Писарев

Н. В. Демидова

Писарев

Не нужно бояться дерзости или безумства в области труда и созидания.

А. М. Горький

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Демидова Нина Васильевна (р. в 1932 г.) — кандидат философских наук, старший преподаватель кафедры философии Воронежского медицинского института. Автор на протяжении ряда лет занимается изучением теоретического наследства Д. И. Писарева, о котором ею опубликовано две статьи: «Д. И. Писарев и нигилизм 60-х годов» («Вестник Ленинградского университета». Серия экономики, философии и права. Вып. 1, 1965, № 5) и «Реалистическая этика Д. И. Писарева» («Ученые записки кафедр общественных наук вузов г. Ленинграда». Философские и социологические исследования. Вып. 7, 1965).

Введение

Канула в вечность бурная эпоха 60-х годов прошлого века. Но не ушла бесследно память об этой яркой странице нашей истории, которая передовой части общества представлялась, по словам П. Кропоткина, эпохой Возрождения России и каким-то сказочным, героическим периодом. «Поколение, для которого начало его сознательного существования совпало с тем, что принято называть шестидесятыми годами, — говорил К. А. Тимирязев, — было, без сомнения, счастливейшим из когда-либо нарождавшихся на Руси. Весна его личной жизни совпала с тем дуновением общей весны, которое пронеслось из края в край страны, пробуждая от умственного окоченения и спячки, сковывавших ее более четверти столетия. И вот почему те, кто сознают себя созданием этой эпохи, неизменно хранят благодарную память о тех, кто были ее творцами» (103, стр. 5)[1].

Одной из колоритных фигур эпохи 60-х годов был Д. И. Писарев, видный представитель радикальных кругов этого периода, типичный шестидесятник-прогрессист. Это была могучая и оригинальная личность, «один из самых мощных талантов земли русской», сумевший проникнуться особенностями своей эпохи и отгадать ее запросы. Вся жизнь и деятельность Писарева представляют собой очень яркое отражение сложного этапа в революционно-демократической идеологии в 60-е годы, связанного сначала с огромным подъемом, а затем со спадом революционной волны и усилением реакции после реформы 1861 г.

И сама личность Писарева, и политическая острота его убеждений, выраженных в оригинальной форме нигилизма и реализма, своеобразное разрешение им многих вопросов истории, философии, морали и искусства выбывали большой интерес в прошлом и продолжают вызывать его до настоящего времени, являясь предметом оживленной полемики в историко-философской литературе.

Представители дворянской и либеральной литературы 60-х годов (Страхов, Соловьев, Немировский) хотя и считали заслугой Писарева отрицательное отношение ко всякого рода пережиткам, но за радикализм в разрешении общественно-политических, этических и эстетических проблем клеймили его как «безрассудного нигилиста», мировоззрение которого является будто бы простым заимствованием чужих мыслей, пустоцветом, примером подражательности и бесплодия неразвитого вкуса русской публики.

Представители демократических кругов (Герцен, Чернышевский, Шелгунов, Некрасов и др.) в основном правильно оценивали оригинальность и революционное направление идей Писарева, видели в них «служение честной идее» и стремление выявить пути общественного прогресса России. Истоки писаревского нигилизма Герцен выводил из традиций «великих отцов» — декабристов (37, стр. 346).

Либерально-народническая историография (Михайловский, Скабичевский, Иванов-Разумник и др.) не вышла из-под влияния отрицательных оценок Писарева, данных консерваторами, и потому не могла объективно оценить его идейное наследие. Представители этого направления утверждали, что в «писаревщине» нашли свое отражение скитания «без руля и ветрил» русской интеллигенции 60-х годов, которая якобы, будучи «оторванной от пульса общественной жизни» (94, стр. 140), делала ставку на «безусловный» индивидуализм «секты реалистов» (76, стр. 301).

Революционные народники (Кропоткин, Степняк-Кравчинский, Ткачев) хотя и отмечали во взглядах Писарева «грубые крайности», но основную цель их видели в решении жгучих вопросов современности и оценивали его воззрения как «пролог к той великой драме, которая разыгралась впоследствии» (100, стр. 6).

Реакционная историография (Неведенский, Де-Пуле и др.) отличалась особой желчностью и изощренностью в отрицательных оценках Писарева. Реализм с его нигилистическими тенденциями рассматривался как исключительно «патологическое явление», чуждое русской жизни, как «болезненный продукт» цивилизации (72, стр. 487), как чуждое русской жизни явление, узкое сектантство, проповедующее социальный террор, анархизм, «скотский эгоизм» и «культурное гонение» (71, стр. 100, 106, 110). Правда, среди буржуазных исследователей были и такие авторы (Соловьев, Овсянико-Куликовский, Котляревский, Водовозов и др.), которые стремились объективно подойти к оценке воззрений Писарева, считали их исключительным по своей новизне радикальным течением 60-х годов, в котором прозорливо предопределена историческая перспектива.

Представители современной буржуазной историографии (Баргорн, Бердяев, Зеньковский, Лосский, Ярмолинский и др.) не оригинальны в своих выводах. Они следуют тем оценкам Писарева, которые были даны его идейными противниками в прошлом. Они намеренно не замечают боевого духа писаревского мировоззрения в борьбе с крепостничеством, отрицают стремление Писарева к каким-либо коллективным началам и социалистическим идеалам, а его политическую линию стараются представить либеральной.

Буржуазные идеологи утверждают, что у Писарева наблюдалась якобы склонность к мистике, а поэтому материализм его был «мнимым», а радикализм — «глубоко спиритуалистичным». Они преднамеренно подчеркивают писаревский индивидуализм, приписывают ему культ «автономии» личности и сравнивают его взгляды со взглядами Ницше. В нигилизме Писарева Лосский видит открытое «презрение» к искусству и философии (119, стр. 63), а Бердяев усматривает в нем «принудительный аскетизм, некое насильственное обеднение… навязываемое извне творчеству и мысли». В западногерманской литературе господствует точка зрения, отождествляющая нигилизм Писарева с анархизмом, который проявляется будто бы в отрицании всякого общественного строя, каким бы способом он ни был вызван к жизни.

Уже ранняя марксистская литература в лице Засулич, Плеханова, Воровского, хотя и не полностью вышла из-под влияния тенденциозных оценок Писарева и порой представляла его разночинцем, пытающимся «за свой счет перевернуть землю» и предпочитающим «частную» нравственность «гражданской» (87, стр. 387), боролась против преднамеренных извращений писаревских взглядов в целом. Писарев рассматривался в ней в основном как прогрессивный деятель, революционер-демократ, продолжатель революционных традиций России.

В. И. Ленин высоко ценил в Писареве гражданина, публициста и общественно-политического деятеля. В ходе полемики с оппозицией В. И. Ленин пытался иногда, по его замечанию, «спрятаться за Писарева» (6, стр. 172), т. е. опереться на его высказывания. В одном из писем к матери Ленин советует ей прочитать 3-й и 4-й номера «Научного обозрения» за 1900 г., отмечая, что там «превосходна… статья о Писареве» (5, стр. 183). Это была высокая оценка всего мировоззрения Писарева, так как Ленин имел в виду статью Засулич «Д. И. Писарев», где не только выражалась солидарность автора с писаревской этикой и эстетикой, но и Писарев в целом оценивался как прогрессивный критик и продолжатель идей Чернышевского.

В первые годы Советской власти Покровский и Переверзев обращают внимание общественности на незаслуженно забытые идеи Писарева и называют его взгляды «крайне левым течением зарождающегося индустриализма», сводившегося к разрешению проблемы «голодных и раздетых». Впоследствии советские исследователи (Белов, Бельчиков, Казанович, Кирпотин, Маслин, Плоткин и др.) очень много сделали для преодоления ошибочных и намеренно искаженных оценок Писарева, бытующих в буржуазной историко-философской литературе. Его публицистическая, литературно-критическая, философская и общественно-политическая деятельность получила в их трудах освещение с марксистско-ленинских позиций. В то же время в советской философской литературе содержатся различные и во многом противоречивые трактовки теоретического наследия Писарева. В некоторых работах наблюдалась тенденция рассматривать его взгляды как нисхождение от материализма Чернышевского к вульгарному материализму и позитивизму, в других — стремление подчеркнуть исключительное влияние на него представителей революционно-демократической мысли. Некоторыми исследователями делались даже попытки подогнать его взгляды под марксизм. Обходились также моменты антропологизма, утратилась и ранее наметившаяся тенденция рассматривать его взгляды в связи с нигилизмом и реализмом. В отрыве же от нигилизма и реализма писаревские взгляды теряли свою оригинальность, приобретали упрощенно обтекаемую форму, подлинная сущность противоречий в учении Писарева оставалась нераскрытой.

Проблема писаревского реализма в общих чертах рассматривалась в исследованиях Л. Плоткина и Ю. Сорокина и несколько глубже в книге А. Галактионова и П. Никандрова «История русской философии».

Задача данной работы, примыкающей к упомянутым исследованиям, состоит в том, чтобы показать тот сложный, эскизно очерченный самим Писаревым путь, которым он шел от абстрактных общечеловеческих идеалов к революционному демократизму, а также раскрыть «теорию реализма» как обобщение мировоззрения Писарева.

I. Переворот

Жизнь Д. И. Писарева (1840–1868) была короткой, но яркой и своеобразной. Самые первые данные его биографии говорят о том, что он шел типичным путем способного дворянского юноши, и как будто не было оснований предполагать, что в будущем он выйдет из колеи, ведущей его прямо к ученой или государственной карьере. И вот в сообщениях Шелгунова, Скабичевского и других современников Писарева мы находим сведения, которые говорят о каком-то глубоком внутреннем перевороте, рассеявшем его «умственные потемки» и приведшем к полному изменению взглядов. Умственные потемки… Что же было их причиной? И чем был обусловлен переход от потемок к свету?

Детство и юность Писарева протекали в уютной семейной обстановке в одном из родовых помещичьих имений Тульской губернии— деревне Грунец Новосильского уезда. В связи с ранней смертью отца все заботы о сыне взяла на себя мать, Варвара Дмитриевна Писарева, женщина воспитанная и образованная. И хотя мальчик рос несколько застенчивым, он рано усвоил светские манеры, свободно говорил по-французски и восхищал всех сметливостью. За свою доброту, кротость и покладистость характера, за честность, правдивость и исключительную искренность он был прозван домашними «хрустальной коробочкой». Его постоянное окружение составляли мать, бабушка, няня Фекла да наезжающие время от времени родственники. Жизнь маленького Писарева, отгороженная от неприглядных сторон крепостнической России, текла ровно и спокойно.

Этот покой не был нарушен и тогда, когда одиннадцатилетний Писарев был отправлен в петербургскую гимназию. Здесь он находился под не менее трогательной опекой семейства дяди. Система классической гимназии хотя и не способствовала расширению его кругозора, но привила ему такие ценные качества, как трудолюбие, настойчивость и прилежание. «Я, — вспоминал позже Писарев, — принадлежал в гимназии к разряду овец: я не злился и не умничал, уроки зубрил твердо, на экзаменах отвечал красноречиво и почтительно, и в награду за все эти несомненные достоинства был признан „преуспевающим“» (9, стр. 10). Как и все примерные гимназисты, Писарев слепо верил в авторитеты, воспитывался на полубожественных образах «Илиады» и «Одиссеи», увлекался героями Дюма и Купера. К серьезным журнальным статьям он относился пренебрежительно, считая их скучными. Русских же писателей Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Кольцова и других «знал только по именам», так как «„Евгений Онегин“ и „Герой нашего времени“ считались произведениями безнравственными, а Гоголь — писателем сальным и в порядочном обществе совершенно неуместным. Тургенев допускался… „Записки охотника“ ласкали как-то мой слух, но остановиться и задуматься над впечатлением было для меня немыслимо. Словом, — заключает он, — я шел путем самого благовоспитанного юноши» (9, стр. 10). За успехи в учебе Писарев получил золотую медаль. Неодолимая тяга к знанию привела его в Петербургский университет (1856 г.), который представлялся ему истинным «храмом науки», где можно получить ответы на все вопросы. Он стал студентом историко-филологического факультета, намереваясь привести в систему старые знания и приобрести новые. В освоении наук Писарев был неутомим, проявив необыкновенную работоспособность и большую одаренность. Но любознательность его была односторонней: он весь ушел в науку и по-прежнему держался в стороне от происходящих событий. Поэтому и в университете почти два года, по словам Е. Соловьева, продолжалась его «прежняя блаженная дремота». Но университет того времени с его классической системой обучения, оторванной от действительности, не мог по-настоящему утолить жажду знаний и удовлетворить все запросы многогранной натуры Писарева. Два присущих ему до поступления в университет качества — «способность к развитию и полная неразвитость», — по его утверждению, остались у него и после окончания университета. Позже, вспоминая студенческие годы, Писарев отмечал, что, испытав непосредственно на себе всю порочность классического образования с его поверхностностью и тенденциозностью, он не только определил свое отношение к обучению как «чисто отрицательное», но и в будущем для него всякое «идолослужение» сделалось невозможным. Но все это произошло позже. А пока он удовлетворялся однообразно-размеренным ритмом своей жизни. Но слишком бурной была эпоха 60-х годов, чтобы можно было долго оставаться в рамках науки и быть равнодушным к тому, что происходит вокруг. Новые веяния чувствовались повсюду, и в первую очередь в студенческой среде, волновали и увлекали молодежь. И у Писарева помимо научных интересов начинает пробуждаться интерес к событиям современной ему эпохи, волнующим молодежь.

