставленных задач. Мечта, сообразующаяся с жизнью и имеющая под собой реальную почву, «вреда не приносит, — говорит он, — она может даже поддерживать энергию трудящегося человека». Утопия же, бесплодная «маниловская мечта», вредна, ибо разбитые мечты порождают развнодушие и скепсис. Мысль Писарева о полезной мечте как стимуле к работе была использована В. И. Лениным, подчеркивавшим, что не только можно, но и нужно мечтать, если мечты реальны, жизненны, вдохновляющи (см. 6, стр. 172).

Процесс познания, по Писареву, состоит из «крупинок ежедневного опыта» многих поколений, а конечную цель его Писарев видел в достижении истины, даже если она окажется не только неутешительной, но и приведет исследователя «в смущение и ужас». Зато истина может разбить множество фантазий, рассеять массу заблуждений и раскрыть перед человеком тайны безграничной Вселенной. Писарев отмечал, что накопленные человечеством знания не стоят на месте, а «растут, совершенствуются по мере того, как накопляются фактические подробности и улучшаются орудия наблюдения». Многие научные проблемы решаются, «множество стоит на очереди», а еще большее количество их «еще не поставлено, потому что к ним и подойти невозможно при теперешних средствах науки», — говорил он. И хотя «полное знание природы, полное могущество над нею… лежит еще далеко впереди нас, но это вовсе не доказывает того, — отмечал Писарев, — чтобы знание наше имело перед собой неодолимые преграды и чтобы в природе заключались такие тайны, которые навсегда останутся недоступными пытливому уму человека» (8, стр. 547). Но в проведении этой мысли Писарев не был последователен. Недостаточно ясное понимание соотношения абсолютной и относительной истин, осознание ограниченных возможностей тогдашней науки вели его порой к нечеткости выводов в этом вопросе. Так, вслед за Контом Писарев утверждал, что, поскольку жизнь человека коротка и «круг его зрения ограничен по своему пространству», в данных исторических условиях и при данном уровне развития науки возможно «изучать с успехом только связь и соотношения между видимыми явлениями, а не причину и сущность» их. А следовательно, способность человека «объяснять явление природы имеет определенные границы, через которые его уму никогда не удастся перешагнуть» (11, стр. 316).

Для определения философской позиции Писарева важно выяснить его отношение к диалектике. Многие исследователи утверждали, что Писарев был материалистом-метафизиком и сторонником механицизма. Примером законченной концепции механистического материализма представлялось понимание Писаревым закона сохранения и превращения энергии, который он считал «важнейшим мировым законом, и одним из краеугольных камней рационального миросозерцания». Этот закон, называемый им «законом сохранения и неразрушимости силы», в его интерпретации звучал так: «…ни в каком случае никакая сила не уничтожается и не возникает вновь. Перед нашими глазами совершается постоянно переход силы из одной формы в другую; как ни одна частица материи не пропадает и не уничтожается, а только видоизменяется, так точно ни одна частица какой бы то ни было силы не утрачивается, а только принимает иногда такую форму, которая скрывает ее от нашего наблюдения» (8, стр. 350).

В качестве важнейшего аргумента при характеристике Писарева как метафизика выставлялось его якобы категорическое отрицание скачков и явное преклонение перед эволюцией. Это утверждение представляется односторонним и вызывает у некоторых наших исследователей возражение.

Действительно, у Писарева есть высказывания о том, что одно предположение о возможности скачков опровергнет эволюционную теорию. Он признавал возможность в природе самых разнообразных переходов и превращений, но отрицал их внезапность. Однако если подойти к этим высказываниям с точки зрения теории реализма в целом, то оказывается, что здесь у Писарева проявляется стремление резко противопоставить научное объяснение развития животного и растительного мира теории «катаклизмов», причина которых возводилась к всевышнему. Он не только настойчиво проводил мысль о том, что в природе не может произойти «необъяснимым путем мгновенных возникновений, исчезновений и превращений» и что «разрушить произвольным вмешательством всю органическую жизнь на земном шаре невозможно», но и готов был вместе со своими соратниками, как вспоминает Степняк-Кравчинский, идти на пытки, чтобы доказать, что «Дарвин был прав, а Кювье ошибался». Следовательно, отрицая скачки, Писарев имел в виду то, что природа исключает беспричинные, сверхъестественные, буквально «мгновенные перемены» или катастрофы, выходящие за рамки естественной закономерности. А скачки как перерывы постепенности, имеющие свои истоки в предшествующем скрытом накоплении причин, Писарев признавал. Особенно ярким является его высказывание о возможности скачков в обществе. «Бывают в жизни минуты, — говорил он, — в которых достаточно одного случайного события, чтобы перевернуть целый образ мыслей, вырабатывавшийся в течение нескольких лет… Перевороты эти подготовляются долгим рядом мыслей и чувств, но совершаются внезапно…» (7, стр. 80, 81).

Сама «теория реализма» в общественнополитическим плане, рассчитанная на длительный промежуток постепенного и всестороннего преобразования общества, с тем чтобы подвести его к революции как конечному пункту разрешения всех противоречий старого мира и переходу к новому порядку вещей, есть не что иное, как признание качественного скачка, подготовляемого в течение долгого времени.

