Рис

– Рот захлопни, – ответил толкавший соседнюю тачку. – Ворованным рисом не только хозяин твой сыт. Днесь на это добро каждый виды имеет. К тому же тут платят поболе.

Крепыш, подсчитав деньги под фонарем, подошел, кривя губы, к У Лун’у.

– Старался, – Крепыш, ухмыльнувшись, исторгнул из пачки купюру. – Держи, заслужил.

– И всего-то одну? Я умаялся насмерть.

– Не вздумай болтать, – пригрозил стальным тоном Крепыш, но купюру добавил. – Вернешься в лабаз, скажешь, заняли рис. Проболтаешься, в реку отправлю.

У Лун хладнокровно отправил за пазуху деньги:

– Зачем мне болтать? Им я точно не стану докладывать.

В позднем часу вереница тележек с зерном добралась, наконец-то, до улицы Каменщиков. В зале груз ожидали хозяева. Только тележки застыли у входа в лабаз, к Крепышу подбежала Чжи Юнь и, повиснув на шее, причмокнула в щеку:

– Тебе от мамули награда!

– И только? – Крепыш рассмеялся. – Братва умоталась, как черти. Нам мяса с вином в самый раз.

У Лун протолкался с братвою в лабаз. Его воротило от льстивых улыбок семейки. Но нужно работать – одну за другою таскать на плечах тяжеленные, полные зерен корзины.

Хозяин просеял сквозь пальцы горсть риса:

– Неважно очищен. Но лучше такой, чем совсем ничего. Ныне всякий товар расхватают.

А знает ли он, что за этот товар было плачено жизнью? Ведь знает же что-то про этот «заём», но ему наплевать. Эта улица – логово змей с ядовитой слюной: их глаза наливаются кровью при виде наживы, сердца наполнятся желчью от жажды навара. Здесь всем безразлична чужая судьба. Шагая к хранилищу с новой корзиной, У Лун осознал, что ему, в самом деле, ведь тоже плевать. Наплевать на чужую судьбу.

С той зимней ночи, когда он проведал про тайную связь Крепыша и Чжи Юнь, У Лун до того изнывал от сжигающих душу раздумий, что часто не спал по ночам. Днем с лукавым болезненным блеском в глазах он следил за легчайшей усмешкой, малейшим движеньем бровей, но Чжи Юнь не тревожил его испытующий взгляд. Тайный блуд с Крепышом привнес в жизнь её новые радости. Этой зимой и на улице, и в окруженьи родных Чжи Юнь словно лучилась весельем. Как только достойнейший Лю отравлялся в поход по элитным борделям, Чжи Юнь с Крепышом предавались распутству в лабазе Большого Гуся. Такое бунтарство ей было особо по нраву.

Впервые услышав возню на стене, окружающей двор, У Лун не придал ей значенья: соседская кошка дерется с хозяйским котом. Но однажды, гонимый полночной нуждою, У Лун разглядел, как с высокой стены спрыгнул наземь Крепыш. В лабазе творится бесстыжее дело, успел лишь подумать У Лун, как Крепыш, не заметив его, зашагал прямо к спальне Чжи Юнь. Крепыш стукнул по ставням. Те тихо раскрылись. Крепыш по-кошачьи забрался в окно...

У Лун в изумлении пялил глаза на оконце. Вот вспыхнула лампа и тут же погасла. Ни зги не видать, лишь темнеет оправа окна. Подобравшись поближе, У Лун напряг слух. До него доносились глухой неразборчивый шепот и сдавленный смех. На дворе свистел ветер. У Лун в одночасье продрог и, объяв свое тело руками, пытался представить себе, что творится за темным окном. Внимая средь стужи и мрака возне Крепыша и Чжи Юнь, У Лун наполнялся студеною болью. Вот сучье отродье, уж больно легко ему всё достаётся. У Лун стиснул зубы. Неужто не смеет никто приструнить обнаглевшего пса? Отчего не хватает мне духу запрыгнуть в окно и, стащив его с ложа, сломать позвонки или сплющить стопою мошонку? Ненависть, ревность, обида, сплетаясь в единый клубок, словно черные черви, точили иззябшее сердце У Лун’а. Вернувшись в торговую залу, У Лун, растянувшись на сальной подстилке своей, бредил грёзами необычайными. В самой прекрасной из них, он любился с Чжи Юнь на покрытом слегка желтоватою кожей полу в чистой комнате, благоухавшей духами. Сжимая зубами истрепанный край одеяла, У Лун догадался, что кожу содрали живьем с Крепыша, дабы им, молодым, было задницу чем подтирать.