Поиски настоящих знаний и интересных, знающих жизнь людей привели Писарева в один из студенческих кружков, руководимых Л. Майковым. Но бесплодные академические рассуждения, которыми увлекались участники кружка, полная оторванность их от реальной действительности не способствовали умственному развитию Писарева и вскоре наскучили ему. Писарев потянулся к живому делу, смело и решительно пошел навстречу бунтующему духу времени.

К числу актуальнейших вопросов, занимавших передовую русскую общественность 60-х годов, относится вопрос эмансипации женщин, постановка которого явилась одной из форм протеста против крепостного права и его отвратительных порождений во всех областях жизни. Писарев с его живой реакцией на окружающее и начинающим уже возникать чувством недовольства существующим страстно увлекся этой идеей. Заинтересованность проблемой эмансипации привела его в журнал «Рассвет», который начал издавать артиллерийский офицер Кремпин. Журнал этот ставил перед собой задачу путем распространения в популярной форме основ наук, искусства и литературы воспитывать «взрослых девиц» и тем самым служить делу «обновления России». Направление журнала вполне устраивало Писарева, и он стал сотрудником его библиографического отдела. Подбирая книги для рекомендации девушкам, Писарев стремился пробудить в них живую мысль, подвести их к пониманию того, какое высокое место должна занимать в обществе женщина. Этим пока и ограничивалась его программа. Вскоре, однако, под натиском революционизирующего влияния жизни Писарев начал чувствовать односторонность и неполноценность своей программы, загорелся желанием восполнить ее пробелы и самостоятельно найти истинные истоки социальных зол. Ознакомление с зарубежной и отечественной литературой по интересующему вопросу, а также анализ фактов действительности приблизил его к пониманию подлинных причин отсталости России и тяжкой судьбы русского народа. Это дало ему возможность более глубоко подойти к проблеме эмансипации, которая теперь не сводится им к эмансипации женщины: речь идет уже об эмансипации личности вообще. И все же Писарев остается пока на общечеловеческих гуманистических позициях, исходит из абстрактных идеалов. Он не понимает еще общественных истоков добра и зла и поэтому не касается социальных основ эмансипации. Но журналистика все больше сближала Писарева с жизнью, невольно приобщала к интересам эпохи, заставляла постоянно и настойчиво думать и по-новому осмысливать то, что раньше не вызывало в нем никаких сомнений. Большое влияние на формирование взглядов Писарева оказало и то обстоятельство, что вступление его на путь общественной деятельности хронологически совпало, с одной стороны, с обострением начавшегося после Крымской войны общественно-политического кризиса, в котором выразился протест передовой русской общественности против крепостного права, а с другой — с небывалым развитием естествознания в России. Это был период, когда Европа, по словам Тимирязева, «вступила в полосу блестящего развития естествознания», что привело к многочисленным великим открытиям в этой области. Экспериментальное естествознание настойчиво вытесняло спекулятивные умозрения. Освобожденная от оков средневековья, наука в высшем и всеобъемлющем значении этого слова получила теперь полное признание. Открытие закона сохранения и превращения энергии, периодического закона Менделеева, разработка атомно-молекулярной теории и исследования свойств электричества, открытие клетки, изучение звука, спектра, исследования в области физической химии и неврофизиологии и т. д. знаменовали собой грандиозный поворот в науке. Замечательными открытиями прославили свои имена Фарадей, Юнг, Либих, Гексли, Дарвин, а из русских — Тимирязев, Менделеев, Сеченов и др. Вспоминая эти годы, Тимирязев говорил, что во всей истории естествознания не найдется других десяти — пятнадцати лет, когда изучение природы сделало бы такие дружные и колоссальные шаги. Примечательно, что в России интерес к естествознанию не ограничивался кругом специалистов. Совпав с общественным подъемом, развитие естествознания вызвало большой интерес у прогрессивной интеллигенции, видевшей в нем действенное орудие преобразования общества. Писаревым также овладело общее настроение, и он стал внимательно изучать обширную литературу по естествознанию, держась постоянно в курсе новейших открытий.

Великие достижения в области положительных наук, подрывавшие основы богословия и идеализма, произвели на Писарева большое впечатление. Знакомство с новыми открытиями преобразило его ум. Теперь уже по-новому, с позиций разума, обогащенного новейшими достижениями, стал он подходить к осмыслению фактов, почерпнутых из действительности. Прежде всего Писарев не без ужаса убедился в ложности и «неестественности своих ребяческих понятий» (8, стр. 185), и для него наступил критический момент ломки устарелых убеждений, с детства накрепко засевших в голове. Он почувствовал необходимость пересматривать последовательно все, т. е. «переделывать сверху донизу» весь строй наивных юношеских взглядов, «выкуривать из… мозга ту нелепую демонологию, которая заменяла… трезвые понятия о мире, о природе и человеке…» (8, стр. 185). Все убеждения, гипотезы, теории, превращенные временем в аксиомы и казавшиеся неприкосновенными, ясными, как день, незыблемыми, «как гранитная стена», величественными, как вершины Казбека и Монблана (9, стр. 60), стали рушиться при соприкосновении с критической мыслью. Очень многое из того, во что он верил, чему поклонялся, обнаружило свою внутреннюю несостоятельность, потеряло свой смысл и былой блеск. Все отжившее, ранее оправданное исторической давностью, осуждалось и обрекалось им на гибель. А все выдержавшее критику перевоплощалось и приводилось в новую систему, как бы пройдя через великое чистилище.

Шелгунов, вспоминая эти годы, писал: «В Писареве совершалась глубокая и сильная внутренняя работа и полная перестройка понятий, которая при его страстности принимала чуть не горячечный характер. Это был целый громадный внутренний переворот, справиться с которым мог только очень сильный ум, способный глядеть лишь вперед и расставаться без жалости с тем, что оставлял он назади. Такой именно ум и был у Писарева. Масса новых открытий и истин, созданных колоссальными успехами новейшего естествознания и точных наук, и новейшие исследования в области политических и экономических знаний вошли в него какой-то светозарной силой, разлили повсюду свой свет и осветили все его умственные потемки» (112, стр. 222).

Сам Писарев, вспоминая позже этот период, подчеркивал, что мир предания, мир всепроникающей рутины давал «импульс к отрицанию», поэтому оно не могло прекратиться до тех пор, «пока не будет совершенно окончено дело разрушения». Это и было отправное положение его зарождающегося реализма и нигилизма.

Духовный кризис Писарева, связанный с критическим пересмотром ценностей, а также неудача в личной жизни — безответная любовь к кузине Раисе — привели в необыкновенное напряжение его нервную систему, что вылилось во временное расстройство психики. После побега из клиники, где он находился на излечении, Писарев приступил к написанию кандидатской диссертации «Аполлоний Тианский», которой и был завершен им в 1860 г. университетский курс (работа была награждена серебряной медалью). В ней Писарев уже на более высоком уровне подходит к эмансипации личности, указывая на взаимосвязь человека и среды. Более того, он делает первую попытку выйти за пределы проблемы личности и обращается к массам, которые рассматриваются им как «сила громадная, но слепая», противящаяся гнету только тогда, «когда боль слишком сильна» (8, стр. 9). Критикуя устои Римской империи, Писарев в то же время отрицательно высказывается о деспотических формах правления вообще и делает намек на борьбу, как на средство избавления от гнета и достижения общественного идеала. Он выступает против утверждения Аполлония Тианского, что общество возможно изменить «изнутри наружу», т. е. через морально-религиозные проповеди. Но Писарев был еще непоследователен в этом отношении. Его похвалы по адресу древнего философа-миссионера за то, что он не сделал смыслом жизни революцию, а выбрал занятие, якобы более важное и достойное мыслящего человека, свидетельствует о том, что в этот период Писарев еще не был по-настоящему революционно настроен.

Результатом вырабатывающегося реалистического направления взглядов Писарева является своеобразный подход его к оценке деятельности Аполлония Тианского. Последний привлек его внимание как «практический» философ. Но Писарев осуждает Тианского за то, что тот вместо необходимого реального предложения по разрешению аграрного вопроса в период народного бунта обращается к несбыточным утопиям. Писарев считает, что предпочтительнее дать малое, но реальное благо, чем тешить обещаниями великого, но недосягаемо далекого.

Итак, особенностью этого периода деятельности Писарева является то, что взгляды его приобретают политическую заостренность, хотя программа его была еще аморфна и противоречива. Кроме того, у него наблюдается явная тенденция оценивать явления с реалистических позиций. Писарев сам подтверждал, что именно к этому времени относится зарождение его реализма, проповедью которого, по его словам, он занимался «постоянно, с первого… появления на литературном поприще» (21, стр. 439).

Сотрудничество Писарева в «Рассвете» вполне определило род его будущей деятельности. Ранее терзаемый мыслью о выборе профессии и о месте в жизни, находясь на котором, он мог приносить наибольшую пользу, Писарев понял теперь, что именно журналистика и есть его подлинное призвание.

II. Суровый отрицатель с «полюса» Чернышевского

Возвратиться к журналистике снова и на этот раз навсегда Писареву удалось только в 1861 г., когда после окончания университета он был приглашен работать в «Русское слово». Этот журнал, основанный в 1858 г. Благосветловым, не имел еще сплоченного ядра сотрудников и четкой идейной направленности. Писарев смело встает на трудный и опасный для того времени путь журналиста. А время было действительно очень тревожным. Недавние события Крымской войны как бы обнажили ранее скрытую изнанку феодально-крепостнического строя, выявили всю его порочность, непригодность и неспособность отвечать требованиям жизни. Кризис выразился прежде всего в усилении крестьянского движения, охватившего не только центральные районы Российской империи, но и ее окраины. Цензор Никитенко писал в своем дневнике: «Польша кипит — и не одно Царство Польское, но и Литва. Все это угрожает чем-то зловещим…» (80, стр. 12). Стихия крестьянского движения разбушевалась так широко, что правительство использовало для наведения «порядка» не только жандармерию, но и войско. Однако репрессии не помогали. В крестьянские волнения стали втягиваться фабричные рабочие и особенно разночинная интеллигенция и студенчество. В Петербурге действовала тайная организация, распространялись антиправительственные прокламации. Господствующий класс был в явной панике. Тот же Никитенко констатировал, что «темные силы» становятся все отважнее, в то время как император уже больше не может положиться на своих окружающих, которые становятся все трусливее. Общественный подъем способствовал более четкому размежеванию общественных сил страны. В результате лагерю либерализма, объединившему в себе славянофилов и западников и отстаивавшему реформистский путь «постепенного» общественного развития России, противостоял лагерь революционной демократии, который выступал вопреки многочисленным теориям «мирного развития» с политической программой революционного преобразования России. В центре разгоревшейся ожесточенной борьбы был вопрос о революции и тесно переплетающийся с ним аграрный вопрос. Крепостники, не желая расставаться с привилегиями, накопленными в течение двух столетий, утверждали, что в России невозможны глубокие социальные потрясения, ибо самой природе русских якобы чужды те буйные порывы, от которых содрогались западные цивилизации. Они предлагали самые умеренные проекты реформ. Либералы понимали неизбежность реформы, но боялись, как бы она не осуществилась стихийно, и предлагали провести реформу по инициативе правительства. Лагерь революционной демократии во главе с идеологами крестьянства Герценом, Добролюбовым, Чернышевским и другими требовал отмены крепостного права и на этой основе самого радикального пересмотра старых аграрных отношений в стране.