Был ли Писарев сторонником механицизма? Важно рассмотреть в данной связи то, как понимал Писарев движение. Движение во Вселенной, или «жизнь природы», он считал «вечным круговращением, не останавливающимся ни на одну миллионную долю секунды», круговращением, в которое вовлечены атмосфера, вода, минеральные частицы и все организмы от инфузории и плесени до человека. Но этот круговорот не понимался им упрощенно, как чисто механическое перемещение. Он отмечал, что природа всегда содержит в себе «способность к бесконечному разнообразию видоизменений и комбинаций», к которым относится не только «низший вид материи, состоящий в сырых продуктах почвы», но и «высший вид материи, заключающийся в человеческих силах» и представляющий собой совокупность сложнейших процессов организма. Рост, горение, взаимопревращение минеральных частиц и газов, гниение со всеми сложнейшими процессами, их сопровождающими, Писарев рассматривал как виды движения или формы, «которые принимает на себя материя». В механических, химических, физических, магнетических, тепловых и световых явлениях природы он видел проявления различных свойств материи. Понимание Писаревым движения как непрерывного перехода «из формы в форму», как «постоянное неугомонное превращение, разрушение и созидание, следующие друг за другом и вытекающие друг из друга», говорит о том, что он выходил за рамки механистического материализма.

Писарев не только видел количественные и качественные взаимоотношения, но и на многих примерах прослеживал борьбу между нарождающимся новым и отмирающим старым, призывал содействовать окончательной победе тех новых элементов, которые заключают в себе «способность к долговечности и беспредельному совершенствованию». В его же высказываниях о «внутренних противоречиях» в предметах и явлениях, о том, что «везде прогресс составляет прямое следствие борьбы и соперничества», нашел признание всеобщий закон развития через борьбу противоположностей. Высказывания эти, несомненно, ярки. Но необходимо все-таки признать, что у Писарева не было полного и глубокого понимания законов диалектики. Диалектика не была им понята как логика и теория познания. Более того, с диалектическими положениями у него нередко соседствуют и метафизические (например, представление о круговороте как всеобщей характеристике движения).

Основные моменты философии Писарева показывают, что, несмотря на ряд высказанных им важных догадок и мыслей, по широте охвата проблематики, по степени обобщения и по глубине философского анализа он существенно уступает своим предшественникам — Герцену и Чернышевскому. Да это и понятно. Ведь Писарев был в первую очередь общественно-политическим деятелем, публицистом, и к вопросам философии он обращался, как мы уже отмечали, лишь в случае суровой необходимости. И все же в его философских взглядах немало интересного и ценного. В них четко выделяется продиктованное реализмом стремление порвать со старой традицией, считавшей философию исключительно достоянием чистой мысли, глубокомысленно-отвлеченным мудрствованием о Вселенной, и сделать ее достоянием жизни, орудием в борьбе за радикальное разрешение социально-политических вопросов современности. Не без основания многими исследователями отмечалось, что реалистическая философия Писарева воспринималась в 60-е годы в противоположность науке для науки как наука «для жизни», т. е. как реакция на направление науки, «уважавшей мысль уже для одной мысли» (88, стр. 11).

Стремление Писарева ярко показать преимущества и правомерность материализма, отрицательное отношение к идеализму, настойчивое требование партийности философии, воинствующий атеизм и умение преподнести в доступном восприятию изложении даже самую сложную философскую проблему увеличивали силу воздействия проповедуемых им передовых идей. А это имело огромное значение в эпоху 60-х годов в России.

X. «Разумный эгоизм»

Важную роль в мировоззрении Писарева играла его реалистическая этика, основанная на отрицательном отношении к порожденным и поддерживаемым существующим строем этическим доктринам. Он указывал, что все юридические кодексы, влияющие на понятия о нравственности, начиная от римского права и до самых последних, создавались представителями господствующих классов «отчасти для того, чтобы дать определенную и прочную форму своим любимым заблуждениям, отчасти для того, чтобы пугнуть себя и своих современников строгими требованиями одностороннего идеала казенной нравственности». Причем придерживается положений официальной нравственности, по словам Писарева, только «счастливое меньшинство», да и то не для последовательного выполнения ее канонов, а для того, чтобы, опираясь на них, осуждать своих ближних.

В жизни же, по его мнению, действует неизменный, узаконенный общественным мнением принцип: «Надо бежать туда, куда бегут все; надо завидовать тем, кто бежит впереди; надо презирать тех, кто отстанет; надо топтать ногами тех, кто падает на пути, и надо при этом лицемерить со всеми, зная заранее, что ваше лицемерие никого не обманывает; надо тщательно затаивать зависть; надо преувеличивать презрение и выражать его так, чтобы все окружающие принимали или могли принять его за роковой результат возвышенных чувств и утонченных привычек; надо проливать слезы сострадания над такими оплошностями ближних, которые возбуждают чувство злобной радости и открывают широкий простор для напряженной деятельности топчущих ног» (12, стр. 349–350). Писарев с сожалением отмечал, что толчок этому движению дан сотни лет назад, а общество все еще продолжает двигаться по такому пути. А поэтому он настаивал на необходимости отбросить старую мораль, уродующую природу человека, извращающую его отношение к труду, к близким и окружающим, и заставить людей встряхнуться, осознать свое жалкое положение в этом мире, пристрастить их к новым идеалам человеческих отношений.

