Помоги проекту - поделись книгой:
— Да.
— Коричневая пудра? — до сих пор ему не случалось видеть такого.
— Специальная пудра местного производства. В это непростое время слишком дорого закупать импортную пудру. Мы делаем свою из сожженных пальмовых листьев.
Похоже, она не упустила ни единой возможности. Под светом лампы жила маленькая морская черепашка, бестолковое, закованное в панцирь существо в неглубокой прозрачной банке с песком. «Отличное домашнее животное для разведчика», — подумал Аркадий. Ее панцирь был украшен затейливым коричневым узором.
— Приблуда мог бы жить в посольской квартире, но он снял эту нелегальную у кубинца снизу.
— И зачем он это сделал?..
Вместо ответа она открыла балконную дверь, занавески на ней взметнулись подобно крыльям вместе с ворвавшимся бризом. Аркадий послушно вышел на балкон и встал между двумя стульями и мраморными перилами, глядя на ночной небосвод и на Малекон, изогнувшийся изящной кривой бульварных огней. За линией дамбы были видны вспышки маяка, палубные огни грузового судна и лоцманской лодки, входящей в гавань. Когда его глаза привыкли к темноте, он различил менее яркие бортовые огни рыбацких лодок и неподалеку от них, ближе к берегу, мерцание горящих свечей.
—
— А почему полиция не опечатала входную дверь? — спросил он.
— А потому что не было приказа о начале расследования.
— Тогда что же мы здесь делаем?
— Предлагаем вам расслабиться и больше не думать об этом деле…
Она жестом предложила Аркадию пройти через гостиную, затем по коридору мимо прачечной в кабинет, в котором стоял старинный письменный стол, компьютер, принтер, на стене висели книжные полки, забитые изданиями в переплетах Кубинского министерства сахарной промышленности и фотоальбомами. Два портфеля стояли под принтером, один из коричневой кожи, другой из уродливого зеленого пластика. Стены были завешаны картами Кубы и Гаваны. Аркадий подумал о том, каким большим был остров Куба: 1200 км в длину… Он открыл фотоальбом и увидел снимки, как ему показалось, зеленого бамбука.
— Поля сахарного тростника, — сказала Осорио. — Приблуда часто приезжал туда, ведь мы до сих пор полностью зависим от поставок уборочных машин из России.
— Понятно. — Аркадий положил альбом и подошел поближе к карте Гаваны. — А где мы сейчас?
— Здесь, — она показала место, где Малекон, изгибаясь, поворачивал на восток в сторону крепости Сан-Сальвадор-де-ла-Пунта — там заканчивалась дамба и начиналась Старая Гавана и бухта. К западу протянулась территория, известная как Ведадо и Мирамар. Именно в этом месте Приблуда надписал — Посольство РФ. — А почему вы спрашиваете?
— Всегда полезно знать, где ты находишься.
— Вам ведь все равно сегодня улетать. Какое это имеет значение?
— Ну, да. — Он взглянул на кнопку включения компьютера, чтобы убедиться — она была обработана и отпечатки сняты. Отлично. — Вы здесь закончили?
— Да.
Он включил компьютер, монитор выжидающе засветился пульсирующим голубым светом. Аркадий не считал себя знатоком компьютера, но, поскольку московские преступники становились все более продвинутыми, уже умел работать с электронными файлами.
В России пользуются Windows, электронной почтой и прочими программами. Причем всю компрометирующую документацию на бумаге уничтожают сразу, а вот электронную хранят за паролями, хотя и незамысловатыми — имя первой возлюбленной, любимая актриса, кличка домашнего питомца. Когда Аркадий перевел курсор и нажал на «Пуск», экран потребовал ввести пароль.
— Вы его знаете?
— Нет. Опытному шпиону полагается использовать беспорядочный шифр. На его подборку могут уйти годы.