Реакционная публицистика намеренно старалась обходить эти кардинальные вопросы, а революционные демократы, напротив, стремились привлечь к ним внимание общественности, вынося их обсуждение на страницы прессы. Правда, о непосредственных источниках спора не упоминалось вследствие запрещения цензуры обсуждать в печати современное внутреннее положение. Споры велись на литературные, этические, эстетические и сугубо философские темы, но политическая подоплека полемики все же проглядывала и являлась наглядным показателем дифференциации классовых интересов в России к началу 60-х годов.

Под влиянием бурных событий эпохи взгляды Писарева быстро революционизировались. Он понял, что в обстановке обострившихся классовых противоречий борьба на литературном поприще, с которым он себя связал навсегда, является завуалированным отражением идейной борьбы. Именно поэтому он уловил политический смысл полемики, развернувшейся вокруг «Антропологического принципа» Чернышевского — произведения, в котором критиковался эклектицизм философских позиций Лаврова и были изложены общественно-политические и философские взгляды автора, представляющие собой образец материалистического мировоззрения, воинствующего атеизма и идейной принципиальности. Выступающие против Чернышевского авторы доказывали, что все философские и социологические положения «Антропологического принципа» основаны «на недоразумении», а отсюда и «возникает смута понятий, которая зовется материализмом». Особое их недовольство вызвало то, что Чернышевский, исходя из выдвинутых им материалистических положений, утверждал, что «никакого дуализма в человеке не видно», все в нем «происходит по одной реальной его натуре» и никакой «другой натуры» или души нет, иначе эта двойственность «непременно обнаружилась бы» (109, стр. 31). В мае 1861 г., в момент наивысшего обострения полемики вокруг «Антропологического принципа», Писарев включается в нее своей статьей «Схоластика XIX века». Здесь он открыто встает на защиту позиций Чернышевского, поддерживая его по всем принципиальным вопросам. Писарев отвергает политическое беспристрастие и утверждает, что в эпоху назревания социального конфликта «нейтралитет… есть в сущности оптический обман». Он не отрицал, что статья «написана пристрастно» и имела своей целью отбить в союзе с Чернышевским «крестовый поход политической умеренности» (19, стр. 139).

Статья «Схоластика XIX века» очень важна не только для характеристики политической позиции Писарева, но и для выявления основных путей формирования его реалистических взглядов. Ведь выступая на стороне Чернышевского, Писарев в то же время показал себя и как оригинальный мыслитель, который в духе реалистических идей разрешил ряд поставленных в статье проблем. Он сам подчеркивал, что мысли, изложенные им в «Схоластике XIX века», составляют «основу целого миросозерцания; вывести все последствия этих идей не трудно» (19, стр. 121).

Соглашаясь с Чернышевским в том, что необходимо сделать науку, литературу и искусство более демократичными, чтобы пробудить сознание масс, он восклицает: «Что за наука, которая по самой сущности своей недоступна массе? Что за искусство, которого произведениями могут наслаждаться только немногие специалисты?» (19, стр. 128). Развивая эту мысль, Писарев подчеркивает большое значение развития естественных наук, которые, по его мнению, помогут изжить равнодушие к окружающему, добиться необходимой критической оценки исторических событий, высвободить потенциальную энергию масс и направить ее на активное преобразование действительности. Но Писарев не остается в рамках идей просветительства. Он настаивает на необходимости через пропаганду достижений науки пробуждать политическое самосознание крестьянина, чтобы помочь ему «возвыситься до понятия своей собственной личности… до уважения к своему я» и чтобы он мог сказать о себе, что он не только «Петров или Иванов, но в то же время гражданин России» (19, стр. 107). Это было уже толкование задач просветительства на уровне идей революционной демократии.

В связи с этим Писарев впервые выдвигает концепцию «образованного меньшинства», развитую им в будущем в учении о «мыслящих реалистах». Он утверждает, что задачу просвещения масс должна взять на себя интеллигенция, или «среднее сословие», которое обладает наибольшей мобильностью в приобретении знаний и которое, само «гуманизируясь общечеловеческими идеями», должно стать посредником между передовыми идеями века и «младшими братьями-мужиками».

Поддерживая развиваемую Чернышевским мысль о естественных правах человека, Писарев говорит, что «человек от природы существо очень доброе» и при благоприятных условиях жизни в нем, несмотря на эгоизм, разовьются «самые любовные чувства к окружающим людям». Он подчеркивает «синтетическую» связь между общественной средой и личностью, полное освобождение которой будет только «продуктом последнейшей цивилизации». Но дальше этого Писарев в своих выводах пока не идет. Опираясь на положение Чернышевского об эгоистической природе человека, он дает первые наметки своего варианта «теории разумного эгоизма», которая пока выражалась в следующем: критически подходить к существующим нормам морали и не ломать свою индивидуальность, не подавлять «свою оригинальность и самобытность в угоду заведенному порядку».

В статье «Схоластика XIX века» Писарев делает также первый набросок основополагающего принципа теории реализма — утилитаризма, который на данном этапе развития его взглядов рассматривался им как стремление к тому, что «всем доступно и всем может принести пользу» (19, стр. 112). При этом Писарев подчеркивает, что его понимание пользы стоит выше не только мелочной выгоды и сухой практичности обывателя, но и классово ограниченного практицизма, присущего доктринам утилитаристов Запада и учениям их российских последователей. В своей статье Писарев не только подтверждает укрепившуюся в нем склонность к «реальному мышлению», что проявилось в преклонении перед могуществом разума, перед приговором «трезвого анализа», признающего только реальное, но и уже раскрывает свое понимание реализма. По его словам, он ищет того, что соответствует настоящим потребностям ума. На основании этого Писарев требует отбросить «старый хлам» отвлеченностей, исключительно утилитарно использовать свои силы и способности, направляя их на разрешение «житейских вопросов», пробуждать в общественности интерес к самым «насущным потребностям времени». Он считает преступным «витать мыслью в радужных сферах фантазии или уноситься куда-нибудь за море к лучшему порядку вещей в то время, когда окружающие… терпят горькую судьбу или несут тяжелый труд» (19, стр. 109). Из статьи ясно видно, как ранее зародившееся у Писарева отрицательное отношение к окружающему выливается в нигилизм, т. е. беспощадное отрицание во имя интересов действительности, отрицание, доведенное порой до крайности. С позиций нигилизма он дает оригинальное толкование программы революционной демократии: «…что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть» (19, стр. 135). Высказанное им понимание задач революционной демократии дает возможность определить его политическую позицию как «крайне левую», т. е. причислить его к лагерю революционно настроенных умов и уловить в его взглядах тот «дух разрушения», который, как со страхом отмечал Никитенко, подобно бурному потоку рос и ширился, охватывая общество со всех сторон, и угрожал в будущем «кровавым потопом» (80, стр. 45), т. е. революцией.

Нигилистические тенденции, продиктованные реализмом, накладывают своеобразный отпечаток на радикализм Писарева, что и определило некоторое отклонение его позиций от позиций Чернышевского. Но разница была небольшой. Писарев подчеркивал, что в его взглядах нет «ни малейшей точки соприкосновения» со взглядами Юркевича и Каткова и что все его симпатии на стороне людей с «полюса» Чернышевского. В «Схоластике XIX века» ярко отражен сложный процесс перекрещивания путей Чернышевского и Писарева, обозначены точки соприкосновения и моменты расхождений. Отсюда и начинается особая писаревская линия в революционной демократии.

Утвердившись в новых политических убеждениях, Писарев подчиняет всю свою деятельность интересам революционной борьбы. Понимая, что даже в условиях общественного подъема вера широких масс в торжество светлого будущего или «надежда на обновление» не может возникнуть, если не будет беспощадного обличения существующего, он ищет действенных мер борьбы против идейных врагов. Одно из эффективных средств он увидел в разоблачающем саркастическом смехе. В «Схоластике» Писарев говорил, обращаясь к своим противникам: «Наш сарказм жжет вас, как раскаленное железо», и «смеха боитесь. Вот смехом-то мы вас и доконаем» (19, стр. 138, 139). А смеяться саркастически Писарев учился у своего любимого поэта Г. Гейне. Гейне был запрещен у себя на родине. В России Комитетом иностранной литературы его произведения были признаны «ядовитой поэзией», скрытой насмешкой над всем в мире и тоже запрещены. Но в 60-е годы представители революционной демократии Герцен, Чернышевский, Добролюбов и Писарев обращаются к поэзии Гейне. Особенно широко популяризировались его произведения общественно-политического характера, созвучные революционному настроению эпохи.

Писарев выступал не только как переводчик и пропагандист поэзии Гейне. Он видел в Гейне «оратора за права человеческой личности», «трибуна века», умевшего тонко уловить настроение умов и собрать «в один фокус» разрозненные симптомы «душевной болезни» своего времени. Немецкий поэт был близок Писареву не только по времени, но и по духу отрицания, перекликающемуся с его нигилизмом. Это подтверждает один из цензоров. «На мысли и суждения Гейне, — говорит он, — критик смотрит с точки зрения „нового человека“ и сходится с немецким поэтом в том, в чем замечает дух отрицания, осуждая беспощадно во всем, что противно этому духу» (44, стр. 156). Писарева привлекало в творчестве Гейне то, что грозный смех его, «злые, меткие и картинные сарказмы» были направлены против устарелых, потерявших смысл идей, тупоумия во всех его проявлениях, против мелочного и узкого тщеславия, косности и академической рутины с ее мертвенностью мысли и бесплодностью эрудиции. Гейне неподражаем, когда он, по словам Писарева, как «храбрый солдат», превосходно владеющий оружием-пером, «выходит на политическую тропинку» и «истребляет своим пронзительным смехом окружающие подлости» (8, стр. 265). Писарева восхищало в данном случае не просто отрицание, а именно гейневское отрицание — яркое, жгучее, злое, эффектное и даже вызывающее, способное пробить оболочку равнодушия, задеть за живое, крайне обозлить и всем этим вызвать страстное желание к перемене. За ненависть ко всему отвлеченному, туманному, мистическому, за ясность и конкретность ума, «за молнии боевой храбрости и ядовитость сарказма» в борьбе против предрассудков, политического шарлатанства, бесчисленного проявления не только «специально немецкой», но и «общечеловеческой» глупости, за твердость духа, сохраненную до конца дней, за то, что «не сложил оружия» и «сохранил резкость поворотов» ко всему, что составляет «тяжкие оковы разума», — за все это и ценил высоко Писарев Гейне. Больше того, он видел в Гейне кумира, достойного поклонения и подражания, и стремился перенять его сатирический почерк.