На основе критики существующих норм морали Писарев давал своеобразное объяснение аморальным поступкам, которые, по его мнению, в большинстве случаев были вынуждены окружающими условиями и совершались тогда, когда «никакое трудолюбие, никакая добросовестность в исполнении работ, никакая затрата силы и энергии» не могли дать человеку самого необходимого или когда честный труд был недостаточным лекарством от гнетущей бедности. Поэтому нарушения предписаний нравственности Писарев рассматривает как «открытую войну», которую ведут с применением «всех правд и неправд» те, кому общество отказывает в элементарном — возможности честно зарабатывать свой хлеб. Он подчеркивал, что в таких условиях патриотическое чувство граждан «слабеет и даже совершенно исчезает». А это бывает, когда человеку нет возможности привыкнуть и привязаться к тому, что его окружает. Это происходит, когда страдания постоянно перевешивают сумму приятных ощущений. Тогда вместо привязанности развивается либо тупое равнодушие, либо затаенная ненависть к данным условиям жизни.

Опираясь в своей этике на положение об определяющей роли материального фактора в истории, Писарев вслед за Чернышевским шел к правильному выводу, заключающемуся в том, что решение моральных проблем зависит от решения проблемы «голодных и раздетых», т. е. от коренного преобразования общественно-политического строя на новых началах. Он утверждал, что уничтожение частной собственности и эксплуатации, а вместе с ними и материальных лишений ликвидирует большую часть зол в обществе.

Но когда Писарев убедился, что в России пока нет условий для радикального разрешения проблемы материальной обеспеченности, а следовательно, и проблемы нравственности, он стал противопоставлять нормам старой морали, узаконившим «покорность существующему порядку вещей и отношений», теорию «разумного эгоизма». Основные принципы этой теории были сформулированы уже Чернышевским. Взяв идею Чернышевского за исходный пункт, Писарев развил ее и сделал одним из важнейших компонентов «теории реализма».

Разрабатывая теорию «разумного эгоизма», Писарев отмечал, что эгоизм составляет в людях «богатую закваску», заложенную в них самой природой и дающую о себе знать на протяжении всей истории. Мало того, эгоизм, оставленный современникам предками, и впредь, по мнению Писарева, «будет волновать и мучить личность и общество до тех пор, пока коллективный ум человечества» не отыщет для него «широкого и правильного исхода» (11, стр. 395). Он был уверен, что именно в теории «разумного эгоизма» и заключается этот «широкий и правильный исход» к разрешению противоречий между личностью и обществом. Сущность писаревской теории сводилась к тому, что человек в своих поступках должен, опираясь на природные эгоистические задатки, руководствоваться принципом пользы, т. е., сообразуясь с обстоятельствами времени, путем разумного и критического подхода к окружающему стремиться при наименьшей затрате сил к тому, что наиболее полезно для себя и для общества.

Официальные идеологи, выступавшие в роли охранителей существующих моральных нормативов, стремились исказить, затушевать положительные моменты этической теории Писарева, дать ее в самой узкой и вульгарной интерпретации. Идея «разумного эгоизма» рассматривалась ими как призыв Писарева к разнузданному аморализму, возведению в культ черствости, грубости, цинизма, как желание предаться ничем не сдерживаемому и никем не регламентируемому удовлетворению физиологических потребностей, отбросив какие бы то ни было обязательства по отношению к коллективу. Утверждалось, что осуществление принципов писаревского «разумного эгоизма» грозит не только падением нравов, но даже гибелью цивилизации и возвращением общества в первобытное состояние.

Разумеется, это было грубым извращением идей Писарева. Сам Писарев разъясняет, что под «эгоизмом» он понимал «только полную свободу личности… отсутствие нравственного принуждения». Другими словами, эгоист «остается самим собой во всякую данную минуту и не насилует себя ни из угождения к окружающему обществу, ни из благоговения перед призраком нравственного долга». Писарев подчеркивал, что наиболее полное удовлетворение естественных потребностей им понимается отнюдь не как грубое стремление к пресыщению. По его мнению, к вопросу о потребностях следует подходить разумно, удовлетворяя их, следует в то же время поступать так, чтобы было ясно, «что вы приносите людям действительную пользу». В научном же смысле эгоизм, по Писареву, — это «система умственных убеждений, ведущая к полной эмансипации личности и усиливающая в человеке самоуважение», а отнюдь не «искоренение добрых влечений и благородных порывов». Последовательным претворением принципов «разумного эгоизма» в жизнь возможно, по Писареву, достигнуть общественного счастья, предполагающего счастье каждого человека.

Своеобразное истолкование Писаревым эгоизма определило его отрицательное отношение к альтруизму, который, по его мнению, под прикрытием якобы гуманных, общечеловеческих начал проводит интересы господствующего класса. Он подчеркивал, что в условиях экономического и социального неравенства, когда все определяется богатством и когда «господствует повальная эксплуатация», узкий, диктуемый корыстью эгоизм эксплуататоров всегда идет вразрез с интересами большинства. Ни один из собственников не удерживается на умеренных позициях и либо начинает «пожирать» других, либо сам становится жертвой эгоистических устремлений более сильных. Эгоизм в такой обстановке стихийно выливается в грубые, отталкивающие формы. Человек же с альтруистскими наклонностями неизбежно превращается в жалкую жертву тех, кто сильнее его. Альтруизм как выражение лучших общечеловеческих черт гуманизма искажается, воплощаясь в ханжески-религиозных предписаниях господствующей морали. Он заключает в себе обращенный к угнетенным призыв к смирению, к отречению от временных земных благ во имя будущего неземного, вечного блага и потому играет реакционную роль, ибо исторически всякое самопожертвование, самоотречение возможно было только со стороны слабых, униженных, зависимых. «К сожалению, бедные классы, — говорил он, — ждут безуспешно почти две тысячи лет, чтобы в их богатых соотечественниках пробудилось эксцентрическое желание снимать с себя в пользу ближнего последнюю рубашку». Господствующие классы предпочитают снимать их, но не с себя, а со своих неопытных и несостоятельных ближних, называя их своими «младшими братьями» (11, стр. 394).