Ящик за ящиком Аркадий просмотрел содержимое стола. Там он нашел немалое разнообразие ручек, всевозможные канцелярские принадлежности и сигары, географические карты, увеличительные стекла, точилки для карандашей, писчую бумагу и коричневые папки с завязками на шнурках, которые используют дипкурьеры. Никаких намеков на пароль.
— Здесь есть телефон, но нет факса. Почему?
— Коммутатор на этой телефонной линии работает с дореволюционных времен. Он настолько устарел, что не может обеспечивать отправку факсов.
— Этой телефонной линии больше 50 лет?
— Спасибо американцам, эмбарго, и Особому периоду.[6]
— Я знаю, наступившему по нашей вине…
— Вы правы. — Осорио резким движением выключила компьютер и задвинула ящики стола. — Хватит, вы здесь не для того, чтобы проводить расследование. Вы здесь с целью подтвердить, что помещение было тщательно обследовано на предмет отпечатков пальцев.
Аркадий убедился в том, что следы отпечатков были сняты с дверных ручек, поверхности стола, пепельницы и телефона. Осорио жестом пригласила его пройти дальше по коридору в спальню, где стояла узкая кровать с тумбой. Торшер, бюро, переносное радио, книжный шкаф, на стене висел слегка выцветший портрет покойной жены Приблуды. Рядом с ним была фотография сына в фартуке, который смотрел вверх на подброшенную лепешку теста для пиццы. В верхнем ящике бюро лежала пустая рамка для фотографий.
— Здесь была фотография?
Осорио пожала плечами. Среди книг были испанско-русские словари, путеводители, подшивки газет «Красная Звезда» и «Правда». В целом все совпадало с интересами не поменявшего свои убеждения коммуниста Приблуды… А вот крышка бюро была идеально чистой, словно ее специально обработали, избавившись от отпечатков. В шкафу — одежда, гладильная доска и утюг, также со снятыми с него отпечатками. На полу в рядок стояли резиновые шлепанцы, мужские туфли и тощий пустой чемодан. Аркадий приостановился, услышав звуки ударных, доносившихся с нижнего этажа: взрывной темп латиноамериканкой мелодии.
Осорио открыла дверь в конце коридора, ведущую в ванную комнату, отделанную потрескавшейся, но безупречно чистой керамической плиткой. На стойке душа висело мыло на бечевке. В углу зеркала красовался отчетливый отпечаток пальца, другой был ясно виден под кнопкой спуска туалета.
— Вы ничего не упустили. Интересно, что вас заставило так потрудиться?
— Вы не отрицаете, что это квартира Приблуды?
— Похоже на то.
— И что отпечатки, которые мы здесь нашли, принадлежат Приблуде?
— На самом деле, я же их не сверял, но, предположим, соглашусь.
— Помните, при вскрытии вы сказали капитану Аркосу, что для русского это не совсем обычный способ рыбной ловли?..
— В море в автомобильной камере? Это первое, что меня насторожило.
Детектив повела его назад в прачечную, ввернула висящую на проводе лампочку, и рядом с каменной раковиной и веревкой для белья он увидел мотки лески и проводов, а на грубо обработанных полках стояли банки, в которых хранились отвратительные на вид рыболовные крючки, разложенные по размеру. Каждая банка была обработана пудрой и отпечатки были отчетливо видны. Детектив Осорио передала Аркадию карточку со снятыми в квартире отпечатками. Аркадию бросился в глаза большой отпечаток с отчетливым витком, который пересекал шрам, что было точной копией рисунка отпечатков на бутылках. На банке для крючков он увидел точно такой же бережно обработанный след.
— Он был правшой? — спросила Осорио.
— Да.
— Под углом, под которым вы смотрите, видно по отпечаткам, что он держал банку большим и указательным пальцами правой руки. А вот отпечатки на стекле бутылки принадлежат большому и указательному пальцам левой. Они повсюду: во всех комнатах, на дверях, зеркалах, везде. Так что видите, ваш русский друг и был тем самым кубинским рыбаком.