Настойчивый призыв немецкого поэта безжалостно лишать обманчивого ореола события действительности укреплял в Писареве трезвый взгляд на жизнь, ранее привитый естествознанием. А это в свою очередь способствовало еще большему увлечению Писарева положительными науками, которые, по его убеждению, поставят человека «лицом к лицу» с действительной жизнью, заставят встать в оппозицию к ее несправедливостям и помогут сначала определить, а затем и осуществить общественные идеалы. Но пока Писарев видел, что, несмотря на бурное развитие естествознания, схоластика, мистика, идеализм, имевшие еще в России прочную идеологическую основу, отступали медленно, с боем отдавая каждую пядь земли. К тому же величайшие достижения мировой науки в России находили применение в основном в сфере теории. Широкие круги с ними знакомы были плохо, поэтому практически эти достижения использовались лишь в очень незначительной мере. Это вело к тому, что в обыденной жизни России масса всяческого рода заблуждений уживалась с научными знаниями. На основании анализа особенностей русской действительности Писарев пришел к выводу, что одним из действенных средств в борьбе за очищение разума от вековых предрассудков должна стать широкая популяризаторская деятельность. Он был убежден, что активное распространение новейших достижений естествознания будет непримиримо подрывать мир рутины, мистики и способствовать упрочению здорового, реального взгляда на мир, без которого невозможны ни материальный достаток, ни разумное наслаждение жизнью, ни способность приносить действительную пользу обществу. Уверовав в это, Писарев не только неустанно ратует за создание отечественного естествознания, но и сам выступает в качестве активного пропагандиста и популяризатора естественнонаучных знаний. Он переводил или уточнял переводы научных трудов, составлял предисловия, писал рецензии на ценные издания по естествознанию. Но особую славу Писарев снискал себе созданием ряда статей-популяризаций («Процесс жизни», «Физиологические эскизы Молешотта», «Физиологические картины»), в которых он просто и интересно излагает результаты научных исследований в области физиологии, а также учение Дарвина о естественном отборе («Прогресс в мире животных и растений») и др. Желая привить любовь к естественным наукам, он стремился сделать популяризацию глубокой, всесторонней, удовлетворяющей умственные запросы самых различных кругов. Но для Писарева популяризация не была самоцелью. Пропагандируя новейшие открытия в области физиологии и анатомии, он стремился провести свои идеи. Писарев старался осветить и прокомментировать те моменты, которые представляли не только познавательную ценность, но и могли быть как-то увязаны с насущными проблемами русской действительности. Например, излагая учение Молешотта о пище, о ее большом значении для укрепления мышечной системы, ускорения обмена веществ и активности мозга, он особый акцент делает на его выводе о том, что у пролетариев, живущих в суровых условиях и скудно питающихся, все эти процессы замедляются, а это в свою очередь отрицательно влияет на их духовное и физическое развитие. Подхватив эту мысль, Писарев развивает ее, приводя факты русской действительности. Он говорит, что на Руси люди питаются хуже, чем лошади, которых хорошо кормят перед тяжелой работой. А ведь «нельзя же, — делает свой вывод Писарев, — тысячам работников и работниц оставаться без куска хлеба, нельзя же им умирать голодной смертью». Необходимо хотя бы предоставить всем «неимущим» возможность «собственными руками зарабатывать себе здоровую пищу». Данные экспериментальных исследований в области физиологии Писарев использовал для критики социальных устоев России, подчеркивая невозможность совмещения таких фактов, как болезни, нужда, смерть от голода, с общественным прогрессом.

Писарев видел смысл и пользу своих статей-популяризаций в том, чтобы донести до читателя не только научно-познавательные сведения, но и идейно-воспитательные моменты. Кстати о понимании Писаревым пользы. Позже, бросая взгляд на пройденный путь, он несколькими штрихами обозначил основные вехи в развитии своего реалистического мировоззрения. «В 1860 году, — писал он, — в моем развитии произошел довольно крутой поворот. Гейне сделался моим любимым поэтом, а в сочинениях Гейне мне всего больше стали нравиться самые резкие ноты его смеха. От Гейне понятен переход к Молешотту и вообще к естествознанию, а далее идет уже прямая дорога к последовательному реализму и к строжайшей утилитарности» (21, стр. 139). Итак, формирующееся реалистическое мировоззрение Писарева обязательно предполагает «строжайшую утилитарность». Но как понимал Писарев утилитаризм? Касаясь этого вопроса, некоторые исследователи утверждали, что утилитарный принцип, последовательно проведенный Писаревым, привел его к узкому, поверхностному пониманию слова «польза», которую можно мерить «на аршин, на рубль». В действительности же Писареву было чуждо чисто прагматическое понимание пользы как выгоды. Настаивая на важности принципа утилитаризма, он каждый раз оговаривался, что утилитаризм понимался им не догматично. «не в узком смысле слова», т. е. не как «голая польза», а как стремление к общественной пользе (16, стр. 92). Другими словами, полезным Писарев считал только то, что в какой-то степени помогало разрешению насущных задач времени, и прежде всего материальной проблемы. В конечном итоге полезным им признавалось все то, что так или иначе способствовало осуществлению «идеи общечеловеческой солидарности» — социализма.

Правда, неотступно проведенный повсюду утилитарный принцип в мировоззрении порой делал подход Писарева к некоторым вопросам этики, эстетики и т. д. узким. Однако с его утилитаризмом всегда был связан радикализм общественного деятеля. Писаревский утилитаризм приобретал новое, революционное содержание. Смеется ли Писарев разоблачающим гейневским смехом, популяризирует ли последние достижения науки, настаивает ли на пользе, за его деятельностью неизменно проглядывает отрицатель с «полюса» Чернышевского.

III. Лихой барабанщик

1861 год. Записи в дневнике Никитенко гласят, что правительства больше «не уважают и не боятся». С пренебрежением отброшен закон и порядок. Россия вслух обсуждает «Положение». Определенные «Положением» льготы дворянам большинством из них были правильно поняты, «как зародыш, из которого могут развиться более обширные права дворянства… если они сумеют воспользоваться этим». Народ же не дождался ни земли, ни облегчения своей участи. И вот снова бунтуют крестьяне, недовольные разорительными условиями реформы, снова возмущаются помещики, раздраженные неповиновением крестьян. Обстановка накалялась. Все говорило о неизбежности грозных событий. Господствующий класс ежечасно ожидал, по словам Никитенко, всеобщего бунта, «новой пугачевщины». В связи с этим печать была поставлена под строгий правительственный надзор.

Водоворот событий захватил Писарева. Он теперь уже не мыслил своей деятельности в отрыве от жизни, которая доставила ему массу самых разнообразных сюжетов на общественные темы. И, несмотря на все строгости цензуры, он находил способы выразить свое отношение к происходящему. Чтобы высказать назревшие мысли по тем или иным общественным проблемам, он обращался то к современным международным отношениям, то к событиям далекого прошлого России и других стран. Но и рассматривая историческое прошлое, Писарев помнил о той пользе, которую он как реалист-демократ должен принести каждой своей статьей делу пробуждения критического отношения к жизни в сознании масс. Поэтому он постоянно старался связывать прошлое с современностью и делать из сказанного практические выводы. Данные им оценки событий минувших лет звучали актуально и в 60-е годы XIX в., показывая не только направленность его интересов, но и степень зрелости общественнополитических взглядов. Показательными в этом отношении являются такие статьи Писарева, как «Меттерних», «Бедная русская мысль», «Пчелы». В статье «Меттерних» он выразил свою солидарность с революционерами-демократами, выступавшими за революционное воссоединение Италии. Здесь он высказывает свое сочувствие свободолюбивым народам Ломбардии, у которых попытка Австро-Венгрии «германизировать» их провинцию путем усиления политического гнета, произвола в судах и разгула военщины вызвала взрыв гнева, пробудила «чувство национальной гордости и стремление к политической самостоятельности» (7, стр. 578). Разоблачая политику австрийского правительства, стремившегося насаждать колониальный режим в подвластных территориях, Писарев проводит мысль, что подобная политика правителей приводит к народному сопротивлению. Эту мысль он подтверждает яркими фактами из истории борьбы Нидерландов против испанского владычества. Цензура была крайне раздражена «демократическими тенденциями» статьи и тем, что в ней были приведены «неблаговидные» исторические сведения (44, стр. 152).

Пользуясь методом сравнений, параллелей, иносказаний, автор статьи так тонко и умело показал сложные союзнические связи и обоюдные интересы России и Австро-Венгрии, что разоблачение политики австрийской монархии превратилось в критику русского самодержавия.

Замечательной по политической остроте является статья Писарева «Бедная русская мысль», в которой он огонь своей критики направил на петровские преобразования, сосредоточив внимание на их отрицательной стороне, на грубых, насильственных мерах, которыми они сопровождались. О том, насколько революционной по содержанию была статья и насколько Писареву удалось провести в ней свои радикальные идеи, сказали царские цензоры. Ими отмечалось, что в этой статье содержится мысль о том, что «личная воля народных властителей» не имеет никакого значения и не может противостоять естественному ходу событий. Автор, по мнению цензуры, под видом философско-исторических рассуждений пропагандирует крайние политические взгляды, враждебные «существующей форме правления и спокойному состоянию общества». Правящая власть представляется им «только как сила реакционная, угнетательная и стесняющая свободное развитие народной жизни», навязывающая «свою непрошеную опеку; народ же или общество выставляется как элемент гонимый, протестующий, борющийся с гонителями… а все успехи гражданской жизни совершаются или естественным ее течением… или же крупными переворотами. Автор самыми черными красками, хотя и иносказательно, рисует характер неограниченного правления… восхваляет насмешку, презрение и желчь, которыми проникнута нынешняя литература наша» (44, стр. 147–148).

Подчинив свою деятельность потребностям эпохи, Писарев, верный своим реалистическим принципам, старался, конечно, сказать свое слово и о намечающейся ликвидации крепостного права. Он сделал это в статье «Пчелы», где, пользуясь формой аллегории и сравнивая общество с пчелиным ульем, дал исключительно едкую политическую сатиру на существующий самодержавно-крепостнический строй в России со всей его порочной системой. Не скупясь на яркие и меткие эпитеты, Писарев все разновидности пчел называет именами, почерпнутыми из общественной жизни: одни из них, занимающие вершину иерархической лестницы, — царствующие тунеядцы, другие, привилегированные сословия, — трутни, «не знающие ни забот, ни обязанностей» и составляющие вместе с первыми «самую бесполезную, пустую и недобросовестную часть их общества». Основу же лестницы составляют рабочие пчелы-пролетарии, «задавленные существующим порядком вещей, закабаленные в безвыходное рабство… и потерявшие всякое сознание лучшего положения». Они своим трудом содержат все это многочисленное не-трудящееся, но исключительно прожорливое скопище тунеядцев-трутней. В этом улье-обществе «происходит, — замечает со злой иронией Писарев, — самое оригинальное разделение труда: одни работают, другие едят и плодятся» (14, стр. 317). Внимательному читателю статьи было ясно, что автор имел в виду именно Россию с ее феодальными порядками и сословной иерархией и что царящий в улье мрак — это ужасные условия крепостнического режима, безжалостно искореняющего все, что хотя бы в какой-то мере способно пробудить сознание трудящегося большинства. Статья кончается многоточием. Это след ее сокращения цензурой. Но в сербском ее издании имеется концовка, показывающая исход назревающего конфликта между рабочими пчелами и трутнями: «…рабочие пчелы, забыв все требования учтивости и социального подчинения, собрав все свои силы и пустив в ход все свои жала, пошли в атаку на благородных трутней, перебили их и выбросили вон из улья». За каждой фразой статьи проглядывает не только порицание существующего. В призыве Писарева предпочесть жизни в улье смерть на свободе заключается явный намек на возможность покончить со старым порядком вещей.

В статье «Намеки природы» Писаревым развивается мысль, затронутая в «Пчелах». Рассказывается притча, как одна из пчел-работниц, наслушавшись от людей, что она и ее подружки бедствуют, так как работают на матку и трутней, предложила учредить систему самоуправления. Эта идея окончилась неудачей. Тут же выводится мораль из притчи: во-первых, пчелы действовали исходя не из внутренней потребности, а наслушавшись людей. А жизнь свою надо устраивать сообразно собственным потребностям. Ведь что пригодно для людей, то не годится для пчел, и наоборот. Во-вторых, «никакое движение не должно быть останавливаемо насильственно, потому что пустая демонстрация всегда замрет сама собою, а сильное и осмысленное волнение, имеющее свои корни в действительности, прорвет самую крепкую и высокую плотину» (24, стр. 217).

Таким образом, выражая свои мысли в аллегорической форме, а порой обращаясь к истории разных стран, Писарев давал по существу яркую картину социальных противоречий в России и делал далеко идущие выводы. Это прекрасно понимали его читатели.