Писарев отмечал, что в условиях эксплуатации, когда господствует узкое, корыстное понимание принципа пользы, последний никогда не совпадает с принципом справедливости. Поэтому кажется, что эти два принципа «самой природой осуждены вести между собою вечную вражду». А между тем если каждый, руководствуясь предписаниями «разумного эгоизма», будет стремиться к «собственной выгоде», то все добродетели окажутся совершенно излишними, так как «каждый будет отстаивать твердо и искусно собственную рубашку, и вследствие этого каждая рубашка будет украшать и согревать именно то тело, которое ее выработало», т. е. каждый «будет пользоваться всем тем, и только тем, что принадлежит ему по самой строгой справедливости» (11, стр. 394).

В проповедуемой Писаревым теории «разумного эгоизма» содержались, конечно, и элементы альтруизма, поскольку она была направлена в защиту угнетенных. Разумный эгоизм приниженного жизнью, но стремящегося к революционному переустройству большинства Писарев хотел противопоставить эгоизму господствующего класса.

Он считал, что в условиях того времени, чтобы как-то отстоять личность, необходимо не тешить себя бесплодными надеждами на вознаграждение всевышнего за терпение, самоотречение, покорность, а узкоэгоистическим инстинктам господствующего класса противопоставить этику «разумного эгоизма», отбросив односторонние, искусственно навязанные понятия идеала и долга.

Проповедуя идею эгоизма, Писарев утверждал, что степень нравственности любого общества зависит исключительно от того, «насколько члены этого общества сознательно понимают свои собственные выгоды», и, следовательно, «высшая точка нравственного развития будет достигнута только тогда, когда понимание выгоды сделается безукоризненно верным». Выгоду, как известно, Писарев отождествлял с понятием общей пользы, но здесь дело в другом: строго придерживаясь утилитарного принципа, он нравственный прогресс ставит в прямую зависимость от сознания. Это было вытекающее из просветительства идеалистическое положение, которое противоречило ранее высказанной им мысли о зависимости вопросов нравственного порядка от радикального решения общественно-политической проблемы. К тому же просветительство суживало сферу действия теории «разумного эгоизма»: рассчитанная, согласно первоначальному замыслу, на широкие круги, она по существу охватывала лишь круг мыслящих людей — реалистов. Мало того, исследователи, касавшиеся этики разумного эгоизма Писарева, почти единогласно утверждают, что негативной стороной ее является то, что в конечном итоге она выливается в ярко выраженный индивидуализм. С этим нельзя не согласиться. Но каков был характер этого индивидуализма? Думается, что, говоря о писаревском индивидуализме, можно с полным основанием отнести к нему слова Лебедева о подлинной сущности чаадаевского индивидуализма, который «оказался естественным и исторически необходимым явлением в общественной жизни именно тогда, когда традиционные или освященные традицией нормы общественного бытия утратили необходимую меру историзма, отделились от человека, стали внешними. И чаадаевский индивидуализм… сам сделался выражением протеста человека против отчуждения его человеческой сущности в мертвой всеобщности предписанных норм бытия» (68, стр. 202).

В целом писаревская теория «разумного эгоизма», содержавшая ряд противоречивых, а порой и идеалистических положений, имела в то же время и неоспоримые достоинства. Этическая доктрина Писарева по-новому ставила проблему личности и являлась выражением стремления к новым общественным идеалам. Реалистическая этика Писарева, соответствовавшая боевому духу его мировоззрения, сыграла большую роль для своего времени. Она была направлена против господствующей морали и в противоположность традиционным нормам, якобы основанным на нравственном руководстве «свыше», апеллировала к самому человеку, его чувству и разуму, настраивая по-деловому, мобилизуя его силы и энергию. Теория «разумного эгоизма» служила обоснованием необходимости вырабатывать в каждом индивиде способность к протесту, сопротивлению, как средству внутренней самозащиты при непосредственном соприкосновении с бесчеловечной средой.

XI. «Разрушитель» эстетики

Эстетические взгляды Писарева так же, как философские и этические, подчинены социально-политическим, составляющим основное звено в системе его мировоззрения. В основе эстетики Писарева лежит все тот же принцип реализма, выражающийся в данном случае в резко отрицательном отношении к идеалистической теории «чистого искусства» и построенной на ней эстетике, а главное — в требовании служения искусства обществу. Такая позиция в эстетике снискала ему в свое время недобрую славу отъявленного нигилиста и «разрушителя» эстетики, якобы отрицавшего искусство и его закономерности. Идейные оппоненты Писарева утверждали, что он будто бы, находясь «на первобытной ступени культурного понимания», воспитал в себе ненависть ко «всякой эстетике», стремился приспособить искусство к плебейским вкусам и таким образом сбросить его с пьедестала и низвести к временам варварства. Эта точка зрения повторялась в разных вариациях интерпретаторами эстетических воззрений Писарева и в более поздние времена.