Сидя в кузне, У Лун с мрачным видом внимал, как в лохани шипит раскаленная до красноты железяка.

– Воришка был ночью в лабазе, – вдруг буркнул У Лун кузнецам. – Влез в покои к Чжи Юнь. Догадаетесь, что он украл?

– Не иначе, как девичью честь, – рассмеявшись, те вновь обратились к работе. – Чай это добро у нее лет в пятнадцать украли. Чего ей бояться? Знать, мил ей подобный грабеж. А тебе, твою мать, что за дело?

– Крепыш, старый свин. Я всё видел: он спрыгнул во двор со стены.

– Ну, увидел, и что? Ты смотри, чтоб Крепыш до тебя не добрался.

Его усадили на черную сталь наковальни и стали советовать:

– Только другим не скажи. Мол, не видел, не знаю. На лихо напросишься.

– Это Крепыш напросился.

У Лун на мгновенье умолк. В уголках его рта проступила кривая усмешка:

– Крепыш до меня доберется. А если достойнейший Лю до него доберется? Если почтенный узнает? Тогда...

Кузнецы обернулись на скрип приоткрывшейся двери лабаза. Ци Юнь, сдвинув тонкие брови, открыла железную крышку ночного горшка, окатила ближайшую стену его содержимым и тут же захлопнула с грохотом дверь.

Кузницы повернулись к У Лун’у:

– Хозяин-то знает? Сестра?

– Им плевать. Их лишь деньги заботят: Чжи Юнь хоть в бордель...

– Раз семье наплевать, ты что лезешь в вонючее дело?

– А если почтенный узнает? – У Лун, обведя кузнецов бесноватым, сверкающим взглядом, вдруг режущим жестом провел большим пальцем по шее.

– Прирежет скотину, – У Лун говорил всё уверенней. – Шкуру с живого сдерет.

– Ну уж нет. Столько лет с господином! Крепыш – самый преданный пес.

– Нет, прирежет, – У Лун покачал головой. – Потому и прирежет, что пес. Не позволит достойнейший Лю псу с Чжи Юнь кувыркаться. Чай, все мужики одинаковы.

– Ты господину решил донести? Вправду смелости хватит?

Оставив вопрос без ответа, У Лун приподнялся, направился к двери и вдруг обернулся назад к кузнецам:

– Вы представить не можете, как я его ненавижу.

На перекрестке, у входа в сбывавшую ткани лавчонку приткнулся лоток составителя писем, судебных бумаг, приглашений на свадьбы и похороны. Дело шло не сказать, чтобы бойко. Хозяин лотка – старичок с пожелтевшим лицом, привалившись к витрине, дремал, обжимая руками жаровню. Почувствовав жар на лице, шум чьего-то дыханья, старик приоткрыл один глаз и увидел юнца, «озиравшегося на восток и на запад».

– Родным письмецо написать?

– Нет родных у меня, – У Лун хрустнул костяшками пальцев. – А письма, что ты составляешь, доходят?

– Всегда. Был бы адрес с живым адресатом, – отставив жаровню, старик взял бумагу и кисть. – Так кому письмецо?

– Да не знаю я адреса, имени толком не знаю, – У Лун пожирал старика умоляющим взглядом. – Почтенный... достойнейший Лю. Ты не знаешь его? Так на почте, наверное, знают.

– Кому... Лю Пи Цзи? – старичок отложил в изумлении кисть. – Ты ему писать хочешь? О чем? Чтоб в Братву тебя взяли?