В ноябре 1861 г. Чернышевский приглашает Писарева в «Современник». Для Писарева это была большая честь. И все же он отказался, ответив, что решил полностью посвятить себя «Русскому слову». Талант Писарева, поистине «деспотически подчиняющий себе», как выражался Ткачев, его умение писать красиво, живо, интересно и с «беззаветной искренностью» откликаться на жгучие вопросы современности, чутко улавливать настроение общественности сделали его «властителем дум» и «пророком» молодого поколения. Деятельность Писарева наложила отпечаток на все направление журнала «Русское слово», который, как свидетельствует Ткачев, стал одним из самых интересных и популярных в то время прогрессивных журналов и пользовался необыкновенным, почти баснословным успехом. Успех этот объясняется и тем, что по своей идейной направленности журнал стоял на уровне «Колокола» и «Современника» и в нем «как в зеркале отражалось умственное настроение молодежи 60-х годов». С нетерпением ожидалась каждая новая книжка «Русского слова». Современник Писарева С. Л. Чудновский, в то время гимназист херсонской гимназии, писал в своих воспоминаниях: «Кумиром и богом гимназической молодежи… был Д. И. Писарев. Статьями его захлебывались, мысли его воспринимались с благоговением, как евангелие, как нечто непререкаемое, как священный завет. Я помню, — пишет автор, — с каким страстным нетерпением мы ожидали выхода книжек чрезвычайно популярного тогда „Русского слова“ и с какой жадностью мы набрасывались на полученную новую книжку, если только в ней появлялась статья Писарева…» (111, стр. 8). Выход очередного номера журнала составлял для читателей целое событие, вызывая бурные споры, горячие прения, дебаты, полемику, подчас восторженные рукоплескания, а подчас и ядовитую ругань. «Лихой барабанщик» молодежи — вот меткая характеристика Писарева в этот период (73, стр. 9). Писарев вызывал интерес даже в кругах, далеко не сочувствующих боевому духу его взглядов, хотя здесь его статьи воспринимались чуть ли не со скрежетом зубовным.

Представители реакционных кругов признавали большое влияние Писарева на общественность. Так, в официальном докладе цензора Скуратова говорится, что «из всех русских социалистических писателей Писарев едва ли не самый популярный в кругу незрелой молодежи, которая не только читает, но изучает его сочинения, и каждая строка в них служит темою для горячих, увлекательных споров и толков; что у другого автора осталось бы неизвестным или незамеченным, в сочинениях Писарева будет отыскано, обсуждено и цитировано в подтверждение социалистических учений об угнетении труда капиталом и т. д.» (44, стр. 158).

А в отзыве члена цензурного комитета Никитенко говорится о большом влиянии «Русского слова» и «Современника» на читателей, и особенно на молодежь. Популярность «Русского слова», тон в котором задавал Писарев, была совсем нежелательной для царской цензуры, видевшей в этом журнале рассадника атеизма и материализма, разрушителя авторитетов власти, нравственности, веры. В связи с обострением политического кризиса в стране после реформы журналу было сделано предупреждение.

Но оппозиционное движение все ширилось и во многих городах было поддержано передовой общественностью страны, и особенно студенчеством. В ответ на это правительством было принято решение о закрытии всех воскресных школ и женского пансиона в Вильне. Временно были прекращены занятия в Петербургском университете, бунтующее студенчество которого заполнило улицы столицы. Московский и Казанский университеты также были закрыты, а профессора с передовыми взглядами вынуждены были уйти в отставку. «Атмосфера была насыщена духом реакции», — вспоминал позже Кропоткин. «Современник» и «Русское слово», по-прежнему оставшиеся не только идейными вдохновителями движения, но «какими-то евангелиями молодежи», находились теперь под угрозой закрытия. Понимая это и желая предотвратить опасность, Писарев пишет статью «Очерки из истории печати во Франции», где под видом обзора французской печати старается намекнуть на критическое состояние печати в России и этим по возможности отвести удар, нависший над прогрессивной прессой. Намекая на политические осложнения в России, Писарев подчеркивает, что стремление правительства поправить свое положение преследованиями «настроения умов, которое является характерным для целой нации», не укрепляет, а еще больше подрывает его позицию. Выпадами против свободы печатной мысли правительство покажет, что оно «боится простых выводов здравой логики, потому что его существование, его происхождение, его действия во всех отношениях противоречат этим простым выводам» (14, стр. 497). Но старания Писарева оказались напрасными. В июле 1861 г. выпуск «Современника» и «Русского слова» был приостановлен на 8 месяцев. Писарев, однако, намеревался продолжать свою деятельность в том же духе, если, конечно, обстоятельства не принудят его, как он говорил, «отправиться в места отдаленнейшие и бросить журналистику». А обстоятельства складывались неблагоприятно. Ретроградная печать объясняла жадное стремление юношества к новым идеям незрелостью ума, неразвитостью и совращенностью вследствие неумения «противиться обаянию печатного слова» тех нигилистических журналов, где якобы демагогически «толкуется о безграничной свободе человека вообще и юношества в особенности» и где проповедуются возмутительные мысли и опасные теории (80, стр. 54). Желая представить студенческие волнения и другие выступления против старых порядков как бессмысленные действия деморализованной радикальными журналами молодежи, реакционные круги развернули кампанию клеветы против Герцена, «Колокол» которого, тайно проникавший в Россию, вместе с «Современником» и «Русским словом» вел революционную агитацию. Ретроградная печать называла Герцена «беглым апостолом революции», который якобы из «безопасного притона» командует «на русских площадях бунтующими мальчишками», усугубляя кризис (80, стр. 87). Писарев видел в Герцене единомышленника в борьбе и поэтому считал своим долгом дать достойный отпор выпадам реакции. Особенно рьяно выступал с нападками на Герцена барон Фиркс (псевдоним Шедо-Ферроти). Писарев написал рецензию на одну из брошюр Шедо-Ферроти, но цензура не пропустила ее. Тогда Писарев сочинил статью-прокламацию «Русское правительство под покровительством Шедо-Ферроти», где открыто выступил против царского правительства. Продолжая мысль о царице и о трутнях, изложенную в «Пчелах», он бросает гневный вызов правительству, называя его вместе с придворным окружением «естественными притеснителями и врагами» народа, «царственными лежебоками», злоупотребляющими терпением масс и держащимися у власти только «непрерывным рядом преступлений». На ряде примеров Писарев показывает, как правительство систематически поглощает материальные средства и губит силы народа. И так будет до тех пор, пока «масса проглоченного, — говорит он, — не разорвет это безобразное чудовище» (20, стр. 126). Исходя из исторической обстановки России, Писарев предсказывает скорую гибель «средневекового правительства», царствующей династии Романовых. Все, «что мертво и гнило, должно само собою свалиться в могилу; нам останется, — говорил он, — только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы» (20, стр. 126). Статья была обнаружена во время обыска выданной провокатором тайной типографии Баллода. Так как Баллод не хотел назвать автора статьи, чтобы дать возможность Писареву уехать за границу, то Следственная комиссия тщательно изучила ее с целью определить автора. Сличение почерков и само изложение навели на мысль, что автор рукописи — Чернышевский или Писарев. Вслед за этим 27 июня 1862 г. в журнале Следственной комиссии появилась запись о «незамедленном произведении внезапного и строгого обыска в квартире Д. И. Писарева и его аресте» (45). Писарев был привлечен к суду за антиправительственную деятельность и заключен в одиночный каземат Невской куртины Петропавловской крепости. Здесь он около двух лет содержался как подследственный, пребывая в неизвестности относительно своей дальнейшей судьбы. Во время следствия, как сообщают документы, Писарев сначала настойчиво отрекался от авторства, а потом объяснял резкое направление статьи горячностью характера, душевной болезнью, опрометчивостью по молодости лет. Но Судебная комиссия доказала, что статья, написанная не в один раз, свидетельствует об обдуманности «преступного действия». Министр юстиции считал эту статью «возмутительной… написанной дерзкими и оскорбительными выражениями как против правительства, так и против священной особы государя императора» (45). Свое поведение в период следствия Писарев позже объясняет в статье «Популяризаторы отрицательных доктрин», где говорит о сходной со своей судьбой судьбе Вольтера, который, будучи обвинен в распространении запретной литературы, во время допроса отказывался не только от факта распространения, но и от своих идей. Писарев одобряет подобную тактику, так как она не вредит делу, а «только отнимает у иезуитов и у полицейских сыщиков возможность помучить оппозиционного мыслителя» (11, стр. 485). Как реалист и утилитарист, он считал бесполезным и потому глупым бравировать арестом и увеселять своей особой охранку. По его мнению, необходимо было сделать все, чтобы избежать тюремного заключения, которое в ущерб демократическому движению прервало бы на длительный срок его только что развернувшуюся деятельность. Писарев отмечал, что подобные маневры очень напоминают тактику бурсаков по отношению к своему начальству. «Но что же делать? — говорит он. — Бывают такие времена, когда целое общество уподобляется одной огромной бурсе. Виноваты в этом не те люди, которые лгут, а те, которые заставляют лгать» (11. стр. 485).

Судебная комиссия раскрыла смысл его отпирательств и вынесла решение, что, хотя не вполне доказана виновность Писарева в намерении распространить свое произведение, он виновен в написании антиправительственного воззвания и, следовательно, в покушении на возбуждение бунта. За это Писарев был приговорен к заключению в Петропавловскую крепость.

IV. Носители меча

Чтобы во всей глубине понять смысл деятельности и взглядов Писарева в рассмотренный период, чтобы объяснить особенность его воззрений в последующее время, необходимо хотя бы кратко рассмотреть сущность нигилизма 60-х годов в России, признанным вождем которого был Писарев. Ведь не зря термин «нигилист» не только сопровождал Писарева до конца его дней, но и остался неотъемлемым от его имени навсегда. Проблема нигилизма представляет также несомненный интерес и при анализе самой эпохи 60-х годов, освещенной его «ярким и оригинальным светом». Откуда же ведет свое начало нигилизм? Каково его истинное содержание, его роль в развитии общественно-политической мысли России? Почему он вызвал самые противоречивые оценки и современников, и более поздних исследователей?

Анализируя бурный период расцвета нигилизма в России, большинство исследователей пришло к выводу, который довольно удачно выразил Е. Соловьев, говоривший, что сама «русская жизнь упорно подготовляла нигилизм», так как именно «безобразия», которыми она была переполнена, и явились… питательной почвой для отрицания (96, стр. 165).

Трехполье, самая отсталая техника, консервативная система землеустройства и судопроизводства, религия и идеализм в духовной жизни, царская власть как вершина политического здания, власть чиновника в общественной жизни, полное бесправие личности в гражданской жизни, непререкаемый авторитет главы семейства в быту, суеверие и безнравственное ханжество в области морали — вот те характерные черты русской действительности, которые делали протест, по словам Писарева, «насущною потребностью русского общества» (19, стр. 115) и явились основой нигилистических тенденций эпохи.

Герцен, касаясь истории нигилизма, говорил, что первые «зарницы нигилизма — зарницы той совершеннейшей свободы» появились еще в 40-е годы, в эпоху мертвого затишья николаевского царствования, когда полумрак «семилетней ночи» надоел, «ужас притупился», забился пульс совести, появилось чувство неудовлетворенности. Казалось, что где-то внутри, в глубинных основах России невидимо созревают и поднимаются пока еще слабые, но «здоровые» силы (37, стр. 346). Первым криком среди этого мрачного безмолвия, криком, в котором вылилась годами накопленная боль, невысказанные ненависть и озлобление против николаевской действительности, было «Письмо» П. Я. Чаадаева, некогда близкого декабристам. «Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утрате или о том, что его не будет, — все равно надобно было проснуться…» (39, стр. 139) — писал Герцен. И Россия стала медленно пробуждаться. Журнал «Телескоп», опубликовавший чаадаевское «Письмо», было приказано закрыть, автора объявить сумасшедшим и изолировать от общества. Но было поздно. Россия как бы очнулась от длительного оцепенения. К тому же чаадаевское отрицание, как верно подчеркивает А. Лебедев, явилось лишь выражением объективного процесса, который уже развивался в России. Повсюду поднимался ропот. Все, не исключая армейских офицеров, стали не только критиковать политику правительства, но и выражать недовольство «самим Николаем» (37, стр. 347). Последний, иронически замечает Герцен, «в смятении духа почувствовал за обедом у флигель-адъютанта Б. чуть ли не в присутствии самого Дубельта, как между сыром и грушей родился нигилизм» (37, стр. 347). В нигилизме император смутно предугадывал нечто грозное, способное противопоставить себя существующему режиму.