Писаревская позиция в эстетике, определяемая требованием подчинить искусство прозе будней, т. е. самым животрепещущим вопросам эпохи, была своеобразным продолжением эстетических взглядов его предшественников, и прежде всего Чернышевского, который, как говорил Плеханов, меньше интересовался самой теорией искусства, нежели ее практическими выводами. Писарев, с реализмом которого гармонировала такая постановка вопроса, более резко подчеркивал важность этих практических выводов, сделав их краеугольным камнем своих эстетических взглядов. Задачу эстетики он, как и Чернышевский, видел в служении классовым целям. Но писаревское выступление против эстетства, основанное на утилитарном принципе, явилось неизбежным выводом не только из логики эстетических положений Чернышевского, но и из ранее принятых Писаревым посылок в социологии. Как уже говорилось, Писарев, прилагая принцип реализма к анализу исторической обстановки в России, пришел к выводу, что самой важной и первоочередной задачей общества на пути достижения «идеи общечеловеческой солидарности» является разрешение проблемы «голодных и раздетых». А потому он считал, что все, в том числе искусство, необходимо подчинить решению этой проблемы. Писарев подчеркивал, что те представители литературы и других видов искусства, которые умеют понять общественную важность «главной задачи», достойны всяческого поощрения. Но если литература и искусство окажутся в числе отвлекающих факторов, то они должны подвергаться «систематическому отрицанию, оплеванию и осмеянию». Исходя из этого, он призывал «называть злом все то, что усыпляет, а добром все то, что будит народное самосознание» (12, стр. 524). Эта мысль явилась основополагающей в эстетике Писарева, в которой ценность любого произведения определялась степенью его действенности, жизненной важности, общественной пользы.

С этих позиций подошел он и к «чистому искусству». Представителей этого направления с их «салонным жаргоном» Писарев называл тунеядцами, стремящимися прикрыть убожество содержания, бедность и избитость мысли эффектностью формы. Эти «продажные мазурики», движимые самой мелкой корыстью, готовы, по его словам, «и соловьем свистать, и лягушкой квакать, и в грудь себя колотить, и слезами обливаться…» (9, стр. 246). Именно поэтому идеалистическую эстетику, основанную на смутном понятии «чистой культуры» и утверждающую рутину, умственную узость, безотчетность стремлений, мелочность чувств, скрытых за бессмысленной вычурностью и неестественной напыщенностью фразы, Писарев считал «самым надежным врагом разумного прогресса» и объявил ей беспощадную борьбу, борьбу без уступок и компромиссов. Он не скрывал, что стремился «доконать» идеалистическую эстетику, чтобы сосредоточить внимание общества на самых жгучих вопросах первостепенной важности.

Утилитаризм в эстетике Писарева был продиктован общественными тенденциями: узкий, мелочный практицизм был чужд его взглядам. Об этом свидетельствовало настойчивое требование Писарева к писателям активно относиться к действительности и занимать четкую идейную позицию. Он не признавал безразличия, «бессознательного и бесцельного творчества». Писарев подчеркивал, что сам он позицию «отрицателя» в эстетике занял «не по слепому влечению», а во имя «выяснения и очищения великой идеи, превращенной в будуарное украшение» эстетиками. В защите «великой идеи» он видел «единственный смысл существования и деятельности» любого писателя, который должен «ненавидеть святой и великой ненавистью» все то, что мешает «идеям истины, добра и красоты облечься в плоть и кровь и превратиться в живую действительность» (10, стр. 97, 98). Именно этим объясняется его критическое отношение к творчеству Салтыкова-Щедрина («Цветы невинного юмора») и Пушкина («Пушкин и Белинский»). Писарев был справедливо убежден, что в условиях глубокого умственного застоя и равнодушия сатира должна касаться вопиющих язв существующего не легким юмором и даже не громким, но беспредметным смехом, а разоблачающим, желчным, саркастическим смехом Диккенса, Теккерея, Гейне, Бёрне, Гоголя, ибо только такой смех способен привести к тому, чтобы каждый неприглядный факт действительности бил «как обухом по голове», будил живую мысль. Писарев высоко ценил сатирическое мастерство Салтыкова-Щедрина и называл его «вождем обличительной литературы», но считал не совсем устойчивой его идейную позицию, выражающуюся, по его мнению, в равнодушии к тому, на кого направится обличение, на своих или на чужих.

Одну из главных задач литературы Писарев видел в том, чтобы она постоянно вносила в жизнь «чистую струю» из естественных наук, выметая «мусор ложных понятий». Поэтому совет Писарева Салтыкову-Щедрину взяться за популяризацию естествознания при всей необычности такого совета звучит в его устах не как отрицание, а как признание таланта Щедрина и сожаление о том, что такой популярный писатель «не приносит столько пользы», сколько «мог бы приносить». Здесь сказывается желание Писарева привлечь Щедрина к своему направлению.

Писарев требовал, чтобы каждый тип, выведенный в художественном произведении, воспитывал и направлял молодежь к определенной цели, спасая этим гибнущие силы «молодых людей, способных сделаться мыслителями и работниками». С этих позиций Писарев подошел к оценке образа Евгения Онегина, в котором в противоположность Бельтову, Чацкому, Рудину, мучающимся из-за невозможности в условиях их времени претворить в действительность уже созревшие в голове идеи, он увидел «праздношатающегося джентльмена», страдающего исключительно от пресыщения жизнью и потерявшего умение серьезно чувствовать, мыслить, действовать. «Этот тип, неспособный ни к развитию, ни к перерождению», — говорит Писарев, — ни единой нитью не связан с образами представителей нового поколения. И воспитывать юношей на этом образе — значит «готовить из них трутней».