– «Крепыш», напиши, «прёт Чжи Юнь».

– Что-то я не расслышал, – старик подозрительно зыркнул глазами. – Да кто ты такой, чтоб такое письмо... Отродясь таких писем не писывал!

– Сколько? – У Лун помрачнел. – Напиши, что сказал, и монета с меня. Деньги есть.

– Адресок Лю Пи Цзи мне известен. Ведь скольким торговцам он должен, так сами боятся идти. Вот за них и пишу, – бормоча, старичок разложил лист бумаги и косо взглянул на У Лун’а. – Не стану я бранное слово писать. Напишу «совершает прелюбодеяние»: смысл-то один.

– Лишь бы было понятно.

У Лун посмотрел на письмо и, порывшись в подкладке, пристроил на столик монету. Внезапно он вспомнил, ведь ей расплатился с ним бане Крепыш. И той же монетой я днесь оплатил его гибель. У Лун огляделся. Морозная стынь подгоняла снующих у лавок прохожих. Он всем безразличен. Никто не сумел разгадать, что творилось в тот час у него на душе.

Письмо было первою тратой У Лун’а. И он не спустил деньги зря. У Лун представлял, как неспешно сдирается с плеч Крепыша бледно-желтая кожа. И это не стоит монеты? Нет, если что стоит монеты, то жизнь Крепыша.

Дня через три по лавчонкам на улице Каменщиков зашептались о малопристойном конце заправилы Портовой Братвы: де, раздев догола, Крепыша запихнули в мешок и отправили в реку. Набившись в прибрежный кабак, братаны – так шушукались в чайных – упились настолько, что плача влезали на стол, дабы клясть произвол и жесткость известного всем господина, который считал себя вправе прихлопнуть любого из них как какую-то муху. Слухи плодились так быстро, что стала известна сама подоплека убийства: Крепыш, предаваясь распутству с Чжи Юнь, «разлил уксус»[11] в душе у почтенного Лю.

О письме, что отправил У Лун, не проведал никто. Ранним утром, толкаясь на улице Каменщиков возле полного сдобных пампушек котла, он услышал:

– Убили вчера Крепыша.

В руках заплясала набитая снедью корзина.

– Дошло, – глухо мямлил У Лун, выбираясь из плотной толпы. – Досточтимый письмо получил.

Не разбирая дороги, он мчался в лабаз, окропляя промерзшие камни брусчатки дождем белых капель: то лилось чрез край молоко, бултыхаясь в кривом медном чайнике. Только у самых ворот он унял свою прыть, усомнившись в надежности слухов. Так быстро? Трех дней не прошло. От письма такой прок?

Хозяин прихлебывал чай, когда в залу ворвался У Лун, чтоб немедленно ринуться прочь из лабаза.

– Сдурел с утречка? – заорал ему в спину хозяин.

– Я на мертвеца посмотреть. Ненадолго.

– Кто умер? – хозяин привстал. – Что, опять кто-то умер?

– Крепыш!!! – заревел с такой силой У Лун, что хозяин с испуга подпрыгнул.

Хозяин хотел еще что-то спросить, но У Лун уже скрылся из глаз.

Три квартала от улицы Каменщиков до речного причала У Лун пролетел, рассекая потоки людей, наводнявших промерзшие улицы. Солнце уже поднялось над гранитным подножьем подъемного крана, наполнив речные просторы сверкающим светом. Казалось, весь мир испускает слепящие око лучи. Обновленная: светлая, чистая – перед У Лун’ом раскинулась пристань. От прежних его впечатлений, от страха и тьмы в один миг не осталось следа.

У Лун медленно шел вдоль реки. Где же кровь Крепыша? После смертоубийства должно же хоть что-то остаться. Но на земле кроме масляных пятен, обрывков бумаги и мелких кусочков угля У Лун так ничего и не высмотрел. Знать, не ножом. Может, камень на шею и в реку? У Лун осознал, что, увы, упустил вожделенную сцену – не видел, как умер Крепыш. На коленях ли он умалял о пощаде? Сумел ли постичь, кем была уготовлена смерть?