Подспудная стихия поднималась медленно. Но к концу 50-х годов взрыв назрел. И вдруг зловещее молчание разрывается потрясающим взрывом смеха, «странного смеха, страшного смеха, смеха судорожного, в котором был и стыд, и угрызение совести, и, пожалуй, не смех до слез, а слезы до смеха. Нелепый, уродливый, узкий мир „Мертвых душ“ не вынес, осел и стал отодвигаться. А проповедь шла сильней… все звало людей к сознанию своего положения, к ужасу перед крепостным правом и перед собственным бесправием, все указывало на науку и образование, на очищение мысли от всего традиционного хлама, на свободу совести и разума… Тихая работа сороковых годов разом оборвалась» (37, стр. 348). Так с начала 60-х годов развернулась та внутренняя «партизанская» война прогрессивного начала с охранительным, которая проходила под интригующим названием «нигилизм». Идейным вдохновителем ее был Писарев. Термин «нигилизм» в России употреблялся с 20-х годов. Но после выхода романа Тургенева «Отцы и дети», где был выведен образ нигилиста Базарова, он стал общераспространенным. Слово «нигилизм», выражавшее сущность отрицательного направления в движении шестидесятников, как говорили современники, пришлось России «ко двору», быстро прижилось. Постепенно в понятие нигилизма стало включаться все, в чем хотя в какой-то степени чувствовалось веяние прогрессивных идей, в чем заявлял о себе материализм и давали знать антирелигиозные начала, т. е. нигилизм все более отождествлялся с революционностью. В то же время нигилизм сосредоточил на себе всю ярость и злобу реакционеров, которые, используя допущенные нигилистами крайности и противоречия, давали о нем самые уничтожающие отзывы. Желая оттолкнуть от нигилизма общественность, реакционеры стали причислять к нему не только все, что было необычно, что привлекало своей новизной и яркостью в затхлой атмосфере всеобщего застоя, но и приписывали ему все неестественное, вызывающе вульгарное, отталкивающее.

Интересные данные на этот счет приводит Е. Соловьев. «В разгар движения, — говорит он, — всякого, кто отрицал эстетику, авторитеты частные и общие, видел в естествознании единственную настоящую науку, кто восставал против деспотизма патриархальной семьи, кто не ходил в церковь или носил длинные волосы, плед и синие очки, — всех одинаково называли нигилистами. Один журналист писал: „Нигилизм — это атеизм, материализм, эмансипация, свободная любовь, анархия и распутство; словом, „в бога не верует и в баню не ходит““» (96, стр. 166). Таким образом, этот термин, вобрав в себя самые противоречивые понятия, становился, по словам Писарева, или знаком отличия возглавляемого им течения, или «позорным клеймом» в зависимости от того, какая голова, дружеская или вражеская, потрудилась над его толкованием. Враждебное окружение изображало нигилистов как шайку «интеллигентных разбойников обоего пола», озлобленных неудачников и скудоумных невежд, которые, теряя ориентиры, доходили в своем отрицании до абсурда, до помешательства. Бессмысленное разрушение, или «отрицание для отрицания», они будто бы сделали смыслом своей деятельности и конечной целью ее. А поэтому нигилисты-де не получили поддержки общественности, которая якобы встретила их «недоверчиво и враждебно» (59, стр. 72). В действительности же идеи нигилистов вызвали живой интерес среди прогрессивной общественности. Недаром даже ярые противники нигилизма вынуждены были признать в нем не только характерную черту момента 60-х годов, но и совершенно новое явление, импонировавшее взглядам молодого поколения. Так, Страхов вспоминает, что освобождение крестьян дало толчок к освобождению умов, распространению мыслей об обновлении всей жизни до ее основ и это движение захватило как людей зрелых, так и молодежь. Обстановка всеобщего недовольства окружающим способствовала широкой популярности идей нигилизма и обусловливала их дальнейшее развитие. Поэтому «Русский вестник» от лица всей редакции выражал панический ужас по поводу того, что «нигилистические понятия овладевают умами… мало… встречают себе отпора… напротив, все поблажает им и все питает их…» (82, стр. 414).

Что же касается отрицательных тенденций нигилистов, вызвавших массу нареканий, то, как говорил Кропоткин, настойчивость, непримиримость и беспощадность в отрицании проявлялись у них только по отношению к тому, что было «проникнуто духом крепостничества». Даже самые злобствующие реакционеры, приравнивающие деятельность нигилистов к «вандализму», вынуждены были признать, что в тяжелых условиях цензуры им приходилось «в одно и то же время и отрицать и утверждать, ломать старые и создавать новые идеалы» (43, стр. 76).

Герцен, живший в это время за границей, писал, что получил «перцовое наслаждение» от ознакомления со взглядами Писарева и высказывал сожаление, что «порядком узнал этого Маккавея петербургского нигилизма так поздно». Он говорил, что название «нигилизм», возможно, не вполне верно отражает сущность писаревского направления. Во всяком случае, нигилизм представляет собой такой склад мышления, который «не превращает что-нибудь в ничто», как утверждают ретрограды, и не принимает иллюзорное «ничто» за «что-нибудь». «Нигилизм… по его мнению, — это наука без догматов, это безусловная покорность опыту и безропотное принятие всех последствий… если они вытекают из наблюдения, требуются разумом». А если под нигилизмом понимать «обратное творчество, т. е. превращение фактов и мыслей в ничего, в бесплодный скептицизм, в надменное „сложа руки“, в отчаяние, ведущее к бездействию, тогда настоящие нигилисты всего меньше подойдут под это определение» (37, стр. 349).

Анализ истории нигилизма и борьбы вокруг него показывает, что не его ошибочные крайности, а его революционное содержание, указывающее на противоположность классовых интересов, скрытых за несколько необычной формой, заставляло идейных противников настойчиво подвергать нигилизм яростным атакам.

Желая доказать отсутствие внутренних причин для революции в России, реакционеры объясняли бурные события 60-х годов влиянием извне и считали их то откликом польского восстания 1863 г., то патологическим порождением революционной эпохи Франции, то вообще «болезненным продуктом» Запада, пробравшимся в Россию «контрабандой». Но иногда они в своем рвении «опорочить» нигилизм революционностью так увлекались, что довольно верно прослеживали его основные вехи и в России. Например, М. П. Погодин приводит слова одного из своих современников: «Полевой роди Белинского… Белинский роди Чернышевского… Чернышевский роди Писарева, который дошел до нельзя…» (85, стр. 35). О революционности нигилизма, имеющего глубокие корни в русской действительности, можно судить не только по высказываниям его врагов. Преемственность революционной традиции в нигилизме хорошо показал Герцен, проводя эту линию от декабристов через свое поколение к шестидесятникам: «Мы от декабристов получили в наследство возбужденное чувство человеческого достоинства, стремление к независимости, ненависть к рабству, уважение к Западу и революции, веру в возможность переворота в России, страстное желание участвовать в нем… Все это переработалось, стало иным, но основы целы. Что же наше поколение завещало новому? Нигилизм» (37, стр. 346). Нигилизм, как полагает Герцен, надо понимать широко. Например, когда Белинский назвал себя дураком за то, что так много времени потерял на прослеживание сложности прихода духа к самосознанию в системе Гегеля, это был уже нигилизм. Когда Бакунин уличал немецких философов в косности и в робости отрицания, а революционеров 1848 г. — в умеренности, то он был «вполне нигилист». И наконец, когда петрашевцы хотели низвергнуть «все божеские и человеческие законы и разрушить основы общества… они были нигилистами» (37, стр. 349–350). О чем же говорит это воинствующее течение? А говорит оно, по мнению Герцена, о том, что «семена, унаследованные небольшой кучкой наших друзей и нами самими от наших великих предшественников по труду, мы бросили в новые борозды, и ничто не погибло. Сильные и могучие всходы, так обильно разросшиеся в первые же годы нынешнего царствования, нисколько не отмерли — они пробиваются сквозь потоки грязи, полные гниющих отбросов, которые послужат удобрением для грядущего, но подавляют настоящее».

«Фаза развития, в которую мы вступили, — продолжает свою мысль Герцен, — тяжела и сурова. Она далека от застоя. Прорастание не прекращается, но идет другими путями…» (38, стр. 400). Формы движения и сила его размаха свидетельствуют о том, что молодое поколение «достигло совершеннолетия». А если «есть молодежь, столь глубоко, бесповоротно преданная социализму, столь преисполненная бесстрашной логики, столь сильная реализмом в науке и отрицанием во всех областях клерикального и правительственного фетишизма», то можно не бояться — идея не погибнет (38, стр. 399). Говоря о революционной сущности нигилизма, важно отметить тот факт, что Энгельс, характеризуя направление общественных движений России эпохи 60-х годов, говорил, что «в движении, которое обычно называют нигилизмом», были заключены зачатки пролетарского движения (2, стр. 41). Это была высокая оценка движения шестидесятников, этого «гордого и смелого восстания», в котором, по меткому выражению Кропоткина, «носителями меча» были нигилисты. Итак, нигилизм — это развивающееся в 60-х годах внутри революционной демократии течение, которое выступило с крайне радикальной программой и явилось оригинальным выражением объективно назревшего всеобщего протеста против существующего положения.

V. Нигилизм и реализм

В условиях тюремного режима продолжало формироваться мировоззрение Писарева. Друзья и сотрудники по «Русскому слову» часто навещали его, приносили ему книги, журналы, письма и вести с воли. В письмах к матери Писарев неоднократно упоминал, что, убедившись в невозможности избежать участи узника, он решил, как истинный реалист, и время заключения использовать по возможности рациональнее, с наибольшей пользой. Спустя почти год после заключения, Писареву удалось не без труда выхлопотать разрешение писать. И добившись предварительного разрешения печататься в «Русском слове», с которого уже был снят запрет, он усердно принялся за работу, не жалуясь и не впадая в пессимизм. Писарев считал, что для него в таком поведении «нет ничего искусственного» — это норма поведения реалиста в данных обстоятельствах.

В письмах из крепости он отмечал, что заключение, конечно, в определенной мере ограничило его деятельность, но в то же время явилось своеобразной встряской, которая обострила деятельность его мозга, привела в предельную ясность его мысли и более отчетливо определила его наклонности. Он подчеркивал, что его идеи в других условиях «не развивались бы с такой полнотой и правильностью, как это произошло теперь». Писарев даже находил, что период пребывания в крепости был одним из самых плодотворных в его жизни, ибо труд в условиях тюремного каземата сделался для него «потребностью, привычкой и наслаждением». В крепости были написаны его основные статьи: «Очерки из истории труда», «Реалисты», «Мыслящий пролетариат», «Посмотрим!», «Исторические идеи Огюста Конта», «Пушкин и Белинский», «Разрушение эстетики» и др.

Боевой дух Писарева сохраняется и в статьях, созданных в заключении. И, как прежде, статьи его оказывают глубокое влияние на умы. В неопубликованном предисловии к 1-му изданию сочинений Писарева Павленков сообщает любопытный факт: служивший в тюремной страже крепости молодой офицер Борисов, который читал статьи Писарева, прежде чем отдать их в высшие инстанции, под влиянием писаревских идей изменил свои взгляды и уволился со службы. Протоиерей Петропавловской крепости, как пишет П. Д. Баллод, сообщал, «какие возмутительные статьи пишет Писарев по рабочему вопросу. Если его статьи попадут в руки рабочего, то он пойдет на ножи» (27, стр. 55). Однако статьи Писарева проходили двойную цензуру, после которой они выходили сильно измененными и сокращенными. А многое из написанного им в крепости совсем не увидело света. Однако царскому правительству не удалось отгородить Писарева крепостной стеной от общественности. Комендант Петропавловской крепости и управляющий Третьим отделением генерал Потапов были недовольны работой, перепиской и особенно свиданиями Писарева с сотрудниками «Русского слова», известного «своим дурным и вредным направлением». Они много раз обращались к министру юстиции с записками, в которых высказывались за более суровый тюремный режим для Писарева. Одна из таких записок гласит: «Писарев по своему преступлению подлежит лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу, а потому во избежание, чтоб статьи Писарева не произвели бы тех последствий, какие произошли от романа Чернышевского „Что делать?“, я полагал бы снестись с министром юстиции, не признает ли он нужным переместить Писарева в Алексеевский равелин, и тогда как выпуск его статей, так и неуместные свидания могут быть прекращены» (45). Но, встав однажды на путь писателя «отрицательного» направления, Писарев без колебаний продолжал идти по этому пути. Его статьи по-прежнему носили боевой, наступательный характер. Авторитет его и популярность теперь достигли кульминации. Это принесло небывалую славу «Русскому слову», каждый номер которого расценивался как целое событие.