В Пушкине Писарев видел настоящего «художника слова», ценил его тонкий ум и необыкновенное мастерство, но в то же время отмечал, что из описанной Пушкиным в «Евгении Онегине» картины русской жизни нельзя сделать вывода об идеях, которыми жило общество, нельзя увидеть в полной мере «физиологии и патологии тогдашнего общества». На этом основании он не считал это произведение общеполезным. Конечно, в оценке Писаревым творчества Пушкина чувствуется узость подхода, обусловленная утилитаризмом. Писаревская точка зрения на этот счет справедливо не находит поддержки в современной литературе. Но она становится понятной, если учесть особенности того времени, в частности логику идейной борьбы.

К истинно великим поэтам, зарекомендовавшим себя «двигателями общественного сознания», Писарев относил таких поэтов-борцов, как Барбье, Беранже, Шелли, Томас Гуд и другие, которые постоянно будили в массах «ощущение и сознание настоящих потребностей современной гражданской жизни». Особую заслугу их Писарев видел в том, что они были поэтами «текущей минуты», т. е. любили живых людей и не гнушались их нуждами и страданиями. «Поэт, — говорил Писарев, — или титан, потрясающий горы векового зла, или же козявка, копающаяся в цветочной пыли». А в зависимости от этого «поэт — или великий боец мысли, бесстрашный и безукоризненный „рыцарь духа“… или же ничтожный паразит, потешающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства. Середины нет» (10, стр. 98–99).

К лирическим поэтам у Писарева были особые требования, так как лирику он считал самым высоким и трудным видом творчества. Поэтом-лириком, по его мнению, может быть «только первоклассный гений», ибо только «колоссальная личность» может принести обществу пользу, обращая его внимание на свою личную жизнь и психику. К таким поэтам Писарев относил Гейне, Гете, Шекспира, противопоставляя их «микроскопическим поэтикам», «поэтическое сырье» которых с изложением их незадачливого внутреннего мира и мелочными треволнениями не заслуживает того, чтобы стать достоянием широкой общественности. В эпоху, когда назрела суровая необходимость разрешения животрепещущих социальных проблем, для такой лирики, которая уводила бы читателя от насущных задач времени, Писарев не признает права на существование.

С позиций общественной пользы подходил Писарев и к определению роли искусства. Он считал, что при выявлении общественной значимости искусства необходимо рассматривать не искусство вообще, а каждый его вид в отдельности. Развивая эту мысль, он подчеркивал, что на данном этапе истории ни один из таких его видов, как живопись, скульптура, музыка, в отличие от поэзии не приносит обществу должной пользы, так как произведения их не доступны пониманию каждого человека без комментариев. В качестве примера он берет музыку, которая может отразить тончайшие настроения души, различные оттенки чувств, но, по его мнению, выразить определенный взгляд на природу, человека и общество, выразить так, чтобы основные мысли были понятными даже для того, кто никогда не слыхал о них прежде, она не может. Основываясь на поспешных обобщениях, Писарев ошибочно утверждал, что музыка никак не может влиять на нравственное совершенствование и интеллектуальное развитие. «Если же вы мне станете говорить о том, что сонаты Бетховена облагораживают, возвышают, развивают человека и проч. и проч., то я вам посоветую рассказывать эти сказки кому-нибудь другому, а не мне, потому что я этим сказкам ни в каком случае не поверю: каждый из моих читателей знает, наверное, многих искренних меломанов и глубоких знатоков музыки, которые, несмотря на свою любовь к великому искусству и несмотря на свои глубокие знания, остаются все-таки людьми пустыми, дрянными, совершенно ничтожными» (11, стр. 182). Отрицательную позицию Писарева по отношению к некоторым видам искусства определяло прежде всего его твердое убеждение, что они сами по себе не способствуют улучшению жизни и изменению ее общественных и политических форм. «Если бы в Италии, — говорил он, — было десять тысяч живописцев, равных Рафаэлю, то это нисколько не подвинуло бы вперед итальянскую нацию ни в экономическом ни в политическом, ни в социальном, ни в умственном отношении. И если бы в Германии было десять тысяч археологов, подобных Якову Гримму, то Германия от этого не сделалась бы ни богаче, ни счастливее. Безобразие ее политического устройства, пошлость ее юнкерства и неимоверное филистерство… при десяти тысячах Гриммов продолжали бы существовать точь-в-точь в таком же виде, в каком они существуют теперь. Поэтому, — продолжает Писарев, — я говорю совершенно искренно, что желал бы лучше быть русским сапожником или булочником, чем русским Рафаэлем и Гриммом… я не могу, не хочу и не должен быть ни Рафаэлем, ни Гриммом ни в малых, ни в больших размерах» (16, стр. 192–193). Из сказанного видно, что Писарев не сумел выявить опосредованные связи между социальными проблемами и различными видами искусства, слишком упрощенно истолковывая последние.