— Как давно он погиб?
— По словам доктора Бласа, порядка двух недель назад.
— Здесь кто-нибудь появлялся за это время?
— Я опросила соседей. Нет.
— Должно быть, черепашка сильно проголодалась.
Аркадий вернулся в гостиную, привычно запоминая расположение комнат в квартире: балкон, гостиная, прачечная, кабинет, ванная комната, спальня. В холодильнике он нашел йогурт, овощи, баклажан, маринованные грибы, отварной язык и с полдюжины коробочек цветной тридцатимиллиметровой фотопленки. Он положил корм черепашке и оглянулся посмотреть на черный манекен в углу.
— Должен признать, я узнал много нового о человеке, которого помню. Вы нашли его машину?
— Нет.
— Вы знаете марку?
— «Лада», — она подчеркнуто качнула головой. — Это не имеет значения. Ваш самолет через 4 часа. Тело готовят к отправке. Вы будете его сопровождать, согласны?
— Думаю, что буду.
Осорио нахмурилась, будто бы уловив оттенок сомнения в ответе…
— Из чистого любопытства хотелось бы знать, насколько вы хороший следователь… — спросила она по дороге назад.
— Не особенно.
— Почему так?
— По разным причинам. Были времена, когда, как говорит ваш капитан, я мог похвастаться довольно высоким уровнем профессионализма. Но это было в той Москве, где убийства были делом рук любителей, а металлические трубы и водочные бутылки служили орудием убийства. Теперь это работа профи, у которых на вооружении тяжелая артиллерия. К тому же работа в милиции никогда не была высокооплачиваемой, хотя зарплату выдавали регулярно. Сейчас, когда мы не видим жалованья по полгода, нет смысла работать с прежним усердием. К тому же предположим, вы успешно раскрыли заказное убийство. И что?.. Заказчик приглашает прокурора на обед и предлагает ему дом на Черном море, дело закрывают. Поэтому рейтинг моей успешности не так высок, как прежде, да и навыки работы уже не те, что раньше.
— Но вы задавали так много вопросов.
— Это привычка. — Сидя в машине, Аркадий думал о том, что его тело словно перемещают от одного преступления к другому — к любому преступлению, совершенному в каком угодно месте. Он был больше недоволен собой, чем Осорио. Какого черта он начал всюду совать свой нос? Достаточно! Она была права. И вдруг он почувствовал на себе ее взгляд — всего лишь на мгновенье. В этот момент они подъехали к неосвещенному перекрестку, и ей нужно было максимально сосредоточиться, чтобы вести машину осторожно, как будто судно в кромешной тьме…
Машина остановилась, пропуская стадо овец, лениво пересекающее дорогу. Огни фар высветили надпись на стене
—
— Несмотря на историю, географию и закон притяжения?
— Несмотря ни на что! У вас в Москве ведь больше нет таких плакатов?
— Почему же, есть. На них написано «Nike» и «Absolut».
Она окатила его устрашающим взглядом. Когда они подъехали к посольской квартире, Осорио объявила, что через два часа его заберет водитель и отвезет в аэропорт.
— В полете вас будет сопровождать ваш друг.
— Будем надеяться, что это действительно полковник.
— Живой русский, мертвый русский, какая разница? — уязвленно вспылила она.
— Пожалуй, вы правы.
Аркадий поднялся по ступенькам один. Где-то, то ли в доме, то ли снаружи слышались ритмы румбы. Он не мог определить, где. Все, что он понимал, так это то, что неумолкающие звуки его достали.
Открывая ключом дверь, он осторожно, чтобы искры не попали на рукав кашемирового пальто, прикурил сигарету. Пальто — свадебный подарок Ирины, мягчайшая черная ткань, изящный покрой. Оно превращало его в светского поэта, говорила Ирина. В ботиночках на тонкой подошве и изрядно поношенных брюках, которые он сам выбрал уезжая, он казался еще более богемным. Это было счастливое пальто, оно хранило его от пуль. Он бродил в нем по криминальному Арбату, чувствуя себя святым в бронированном жилете. Со временем, правда, он догадался, что в него никто не стрелял всего лишь потому, что в своем чудесном пальто он не выглядел ни как бандит, ни как милиционер.