Строки, выходящие из-под пера заточенного писателя, жадно читались и активно воспринимались не только молодежью Петербурга. Об этом свидетельствуют слова из письма Павленкову одного прапорщика, который сообщал: «Лет пять тому назад, среди провинциальной спячки и пошлости, встретился я впервые со статьею Писарева… какая-то сила приковала меня к ней; кругом шум, карточная игра, споры, все для меня закрылось туманом, и вдруг я почувствовал свое родство с духом статьи… Вот почему я думаю, что попадись кому книга Писарева — и конец: он направлен на новый, верный путь» (65, стр. 209). Даже ярые враги его вынуждены были признать, что «это был момент настоящего расцвета молодого журнала» и что «на поле журналистики „Русское слово“ могло считаться в то время лучшим выразителем стремлений молодого общества» (32, стр. 472).

Важной вехой в идейном развитии Писарева явилась его статья «Базаров», опубликованная незадолго до его ареста и посвященная роману Тургенева «Отцы и дети», вызвавшему такую бурную реакцию общества, какой, по утверждению Тимирязева, очевидца этих событий, не вызывало ни одно из произведений того времени. Полемика была похожа на ожесточенную схватку, где каждый считал своим долгом «отстоять или отделать» Базарова. Охотников «отделать» было подавляющее большинство. Утверждалось, что образ главного героя будто бы «нехарактерен» для эпохи 60-х годов и взят Тургеневым «не из русского общества», а ввезен контрабандой из-за границы. В России же такой тип мог быть разве что «в эмбрионе». Утверждалось также, что образ Базарова — это карикатура на молодое поколение и что этим образом Тургенев «погрешил» против жизненной правды. Не только явно реакционная, но и прогрессивная критика ошибочно дала отрицательный отзыв на этот роман, не поняв его. От имени «Современника» выступил Антонович, который говорил, что смысл романа сводится к тому, что «молодое поколение удалилось от истины, блуждает по дебрям заблуждения и лжи, которая убивает в нем всякую поэзию, приводит его к человеконенавидению, отчаянию и бездействию или к деятельности, но бессмысленной и разрушительной» (25, стр. 74). Большая часть общественности склонялась к точке зрения Антоновича.

Среди этого шума одиноко, но смело и внушительно прозвучал голос Писарева. Он занял совершенно иную позицию по отношению к образу тургеневского героя, дав своеобразное толкование образа Базарова с позиций реализма. По его мнению, Тургенев представил в романе глубоко жизненный тип, дал правдивый и яркий образ представителя молодого поколения, метко уловил тенденцию его развития и выявил живую связь с основным направлением новых стремлений эпохи. Писарев подчеркивал, что в романе воплощена «поразительная верность идеи», которой увлечена передовая молодежь, но у Тургенева не хватало материала, чтобы полнее обрисовать своего героя, носителя этой идеи, поэтому сторона отрицания оказалась несколько выпяченной.

Для Писарева было очень важно отстоять Базарова, так как вместе с ним он отстаивал, разъяснял и защищал свою идею реализма. Для Писарева «выйти на битву за Базарова, именем Базарова под флагом реалистического радикализма значило… сразиться за святыню своих пылких идейных влечений и страстей» (32, стр. 456, 457). Нигилиствующий реалист Базаров для Писарева был не только носителем, но и воинствующим проповедником его теории отрицания. И не без основания И. Иванов назвал Базарова своеобразным Магометом нигилизма. Писареву был очень хорошо понятен реалист Базаров, с которым он живет одними мыслями и чувствами. Это были родные братья «по духу, по жизни, по борьбе…» (72, стр. 128). Писаревское отрицание, положенное в основу реализма и основанное, с одной стороны, на широких социальных обобщениях, а с другой стороны, подготовленное всем ходом его личной жизни, осознанием необходимости безжалостно отвергнуть всю систему старых понятий и авторитетов, сходно с базаровским нигилизмом. Писарев прослеживает эволюцию формирования Базарова как реалиста. Он кончает университетский курс, проникается уважением к естественным наукам, видя в них силу, способную произвести переворот в сознании людей, обогатить его критическим началом. Под влиянием естествознания Базаров признает опыт, непосредственное наблюдение важнейшим критерием в научном исследовании. Как неутомимый труженик и «человек дела», он приходит к принципам практического реализма и не признает других. Уверовав в силу и правоту реализма, Базаров ненавидит пустую фразеологию. Чуждый пустой мечтательности, он убежден, что общее счастье всех людей можно приблизить только честным и упорным полезным обществу трудом. Базаров уверен, что трудиться для будущего — это заботиться в первую очередь об улучшении участи современных тружеников. В основе деятельности его — принцип общественной пользы, в основе морали — принцип «разумного эгоизма», который проявляется в том, что он вещи называет своими именами, никого не боится, ни под кого не подделывается, ни перед кем не заискивает, везде и во всем поступает только так, как считает правильным и нужным. Базаров отрицает наслаждения, в которых не видит «источника силы для работы». Первоочередную задачу видит он, как реалист, в распространении реальных знаний, а конечную цель — в переустройстве общества на демократических началах.

В Базаровых Писарев видел «мыслящих реалистов», представителей нового поколения, у которых еще не хватает сил, чтобы изменить существующий порядок, но которые не могут ужиться с окружающими условиями и отрицают все, что связано с существующими общественными устоями. Несмотря на перегибы в отрицании, они стоят «неизмеримо выше отрицаемого». Нигилизм их является не только их отличительной чертой, но и великим достоинством. Писарев утверждал, что именно Базарову, этому представителю «разрушительной силы настоящего», принадлежит будущее. Из людей, подобных ему, чуждых пессимизма, вечно молодых, деятельных, волевых, твердо верящих в правоту своих убеждений, не трусящих даже перед смертью, умеющих слить воедино мысль и дело, при соответствующих обстоятельствах могут выработаться великие исторические деятели.

Преднамеренно выбирая из романа все самое нужное и яркое для характеристики реалиста, тщательно подчеркивая и поясняя эти моменты, Писарев не удерживался порой от собственных добавлений. Поэтому в какой-то степени прав был Шелгунов, когда говорил, что «писаревский Базаров… не похож на Базарова тургеневского. Базаров Писарева есть его собственная идея и более зрелая мысль, очищенная и профильтрованная сквозь мировоззрение самого Писарева» (113, стр. 408). Многие современники даже отмечали, что не столько Тургенев, сколько Писарев заинтересовал общественность образом Базарова. Циолковский в годы своей юности, как сообщает В. Львов, буквально «благоговел» перед тем Базаровым, которого изобразил Писарев. Он считал, что именно Базаровы-шестидесятники должны вывести молодежь на прямую дорогу. Писаревское толкование тургеневского Базарова заставляло глубже и по-новому понимать этот образ. Тимирязев свое оригинальное понимание образа Базарова как реалиста дал через сравнение его с Петром I: «Если один был самым ярким положительным явлением на тусклом фоне русской истории, то не был ли другой единственной положительной, „героической“ фигурой на бесцветном поле русских литературных типов, этой бесконечной вереницы нытиков и жуиров. Тот и другой были прежде всего воплощением „вечного работника“, все равно „на троне“ или в мастерской науки… Оба властной рукой „втолкнули“ русского человека в круговорот… жизни… Оба, убежденные реалисты, ставили выше всего знание, науку и с каким-то умственным аскетизмом отталкивали от себя все смягчающее, скрашивающее жизнь во имя служения тому, что предоставлялось им настоятельной потребностью минуты» (103, стр. 53). Сам И. С. Тургенев подчеркивал, что только Писарев в то время сумел тонко проанализировать образ Базарова и дать ему интерпретацию, соответствующую замыслу автора. В одном из писем из Баден-Бадена он писал: «Мелькнула мысль нового романа. Вот она: есть романтики реализма… Они тоскуют о реальном и стремятся к нему, как прежние романтики к идеалу. — Они ищут в реальном не поэзии — эта им смешна — но нечто великое и значительное» (117, стр. 86–87). Эти люди выступают в роли «проповедников» и «пророков», и их появление в России, по мнению Тургенева, «полезно и необходимо». Может сначала показаться, что каждый из них эгоист. И «только наблюдательный глаз, — продолжает свою мысль Тургенев, — может видеть в нем струю социальную, гуманную, общечеловеческую: она сказывается в выборе его занятия, в сознании долга перед другими… во всем плебейском закале. — Натура грубая, тяжелая на слово, без всякого эстетического начала — но сильная и мужественная, нескучливая, с выдержкой. У него своя религия — торжество низшего класса, в котором он хочет участвовать. — Русский революционер…» (107, стр. 87). Эта же мысль проводилась им также и в письме к Случевскому. Здесь Тургенев прямо говорил, что, замышляя образ Базарова, он «хотел сделать из него лицо трагическое — тут было не до нежностей. Он честен, правдив и демократ до конца ногтей… Мне мечталась фигура сумрачная, дикая, большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, честная… мне мечтался какой-то странный pendant Пугачевым» (106, стр. 379, 381). «…И если, — писал Тургенев, — он называется нигилистом, то надо читать: революционером» (106, стр. 380). Итак, нигилист Базаров является воплощением идей Писарева. Но его программа, где делается ставка на практическую и научную деятельность, отличается от прежней программы нигилизма, в которой предписывалось бить направо и налево. Базаров дается Писаревым как личность, пробужденная к деятельности естественными науками, как человек настоящего, приближающий своим общеполезным трудом будущее. Не истощать свои силы в бесплодной борьбе, пока еще нет условий для победы, а трудиться, опираясь на естественные науки, и способствовать приближению перестройки общества на новых началах. Но в то же время Базаров и не мирно настроенный практик, а потенциальный революционер. Таким образом, Базаров — это «мыслящий реалист», который несет идею отрицания в новой исторической обстановке.

Идейные противники Писарева расценивали тот факт, что Писарев все чаще употребляет при характеристике своего направления термин «реализм», а не «нигилизм», как крах, как публичное раскаяние и отступление, свертывание программы зарвавшихся в своем отрицании нигилистов. Они обращали внимание на то, что Писарев, как лидер этого направления, верно подметил в нигилистическом лагере признаки быстрого разложения и подменил «умирающий нигилизм» реализмом, что означало, по их мнению, сведение его политической роли к «микроскопическим» размерам и переход к проблемам исключительно морального порядка.

На самом же деле все это было далеко не так, хотя изменения и в названии Писаревского направления, и отчасти в его программе действительно произошли. Что касается замены названия «нигилизм» «реализмом», то сам Писарев это объясняет таким образом. Нигилизм, выступивший с очень резко сформулированной программой коренной ломки старых социальных устоев, давал повод врагам облекать его идеи в карикатурные формы, что не могло не сказаться отрицательно на их успехе. Необходимо было, не отказываясь от самой идеи, несколько изменить название, т. е. заменить слишком броское слово «нигилизм» другим, менее вызывающим, но отражающим суть течения. Писарев считал, что именно «реализм» и есть то слово, которое сочетает в себе все необходимое. Поэтому в полемике с Антоновичем он так настойчиво отстаивал это новое название. «Термин реалист… — говорил он, — исчерпывает весь смысл нашего направления до самого дна, и в то же время он никого не пугает, не раздражает… Это слово тихое, кроткое и глубокое. Термин раскрывает обе стороны наших взглядов», основывающихся только на реальном в природе и обществе.

Причина же определенного изменения в программе нигилизма была более глубокой. Дело в том, что в это время в России произошли существенные изменения: наметился спад революционной ситуации и усилилась реакция. Хотя недовольные результатом реформы крестьяне продолжали выступать в последующие годы, было ясно, что движение в целом идет на убыль: в России не созрели еще ни объективные, ни субъективные условия для победы революции. Надежды Чернышевского на успешную революцию не осуществились.