– Ты там ищешь чего? – над тюком показалось лицо собирающей рухлядь старухи.

– Я? Да... Мертвеца. Ты вчера мертвеца не видала?

– В порту каждый день мертвецы. Так какой тебе сдался?

– Крепыш. Из Портовой Братвы. Я его... хоронить собираюсь.

– Его барахло? – старуха, порывшись в корзине, достала чернейшего шелка халат, и такового же цвета штаны, и такую же круглую шляпу. – Продам. Только деньги вперед.

У Лун заворожённо смотрел на добычу старухи. Крепыш, в самом деле, носил эту шляпу, халат и штаны... Где же туфли? Где туфли, нещадно давившие пальцы руки, что вцепились в кусочек свинины? У Лун вскинул голову, глянув на синее, с красной каймой на востоке, бездонное небо. Глаза, как и прежде, слепил яркий свет. По щеке вдруг скатилась холодная капля. Слеза. Откуда взялись эти странные слезы?

У Лун с той поры, ни с того, ни с сего пробуждаясь средь сумрака зимних ночей, обратившись во слух, часто слышал в тиши подозрительный «плюх» – кто-то прыгал во двор со стены. Надоедливый звук, он же должен был сгинуть вослед Крепышу. Но У Лун его слышал. Звук прятался где-то во мраке, чтоб снова и снова являлся в ночи средь пустого двора.

Чжи Юнь, как и прежде, жила легкомысленно и беззаботно. С пунцового рта не сходила сбивавшая с толку улыбка. Ничто не могло изменить ни манер, ни привычек Чжи Юнь. Той зимою она принялась изучать новомодное танго и время от времени практиковалась одна во дворе, напевая под нос «у-ча-ча».

Однажды У Лун стал свидетелем склоки сестер. В «сердцевине» грызни была смерть Крепыша. Чжи Юнь чистила зубы у бочки с водой: пузыри на губах, беззаботная мина. Вы только подумайте – бабское племя всё больше страшило У Лун’а – в могилу свела мужика, и ничто в ней не дрогнет. Неужто увяли подобно соцветьям телесные узы?

– На улице все про тебя говорят. Говорят, что ты сучка бесстыжая. Ты Крепыша извела. Оттого и погиб, что с тобой его черт дернул снюхаться.

– Я тут причем? – Чжи Юнь сплюнула пену. – Им досточтимый давно уже был недоволен. И вовсе не ради одной лишь меня: Крепыш деньги присваивал.

– Ты что, не видишь: в лабаз уже пальцами тычут? Ты без стыда, ну а нам какого? Тебе трижды плевать, ну а мне уже нос из ворот показать неудобно.

– Заткни свою пасть! – швырнув щетку в лохань, завопила Чжи Юнь. – Все вы против меня, только смерти моей дожидаетесь. Вам бы хотелось, чтоб в реку меня, чтоб в лапшу искрошили. Тогда б вы натрескались, за уши не оттащить!

– Я гляжу, ты на голову крепко больна. На себя сама лихо накличешь. Тогда и поймешь, есть ли дело кому до тебя.

– Да кому до меня? Я сама за себя. Я помру, «по дворам, да по семьям» гостинцы потащите. Вот интересно, – вдруг брызнула смехом Чжи Юнь. – Нынче вы все меня поучаете. Сдохну, тогда кто кого будет грызть?!

Бесконечные ссоры Чжи Юнь и Ци Юнь удивляли У Лун’а. Единоутробные сестры, а больше похожи на кошек, исполненных духа вражды. В любое мгновенье готовы встать в стойку и выпустить когти, и снова спокойствие и безмятежность лабаза взрывает их крик. Отчего же никто не прикроет их «смрадные рты»? У отца не хватило бы духу. Хозяин не столько любил дочерей, сколько их опасался. Застав их грызню, он с притворным спокойствием брел себе прочь, вымещая свой гнев на других.

– Чего встал? За работу, – в тот день под горячую руку попался У Лун. – Если думаешь, тут представленье, билет покажи.