Более того, пальто сохранило едва уловимый запах ее духов; скрытое, осязаемое ощущение ее присутствия и, когда мысли о ней становились непереносимыми, тонкий аромат становился последним союзником в борьбе с горечью потери.
Странно, что Осорио поинтересовалась, был ли он хорошим следователем. То, в чем он не признался ей, можно было охарактеризовать словом «невостребованность». И это тогда, когда он вообще появлялся на работе. В другие дни он целыми днями валялся на диване под пледом, вставая лишь для того, чтобы заварить чай. Он ждал наступления темноты, чтобы выйти за сигаретами. Не открывал дверь пришедшим навесить его коллегам. Трещины на потолке московской квартиры отдаленно напоминали контуры Западного побережья Африки и, вглядываясь в них, он мог уловить мгновение, когда свет окон был достаточно зыбким, чтобы силой воображения легко превратить выпуклые огрехи штукатурки в горы, а трещины в русла рек и их притоки. И развиваясь, как корабельный флаг, его «бронированное» пальто позволяло войти в любой порт по желанию.
Невостребованность казалось самым страшным из грехов. Ему приходилось равнодушно наблюдать за жертвами преступлений: от непорочных, почти не тронутых насилием тел, покинувших мир в своей постели до искромсанных, чудовищно изуродованных трупов. И, как ему казалось, они бы еще могли усмехнуться над удачно рассказанной шуткой, если бы внимательно отнеслись к неотвратимо направленному ножу, винтовке или шприцу. Но никакая любовь, никакое внимание в мире не могло спасти от невостребованности.
Предположим, вы на палубе парома, пересекающего узкий пролив и, хотя путь недалек, неожиданно вздымаются волны и ветер, — корабль идет ко дну. Вы погружаетесь в холодную воду, а та, которую вы любите больше всего на свете, держится за вашу руку. Все, что вам нужно сделать, чтобы спасти ее жизнь, это не отпускать руку. И вдруг ваша рука пуста. Невостребованность. Слабость. Ну да, осужденные на смертную казнь проживали значительно более долгие ночи, и это неспроста. Это потому, что они постоянно мысленно возвращались к тому неуловимо-роковому моменту и пытались предотвратить его, не дать ему превратиться в реальность. По ночам, когда они могли предаваться воспоминаниям и размышлениям.
В темноте комнаты он снова увидел здание поликлиники неподалеку от Арбата, куда он, заботливый влюбленный, привел Ирину, чтобы подлечить небольшое воспаление. Она бросила курить, они бросили вместе. Пока они сидели перед кабинетом врача, он решил сходить в киоск за каким-нибудь журналом, «Elle» или «Yogue», все равно. Он помнил, как нелепо скрипели его ботинки, когда он шел через приемную. На деревьях были развешены объявления частных уличных торговцев — «В продаже лучшие медицинские препараты!», что и объясняло их недостаток в клинике. Тополиный пух метался в обманчивом свете летнего вечера. О чем он думал, картинно спускаясь по ступенькам клиники? О том, что они, наконец, стали жить нормальной жизнью, что они обрели уверенность и надежду среди всеобщего хаоса?
Тем временем медсестра провела Ирину в кабинет. (С тех пор он стал более терпимо относиться к убийцам. Необходимость тщательно устраивать засаду, разноцветные электропровода, автомобили, напичканные взрывчаткой, нервное напряжение. В конце концов, они делали это сознательно). Врач сказал Ирине, что в поликлинике нет обыкновенно используемого для таких случаев препарата. Была ли у нее аллергия на ампициллин или пенициллин? Да, это было видно из ее медкарты. В это время в кармане врача зазвонил мобильный телефон, и он вышел из кабинета поговорить со своим брокером о каком-то фонде, обещавшим прибыль три к одному. Медсестру, оставшуюся в кабинете, только что оповестили о том, что городские власти продали ее дом одной швейцарской корпорации под офисные помещения. Кому и куда идти жаловаться? Она уловила только слово «пенициллин». Поскольку в клинике закончились дозы для приема внутрь, она сделала Ирине внутривенный укол и вышла из кабинета. Вот так и надо казнить — быстро и четко.