Резкая позиция Писарева по отношению к определенным видам искусства объясняется еще и тем, что он считал расход материальных средств на них слишком большим по сравнению с отдачей. Почти все искусства, как писал он, прозябают в оранжереях, которые «оплачиваются массами, но не доступны им», т. е. являются только «монополией меньшинства». Писарев как общественный деятель, заботящийся об улучшении положения масс, не мог мириться с тем, чтобы хлеб, взращенный тружениками и предназначенный для их пропитания, постоянно превращался «в изящные предметы, доставляющие немногим избранным и посвященным тонкие и высокие наслаждения» (8, стр. 295). К тому же, по его мнению, искусство может дать мало наслаждения народу, почти все помыслы которого заняты заботой о хлебе насущном. Правда, в разных видах искусства он видел средство «освежить и обновить рабочую силу человека». Но в то же время он считал, что к выбору наслаждений необходимо подходить строго утилитарно. Полемизируя с Антоновичем, утверждающим, что нет ничего плохого в том, что крестьянин в свободное от работы время развлекается сопелкой, он писал: «Предположите, что один земледелец гудит в свою сопелку, а другой в это самое время учится грамоте, а третий, выучившись грамоте, учит ей своих детей, а четвертый, также выучившись грамоте, читает популярный трактат о болезнях лошадей и рогатого скота, а пятый, также выучившись грамоте, читает газеты. Кто из этих земледельцев употребляет свое свободное время более разумным и полезным для себя образом: первый ли, предающийся своей сопелке, или остальные четверо, превращающие понемногу себя и своих детей в мыслящих членов цивилизованного общества?» (11, стр. 206). Он подчеркивал, что увлечение сопелкой не является чем-то предосудительным, но оно невыгодно, так как можно найти и другие не менее приятные, но более полезные наслаждения, особенно если учесть нищенское состояние забавляющегося сопелкой. На заявление Антоновича, что эстетическое наслаждение есть нормальная потребность человека и нет никакого основания «воспрещать и даже порицать удовлетворение этой потребности», Писарев отвечал, что не может быть и речи о его запрещении, но основанием для порицания подобного развлечения является тот общеизвестный факт, что у огромного большинства законная потребность утолять голод здоровой пищей удовлетворяется до сих пор очень плохо.

Писарев утверждал, что, лишь когда человек подчинит природу и усовершенствует способы труда, что даст ему возможность удовлетворить свои «грубые потребности» и получить свободное время, тонкие эстетические наслаждения найдут широкое признание в жизни, а до тех пор увлечение искусством будет представлять собой недозволенную роскошь. «Впрочем, — оговаривался он, — как ни смешна кружевная заплата наук и искусств на изорванной сермяге, составляющей драпировку масс, должно, однако, сознаться, что эта резкая несообразность принадлежит к самым невинным уклонениям от правильного и разумного развития народной жизни» (8, стр. 610–611). Писарев говорил, что его отношение к искусству сходно с тем, какое выражено в романе А. Михайлова «Жизнь Шупова»: «…сейте хлеб, а васильки будут; мало ли их будет, много ли — это не важно, без них с голоду не умрем» (11, стр. 208).

Писарев крайне отрицательно относился к ремесленничеству в искусстве, считая, что посредственность в этой области — явление чисто отрицательное и в то же время человек, бездарный в данном отношении, на другом поприще может приобрести ценные трудовые навыки, стать врачом, агрономом, учителем, химиком, переводчиком, машинистом и т. д., т. е. сделать свою деятельность общеполезной. Писарев подчеркивал, что, как показывает жизнь, юноши, идя по пути Глинки, Брюллова, Мочалова, но не имея такого же таланта, «не приобретали ничего, кроме печальной привычки к тунеядству и сивухе». Неотступно следуя своей реалистической программе, Писарев страстно призывал молодежь определять свою деятельность, исходя из глубокого осознания того, где она может принести обществу наибольшую пользу. В то время когда Россия задыхается в нищете и невежестве, достойны, по его убеждению, «презрительного сострадания» те, кто посвящает свою жизнь созерцанию картин, чтению лирических поэтов и благоговейному слушанию симфоний. Если стране нужны в первую очередь машинисты, химики, ученые, публицисты, переводчики, если она «нуждается в мыслящих, знающих и неутомимых работниках по всем многочисленным отраслям чистой и прикладной науки», то Дарвин, Гексли, Либих и другие — «вот философы, вот поэты, вот эстетики нашего времени», — говорил он (9, стр. 316).

Высказывания эти, разумеется, односторонни. Но они были продиктованы страстным желанием Писарева обратить внимание общественности на исключительную важность наибольшего притока сил в область естественных наук и в сферу непосредственного материального производства для ускорения социально-экономического прогресса общества. Как бы то ни было, нельзя не заметить, что утилитарный принцип, строго проведенный Писаревым в области эстетики, привел его к односторонности в интерпретации явлений искусства. В подходе к искусству как только к наслаждению явно сказывается недооценка, во-первых, познавательной роли искусства, его участия в духовном формировании личности, в развитии ее интеллекта, а во-вторых, большой воспитательной роли искусства, его влияния на формирование общественного сознания и, следовательно, активной роли в борьбе за решение социально-политических проблем.