Перед представителями передовой общественности в изменившейся социально-политической обстановке встала проблема поисков новых путей для решения социального вопроса. Но выдающиеся деятели революционной демократии по разным обстоятельствам выбыли из строя. В расцвете лет умер Добролюбов, был арестован и сослан в Сибирь Чернышевский, Герцен в эти годы уже не пользовался былой популярностью. Своеобразие и сложность обстановки увеличивали ответственность Писарева за решение проблемы путей общественного преобразования России.

Писарев обращается к критическому пересмотру теоретического наследия и приходит к выводу, что различные теории общественного переустройства, как прошлые, так и настоящие, представляют собой лишь красиво нарисованный идеал, непригодный в данных исторических условиях России. Он утверждает, что в жизни имеются вещи, возможные по законам природы, но неисполнимые при данных условиях места и времени. Поэтому можно выдвигать теории невероятного размаха, утешаться блестящими перспективами, а действительная жизнь, ограниченная внешними обстоятельствами и материальными трудностями, «будет по-прежнему тащиться по своей колее». Необходимо реально подходить к оценке явлений жизни. А отсюда вывод: поскольку в России еще не созрели условия для победы революции, то нужно изменить прежнюю, не имевшую успеха тактику непосредственного призыва к революции и, не отказываясь в принципе от революции, заменить тактику другой, реально осуществимой в данных исторических условиях. Вот в этом и состоит суть изменения в политической программе нигилизма. Но это не было принципиальным отходом от революции, а следовательно, и от нигилизма как революционного отрицания. Реализм, предлагавший программу длительной и основательной подготовки масс к революционному переустройству общества, тоже был отрицанием (только в другой форме) существующего общественно-политического уклада и всего, что с ним связано. Эту мысль о разнице и сходстве нигилизма и реализма метко выразил один из тогдашних авторов, сказав, что нигилизм — это «лобовая атака» самодержавия, а реализм — это его «длительная осада». И не зря «Русский вестник» называл писаревский реализм «красным реализмом», исходящим из недр «чистокровного красного нигилизма», родство между которыми не вызывает никаких сомнений (43, стр. 110–111).

К 1863 г. реализм во взглядах Писарева утвердился окончательно. В 1864 г. он уже говорит о реализме как об основе своих воззрений, заявляя о начале нового и «совершенно самостоятельного» течения мысли. И хотя сам термин «реализм» имел хождение и до 60-х годов, однако реализм Писарева, как подчеркивали современники, во многом не был похож на направления, ранее носившие это имя. Поэтому даже противники Писарева признавали оригинальность его учения. «Этим реализмом, — говорил Немировский, — проникнут каждый мыслящий человек, и только ум, сдерживаемый и опутываемый преданием, верованиями, симпатиями, не прозревает всей глубины и истинности такого направления» (79, стр. 11).

Писарев, определяя провозглашенный им реализм, говорил: «…сущность нашего направления заключает в себе две главные стороны, которые тесно связаны между собою, но которые, однако, могут быть рассматриваемы отдельно и обозначаемы различными терминами. Первая сторона состоит из наших взглядов на природу: тут мы принимаем в соображение только действительно существующие, реальные, видимые и осязаемые явления или свойства предметов. Вторая сторона состоит из наших взглядов на общественную жизнь: тут мы принимаем в соображение только действительно существующие, реальные, видимые и осязаемые потребности человеческого организма» (21, стр. 449–450).

Разъясняя реальное направление детальнее, Писарев подчеркивал, что оно исходит из необходимости разрешить целый ряд животрепещущих проблем современности, обусловливается окружающей жизнью, заимствуя из нее все то, что «находится в самой неразрывной связи с действительными потребностями» общества, что «несомненно важно, необходимо, действенно».

Реализм, по Писареву, — это связь с жизнью в широком понимании этого слова, глубокое понимание гуманности и свободы, полезность как разумное наслаждение жизнью и способность приносить пользу самому себе и народу. И наконец, трезвый анализ существующего, критика и умственный прогресс — вот основные наметки тенденций писаревского реализма, ведущие в конечном итоге к решению проблемы «голодных и раздетых». Последовательное проведение реалистических принципов в социологии, политике, философии, этике и эстетике и составляет в совокупности «теорию реализма», являющуюся как бы костяком мировоззрения Писарева.

VI. Социологические этюды

Краеугольный камень мировоззрения Писарева составляет его социально-политическая теория. Основой общественного прогресса в этой теории неизменно признается революция. Но при отсутствии условий для быстрой победы революции Писарев считал возможным мирный путь развития, который рассматривался им как медленное и всестороннее накопление сил для будущего социального переворота. Причем, признавая в этом случае рычагом прогресса науку, Писарев тут же оговаривался, что если в определенных исторических условиях «путь к счастью, путь умственного развития, оказывается необходимым, единственно верным путем, то это вовсе не значит, что следовало исключить из истории все двигатели событий, кроме опытной науки. Народное чувство, народный энтузиазм остаются при всех своих правах; если они могут привести к цели быстро, пускай приводят» (9, стр. 275–276). Это и было признание Писаревым наряду с путем «механическим» (революционным) пути «химического», под которым понимался длительный процесс преобразования социально-экономической основы государства, а также сознания масс с целью подготовить их к долгой, последовательной и сознательной деятельности в деле общественного переустройства. Общественно-политические взгляды в «теории реализма» разработаны Писаревым со ставкой на «химический» путь развития. Это отражено в представленной им программе решения социального вопроса в России. План ее в общих чертах таков: 1. Неотступно пробуждать сознание масс с помощью широкого внедрения наук, особенно естественных. По мере повышения сознания народа все глубже раскрывать пороки существующего порядка вещей и, опираясь на международный опыт революционного движения, указывать пути к его ликвидации. 2. Придерживаясь принципа утилитаризма, добиваться строгой «экономии умственных сил» и, прилагая результаты человеческого ума к ведущим отраслям производства, развивать национальную промышленность и земледелие («теория индустриализма»). Через внедрение «умственного капитала» в процесс производства стремиться к разрешению проблемы «голодных и раздетых», поставив ее во главу угла программы и отрицая все, что мешает осуществлению этой задачи или отвлекает от нее. 3. Сложную миссию пробуждения сознания масс, подготовки их к революции, а также внедрения знаний в материальное производство и т. д. должны взять на себя кадры «реалистов» (идея «мыслящих реалистов»), которые из первоначальных просветителей и рядовых тружеников должны будут стать руководителями и вождями, когда созреют условия для революции. 4. Несмотря на конкретно-исторический характер данной программы, конечной целью ее должно быть достижение «общечеловеческой солидарности», т. е. социализма.

Хотя эта программа была построена с учетом запросов того времени, она содержала в себе элементы утопизма и идеализма.

Писарев, живо интересующийся событиями современности, зачастую метко схватывал их суть. Он сумел диалектически подойти к интерпретации социальных явлений, делая порой шаги в сторону исторического материализма. Однако присущие его взглядам черты просветительства и антропологизма, порождая узость подхода и односторонность оценок, делали его социологию внутренне противоречивой и в конечном итоге идеалистической.

В этом отношении характерно понимание Писаревым общественного прогресса. Хотя при детальной характеристике отдельных исторических форм общественной организации у Писарева имеются неточности, это не помешало ему не только определить особенности каждой из них, но и уловить общую тенденцию, т. е. признать неизбежность и закономерность их прогрессивной смены, именуемую им «законом исторической постепенности». Прослеживая основные этапы этого процесса, он показал, как самый несовершенный, первобытнообщинный строй с характерными для него примитивными орудиями труда и беспомощностью дикаря в его неравной борьбе с природой сменился рабовладельческим строем. Здесь страх первобытного человека, с одной стороны, и его дикий, неукротимый темперамент — с другой, подавлялись и подчинялись «своекорыстным инстинктом рабовладельца». Достигнув зрелости, рабовладение начинало подвергаться «более или менее сильным конвульсиям», возникали волнения, участники которых хотя и не возвышались до полного отрицания рабства, но все же способствовали подрыву основ этого строя. Писарев признавал при этом и важность «внешних обстоятельств». И все же он утверждал, что главная причина гибели рабовладельческого общества заключалась в классовых противоречиях, выливавшихся в восстания, в которых всегда проглядывали «намеки на предстоящий переворот и задатки будущего обновления» (11, стр. 356). Поэтому этот строй был обречен и «извергнулся бы своими средствами, иначе даже и не могло бы случиться» (7, стр. 392). Порядок, построенный на рабстве, не мог быть прочным и должен был со временем неизбежно пасть, как падает «засохший струп, как бесполезная чешуя», и уступить место последующему строю — феодализму (13, стр. 391, 392). Феодализм характеризовался Писаревым как период феодальных усобиц, всепроникающей рутины, неограниченной власти церкви и широких антифеодальных движений, проходивших под знаком реформации. Желая показать неизбежность исторического хода, Писарев отмечал, что «средневековое status quo никак не могло быть прочным», так как обострившиеся внутренние противоречия должны были неизбежно привести к радикальному изменению общественных отношений. Довольно глубоко Писарев проследил те моменты истории, когда многовековое здание феодализма начало содрогаться и рушиться под натиском буржуазных революций.

Капитализму, еще не развившемуся к 60-м годам в России, но процветающему в странах Запада, Писарев уделил особое внимание. Хотя он и видел прогрессивность этого строя по сравнению с предыдущими общественными устройствами, однако сумел трезво оценить его и показать его противоречия. От него не скрылись ни конкурентная борьба между владельцами разных форм капитала, готовых действовать «себе в убыток» во имя разорения своих противников, ни столкновения капиталистов на международной арене с целью «подорвать иностранных соперников и отбить у них выгодный рынок», ни возникшие на этой основе разорительные войны, которые оказывают «гибельное влияние на победителей и побежденных» и т. д.

Он подчеркивает, что господство над миром — это «золотые грезы» капиталистов «всех наций». На ярких примерах из истории колониальных захватов европейцев в Вест-Индии, Турции, Индии Писарев разоблачал колониальную политику буржуазии, ставившую покоренные народы в «крепостную зависимость от победителей». Отмечая тяжелое положение трудящихся при капитализме, Писарев писал о наличии в капиталистических странах рабства, существующего или под своим именем, или под другими названиями, менее оскорбительными для «просвещенного слуха». Исходя из понимания общей тенденции исторического прогресса, Писарев пришел к заключению, что, поскольку «средневековая теократия упала, феодализм упал, абсолютизм упал, упадет когда-нибудь и тираническое господство капитала» (20, стр. 308), уступив место новому строю, который «отнял бы у одного человека возможность эксплуатировать труд сотни других людей» (14, стр. 474) и с торжеством которого откроется «эра справедливости, физического здоровья и материального благосостояния». Но для этого нужно длительное время, чтобы «переработался исторический порядок вещей» и чтобы «сгнили и удобрили собою новую почву» обломки изжившей себя цивилизации.

Итак, весь цикл исторического развития в его движении от низшего к высшему завершается, по Писареву, социализмом, представляющим собой «последний продукт позднейшей цивилизации». Но как Писарев определял движущие факторы исторического развития? Что он считал критерием общественного прогресса? Исходя из идей просветительства, основным показателем прогресса Писарев считал разум, знания. «…Народ, — убеждал он, — нуждается только в одной вещи, в которой заключаются уже все остальные блага человеческой жизни. Нуждается он в движении мыслей, а это движение возбуждается и поддерживается приобретением знаний. Пусть общество не сбивается с этой прямой и единственной дороги к прогрессу» (9, стр. 303). Но, уверовав в большую действенность знаний, Писарев доходит до признания в них не только «важнейшего элемента богатства» общества, но и самого действенного средства «осмыслить и усовершенствовать жизнь». «Мысль, и только мысль, — неотступно повторял он, — может переделать и обновить весь строй человеческой жизни» (10, стр. 109). От положения, что в умственной эмансипации масс кроется «исход к лучшему положению не только их самих, но и всего общества», Писарев идет к выводу, что «знание составляет ключ к решению общественной задачи не в одной России, но и во всем мире». Итак, здесь перед нами по существу идеалистическая концепция, основанная на признании духовного начала фактором, определяющим историческое развитие. Но у Писарева есть положения, противоречащие данному.