Купив журнал, Аркадий пошел назад в клинику, поднимая ногами легкие облачка тополиного пуха. Когда он пришел, Ирина была мертва. Сестра пыталась не пустить его в кабинет. Ошибка. Врачи пытались преградить ему путь к столу, закрытому простыней, и это тоже было ошибкой. Все это обернулось перевернутыми столиками с инструментами и лекарствами, разбросанными лотками, растоптанными белыми шапочками врачей и, наконец, завершилось звонком в милицию с требованием усмирить этого сумасшедшего.
Чистой воды мелодрама. Ирина ненавидела мелодрамы. Россию захватила волна штампованных сериалов, в которых мафиози носили костюмы от «Armani», невесты были обряжены в просвечивающие кружева, а иммунитет против закона считался верхом престижа и был предметом зависти. Ирина презирала это и, должно быть, была бы немало смущена, узнав, что умрет в эпицентре русской мелодрамы.
До отлета самолета оставалось еще 5 часов. Увы, авиалинии не разрешали пассажирам проносить оружие на борт. А то он мог бы прихватить свой пистолет и застрелиться на фоне тропического пейзажа с темной линией крыш, увенчанных, словно парусами фрегатов, сохнущим бельем. И все это под яркими тропическим звездами.
Что последнее могла видеть Ирина в клинике?.. Расширившиеся от ужаса глаза медсестры, когда она поняла неизбежность своей ошибки? Наверное, они обе поняли. Через секунды после укола на руке Ирины вздулся нежно-розовый волдырь, а в глазах — слезы. Позже Аркадию позволили прочесть медицинское заключение — профессиональная вежливость. Ирина Асанова-Ренко открыла дверь в коридор, прервав разговор врача. Она уже тяжело дышала. Когда врач вызвал скорую помощь, Ирину колотила дрожь, все ее тело покрылось липким потом, сердце учащенно билось, меняя ритм, как воздушный змей под порывами капризного ветра. К тому времени, когда прибыла скорая помощь, она была в глубоком анафилактическом шоке, дыхательные пути закрылись, биение сердца то учащалось, то прекращалось, то вновь учащалось. Если бы у бригады скорой были необходимые препараты, одна инъекция могла бы запустить ее сердце, как часы, расширить дыхательные пути, но еще одна маленькая оплошность — адреналина не было. В панике врач попытался открыть шкафчик с дорогостоящими лекарствами, ключ заело в замке. Это было равносильно смертельному удару.
Когда Аркадий сдернул простыню, закрывавшую Ирину, его потрясло то, что они сделали с ней за то время, пока он ходил покупать журнал. Ее искаженное лицо обрамляли спутанные влажные волосы, которые внезапно потемнели, и она стала походить на утопленницу, проведшую в воде не менее суток. Растерзанное и расстегнутое до пояса платье, обнаженная грудь в синяках от попыток сделать массаж сердца. Ее руки были сжаты в плотные кулаки, и она была еще теплой. Он закрыл ей глаза, убрал спутанные волосы со лба и застегнул платье, игнорируя настояния врача «не трогать труп». В ответ он схватил врача за грудки и использовал его как таран, чтобы разбить стекло на двери кабинета. Разлетелись стеклянные шкафчики, с грохотом вывалились инструменты, разбилась банка с медицинским спиртом, насыщая кабинет резким запахом. Когда выбежал весь медперсонал и он получил кабинет в свое полное распоряжение, он аккуратно свернул пальто и подложил его под голову Ирины.