Однако нельзя согласиться с теми исследователями, которые утверждают, будто Писарев, впав в узкий утилитаризм, начал призывать ученых и поэтов бросить свое занятие, пренебречь своим призванием и взяться непосредственно за физический труд или популяризацию. На это сам Писарев отвечал так: «Последовательный реализм безусловно презирает все, что не приносит существенной пользы; но слово „польза“ мы принимаем совсем не в том узком смысле, в каком его навязывают нам наши литературные антагонисты. Мы вовсе не говорим поэту: „шей сапоги“, или историку: „пеки кулебяки“, но мы требуем непременно, чтобы поэт как поэт и историк как историк приносили, каждый в своей специальности, действительную пользу». Но если произведение каждого из них не даст «ровно ничего… ни одного оригинального взгляда, ни одной самостоятельной идеи…», то им реалисты всегда готовы посоветовать шить сапоги или печь кулебяки (10, стр. 95–96). «Мы никогда не говорили и не скажем, — продолжал в другом месте Писарев, — что Дарвин и Либих должны служить обществу путем пахания земли… все органы должны служить общей жизни или, говоря яснее, все члены общества должны служить каждый на своем месте, приносить пользу обществу, в этом не может быть никакого сомнения». Что же касается до гениальных натур, то их не остановит и не собьет с толку никакая реалистическая критика. Гениальные натуры преодолевают самые серьезные препятствия; они борются с деспотической волей родителей, с предрассудками общества, с бедностью, с невежеством и все-таки, несмотря ни на что, идут туда, куда их тянет преобладающая страсть. Если у нас народится какой-нибудь Рафаэль и Моцарт, то он ни за какие коврижки не пойдет в машинисты или в медики и наплюет на всякие реалистические проповеди. Значит, реалистическая критика не давит великих талантов, потому что их задавить невозможно. Она только кормит здоровой умственной пищей ту толпу, которую эстетики опаивали дурманом, уводя с пути общеполезной деятельности (10, стр. 372).

В целом эстетика Писарева противоречива. Его подход к оценке явлений искусства не лишен порой субъективизма и поражает прямолинейностью и резкостью выводов. Но в значительной мере это объясняется теми сложными условиями в России, когда борьба в эстетике за реалистическое искусство, начатая Белинским, в 60-е годы продолжалась, а реакционные воззрения на искусство были господствующими. Это и вызвало крайние меры со стороны Писарева. При всем том нельзя не отдать должное его писательской смелости, одержимости и вместе с тем оригинальности в решении многих вопросов литературы и искусства. Его стремительные атаки на «чистое искусство» имели, по отзывам современников, значительный успех: многие из тех, кого он называл случайными или «микроскопическими» величинами в искусстве, вынуждены были замолчать. А данные Писаревым интерпретации литературных типов настолько своеобразны и во многом глубоки, что и поныне продолжают сохранять жизненность и вызывать интерес (такова, например, трактовка образа Базарова). Оценка им таких образов, как Е. Онегин («Пушкин и Белинский») или Катерина в драме А. Островского «Гроза» («Мотивы русской драмы»), со временем, возможно, внесут некоторую поправку в существующие традиционные оценки названных литературных героев. Писарев высоко ценил художественный гений и выступал за служение искусства прогрессивным общественным целям.

Реалистическая эстетика Писарева, несшая в себе элементы нигилизма как революционного отрицания, была воистину воинствующей: она утверждала революционно-демократические взгляды на искусство и литературу. Давая критическую оценку своей деятельности в этой области, Писарев подчеркивал, что его эстетическая доктрина, несмотря на резкую форму выражения, не выходила никогда за пределы основной тенденции предшествующей радикальной критической мысли. И содержание ее, по его словам, выражается совершенно отчетливо в тех двух положениях, что «искусство не должно быть целью самому себе и что жизнь выше искусства» (11, стр. 65–66).

XII. Безумству храбрых…

В ноябре 1866 г. вследствие амнистии по случаю бракосочетания наследника цесаревича Писарев был досрочно освобожден из крепости, где просидел более 4-х лет. И сразу же из Третьего отделения к петербургскому оберполицеймейстеру и к начальнику первого отделения корпуса жандармов полетели депеши: «Подвергнуть Дмитрия Писарева бдительному наблюдению». Баллод, Скабичевский и другие утверждают, что из заключения Писарев вышел с еще более окрепшим убеждением в правильности избранного им пути. Скабичевский в своих воспоминаниях сообщает об интересном разговоре с Писаревым после его освобождения. Скабичевский, придя к Писареву, заявил, что после долгих раздумий он полностью солидаризировался с его взглядами и просит признать его своим идейным союзником. На что Писарев ответил: «Мне нужно еще позондировать тебя, чтобы убедиться, так ли это на самом деле? Но это дело времени…» Но когда он узнал, что Скабичевский является автором одного из фельетонов в «Народной летописи», добавил: «Пусть фельетон твой написан против меня, но он мне понравился как желание идти дальше меня. На всякое такое желание я смотрю с радостью и уважением» (94, стр. 207).

Далее. После выхода Писарева из крепости произошел разрыв между ним и Благосветловым, упорно не желавшим брать в редакцию Соколова, в котором Писарев видел своего сподвижника. Еще в одном из писем из заточения Писарев убеждал Благосветлова в необходимости взять Соколова в редакцию, ибо его взгляды вполне соответствуют идейному направлению «Русского слова». Больше того, «Соколов, — подчеркивал Писарев, — не только постоянно идет вместе с нами, но даже часто идет впереди нас и прокладывает нам дорогу» (23, стр. 364). Весной 1867 г. Писарев воспользовался приглашением Некрасова и перешел в «Отечественные записки», которые в этот период все считали журналом, продолжающим дело «Современника». Эти факты убедительно свидетельствуют о том, что Писарев не только остался верен своим прежним убеждениям, но и намеревался еще шире развернуть свою публицистическую деятельность. А в связи с этим он и старался подбирать себе верных союзников.