Стараясь не прыснуть со смеху, У Лун поспешил со двора. Отец и две дочери – троица жалких паяцев. У Лун не встречал прежде столь бестолковой семьи. В этом, пожалуй, и есть основное отличие в жизни на улице Каменщиков и в селении Кленов и Ив. У Лун мерным совком насыпал рис в мешки. С каждым взмахом руки на душе становилось теплее и легче. Этой зимой в городском бытии он открыл для себя всевозможные слабые звенья. Это как бреши в стене. Можно влезть, сжавши тело в крысиное. И я сумею пробраться как крыса. Протиснусь и съем подчистую все зернышки риса, которые там, за стеной. Эта мысль привела его в детский восторг. У Лун даже пискнул, расплывшись в довольной улыбке.

– Чего по-собачьи скулишь? – хозяин по-прежнему строил сердитую мину. – Сегодня, гляжу, ты доволен как пес. Это что же случилось?

– Не, я по крысиному.

– Точно. На крысу похож. Того и гляди, весь мой рис уворуешь. Я чую, что плутни затеял.

На сохлых губах во мгновение ока застыла улыбка. У Лун вдруг почувствовал – в этих словах есть лишь доля насмешки. Украдкой взглянув на владельца лабаза, считавшего деньги за стойкой, У Лун размышлял: «Неужели хозяин готов к встрече с крысой? Неужто, почуяв опасность, он вышвырнет прочь грызуна?» Но У Лун не боялся покинуть лабаз. Ныне голод его не страшил: ведь его основной капитал – это сила и молодость. В городе, где с каждым днем умножаются фабрики и мастерские, средства для жизни найдутся всегда.

У лабаза Большого Гуся по «забрызганной бликами зимнего солнца» брусчатке сновали одетые в «пухлый наряд» покупатели. В шуме и гвалте забитой людьми и повозками улицы Каменщиков иногда можно было расслышать чистейший «дин-дон». Бубенцы старой пагоды. В хаосе полнивших улицу звуков У Лун’у был мил только звон бубенцов

Глава IV

Хозяин был первым, кому приоткрылась жестокая правда – Чжи Юнь понесла. За последние годы отец обзавелся не самой пристойной привычкой – входить по прошествии месяца в спальню Чжи Юнь, чтоб тайком заглянуть вглубь ночного горшка. Второй месяц не видя следов свежей крови на грязной бумаге, хозяин с тревогою стал подмечать перемены в сложеньи Чжи Юнь, а однажды увидел, как мертвенно бледною дочь начинает тошнить за столом. «Волны гнева достигли небес». Отобрав у Чжи Юнь плошку с рисом, хозяин хватил ей об пол:

– Ты, бесстыжая, есть собралась? Если хочешь блевать, так иди и проблюйся!

Чжи Юнь, перепрыгнув рассыпанный по полу рис, прошмыгнула на двор: «Ва-а-а»... Все жевавшие завтрак на кухне услышали звуки отрыжки и рвотных позывов. У Лун тоже слышал, хотя и не понял, ни что это значит, ни что этот мелкий конфуз предвещает великие сдвиги в грядущем.

Хозяин с трагической миной увлек Ци Юнь в угол двора:

– Ты не знаешь? Сестрица твоя понесла.

– Я давно ожидала, – Ци Юнь повертела на пальчике кончик косицы. – Дешевка срамила себя дни и ночи.

Хозяин открыл было рот.

– И не надо меня вопрошать. Я что, блудням ее соглядатай? Чай, ты ей во всём потакал, вот и нюхай подарочек. Мало того, что и так в наш лабаз кто ни попадя пальцами тычет.

– Не знаешь, чей плод? От почтенного Лю, так куда бы не шло. Я боюсь, что покойник Крепыш... – тут хозяин вздохнул. – Так ты знаешь, чей плод или нет?

– Что я смыслю в вонючих делах? – Ци Юнь топнула ножкой. – Её не спросил, что ко мне привязался? Я с ней не блудила, откуда мне знать?