Он никогда не считал себя по-русски меланхоличным. В его семье не было самоубийц — за исключением его матери, но ее всегда отличала непосредственность и эксцентричность. Ну да, был еще его отец, тот был прирожденным убийцей.
…Аркадию никогда не нравилась идея самоубийства, но не по моральным, а по эстетическим соображениям — не хотелось оставлять грязное месиво после себя. К тому же возникал практический вопрос — как? Повеситься было ненадежно, да и не хотелось, чтобы кто-то обнаружил его в таком непривлекательном виде. Если стреляться, то не избежать хвастливо-оглушающего шума выстрела. К тому же существовала еще одна проблема — эксперты по суицидам отталкивались только от примеров, а ему достаточно пришлось сталкиваться с неудачными попытками, чтобы понять, как часто они заканчиваются безобразными увечьями. Самое лучшее — просто исчезнуть. В Гаване он уже как будто наполовину исчез.
Когда-то он был другим, лучше. Он проявлял сострадание к людям. Он всегда придерживался мнения, что самоубийцы эгоистичны, что они пугают других, оставляя им свои безжизненные тела и предоставляя возможность убрать оставленный ими бардак. Он всегда находил в себе силы начать заново, поставить перед собой новые интересные задачи, отречься от неудач. Проблема была в том, что он не хотел, чтобы его воспоминания поблекли. Пока он помнит ее тихое дыхание во сне, тепло ее тела, когда она приникала к нему, до тех пор, пока он достаточно безумен, чтобы надеяться на то, что услышит ее голос в соседней комнате или увидит на улице, пока это так, пора. А если это доставит кому-то проблемы, так что же, прошу прощения.
Он достал из внутреннего кармана пиджака стерильный шприц, который прихватил в прозекторской. Он украл его импульсивно, не имея никакой сознательной цели, будто бы его мозг подсознательно выстраивал план и методы его решения, а он узнал об этом только сейчас. Каждому известно, что на Кубе большие проблемы с поставками медикаментов, а он их ворует. Он разорвал пакет и выложил содержимое на стол — шприц для бальзамирования и иглу. Он ввернул ее в шприц и оттянул поршень, чтобы заполнить шприц воздухом. Ножки стула расшатались, он поерзал, чтобы поймать равновесие. Закатал рукав пальто и рубашки на левой руке и сделал несколько массирующих шлепков на сгибе, чтобы появилась вена. Сердцу понадобится не более минуты, чтобы остановиться после того, как струя воздуха попадет в кровяной ток. Всего лишь минута, а не пять, которые была обречена страдать Ирина. Шприц должен быть заполнен только воздухом, не тоненькой цепочкой воздушных пузырей, а добротным воздушным червячком, ведь прежде, чем сдаться, сердце будет продолжать упорно биться. Он в последний раз прикоснулся щекой к ткани пальто, мягкой как кошачья шкурка, еще помассировал вену и, когда синяя ниточка вены отчетливо проступила, глубоко ввел иглу. Внутри шприца запузырилась кровь.
Сквозь пульсирующие удары сердца он услышал стук в дверь.
— Ренко, — позвал Руфо.
Осталось только нажать на поршень, чтобы выпустить воздух из шприца, но Аркадий не хотел, чтобы кто-нибудь услышал звук его падения. То, от чего он должен умереть, было похоже на кессонную болезнь глубоководных водолазов, конвульсии производили много шума. Подобно ныряльщику, скрывающемуся под поверхностью воды, он выжидал пока посетитель уйдет. Когда стук в дверь стал еще более настойчивым, он крикнул:
— Уходите.
— Откройте дверь, пожалуйста.
— Уходите.
— Впустите меня. Это важно.
Аркадий выдернул иглу, перетянул руку носовым платком, опустил рукав и, сунув шприц в карман пальто, подошел к двери и слегка приоткрыл ее.
Поделиться книгой: