Рис

– Какая мы пара? – мгновенно сменив выраженье лица, Чжи Юнь выдала едкий смешок, ткнув У Лун’у под нос указательным пальцем. – Я пара тебе, говоришь? Я от смеха помру!

У Лун покраснел:

– Я про то, что несчастье со счастием пара. А мне моя доля понятна.

Как только Чжи Юнь позвала его в лавку, на зов прибежала Ци Юнь, заступив им дорогу у самых ворот:

– Головой захворала, с мужланом по улице шастать? Ему же работать пора.

– Псина добрая путь не заступит, – Чжи Юнь оттолкнула сестру. – Ты чего на дороге торчишь? И к мужлану ревнуешь? Гляжу, он босой, так пойду ему туфли куплю.

– Да ты просто сама доброта! – ухмыльнулась Ци Юнь. – Взяла деньги с прилавка, давай благодельничать. И как самой не противно?

– Всё вздор! – Чжи Юнь выгнула тонкие брови. – Все деньги, какие ни есть, мне почтенный пожаловал. Трачу на что пожелаю, тебе дела нет!

Обернувшись к У Лун’у, Чжи Юнь продолжала кричать:

– Чего встал!? А ну топай со мной!! Наплевать на неё, на кислятину.

Тот, привалившись к стене, утомленно внимал их бессмысленной распре. В душе он слегка ненавидел обеих сестер. Эка невидаль – туфли. Не купят, и ладно. Меня-то зачем в эту склоку втянули?

– Вы там не шумите, – на крик вышел сдвинувший брови хозяин. – Соседи услышат, и впрямь превеликое дело, решат. Ну-ка выпусти их, это я её туфли купить надоумил. А ты попрочнее товар выбирай. Человек он рабочий, из кожи ему не годятся.

У Лун обратил свою злость на хозяина. Держит нос по ветру, старый пройдоха. Чего ж не сандальи велел ей купить? Из соломы сандальи, куда уж дешевле. У Лун уже понял, его здесь на деле никто не жалеет. Сочувствие и доброта словно лужи на улице после дождя. Мелкие, будто бесплотные, тают они при любом дуновении ветра, под первыми солнца лучами. Плевать, что мне купят: меня не купить, коль никто человеком меня не считает.

Ненависть словно чугунная гиря. Сколько ни три её, сколько ни смазывай, гиря останется гирей, что давит на самое сердце.

Зимними днями У Лун щеголял в парусиновых туфлях на вате, подобранных в лавке Чжи Юнь. Зимою на улице Каменщиков обдирает лицо лютый северный ветер. В расщелинах старой брусчатки вода по ночам превращаются в лед. Но хуже всего ранним утром, когда ледяная промозглая стынь пробирает до самых костей. У Лун’а страшила зима, но еще до рассвета он должен был, сбросив своё одеяло, плестись к перекрестку за хлебом, лепешками и молоком для хозяйской семьи. На глазах поднимавшихся рано хозяек – с дрожащим в ознобе лицом он бесцельно слонялся по рынку с нагруженной снедью корзиной. У Лун укрывал от прохожих глаза, но внимательный взгляд смог прочесть бы в них ненависть и нетерпенье.

Хозяин любил коротать вечера в бане Чистых Ключей, где обычно спасались от стужи владельцы лавчонок, лабазов, лотков со всей улицы Каменщиков. Временами с ним в баню ходил и У Лун, дабы было кому колотить по хозяйским ногам и тереть искривленную спину. Такие походы ему были в радость: теплый дух бани, раздетые люди – голый средь голых с такими же еле прикрытыми маревом членами. Здесь среди пара и плеска воды У Лун избавлялся от тяжести в сердце. Я такой же как все, думал он, натирая пропитанной маслом мочалкой хозяйскую спину. Мы все одинаковы. Так почему только я тебя тру, ты меня никогда? Ведь таких же размеров елда и такое же грязное тело. Но именно я должен старую рухлядь тереть и тереть. Почему?

Как-то раз у купальни У Лун натолкнулся на голых громил из Портовой Братвы. Они с криком сигали в горячую воду, потешно тряся животами. Он только подумал, что влажное марево сможет укрыть его от их задиристых глаз, как хозяин позвал Крепыша:

– Пусть работничек мой вашу спинку потрёт!

Потирая рукой волосатый пупок, тот прищурившись вперил в У Лун’а глаза:

– Ну, валяй. Если плохо натрешь, то пощады не жди. Если славно, монета с меня.

– Я натру вас, – У Лун отвел взгляд от дородного белого тела. – Но только не надо так грозно смотреть. Я не враг вам.

– А кто тебя знает, – Крепыш кряхтя вылез из теплой воды. – Я от Неба с людьми тяжело обхожусь. Ну а враг или нет, мне плевать. Если глаз не ласкаю, братва мигом бельма подлечит.

До отвращения бледная плоть с полноватым, мясистым, на бабий манер оттопыренным задом и смрадной дырой в окружении черных волос развалилась на лавке. У Лун сбрызнул тело водой и стал что было сил растирать руки, плечи, бока, натыкаясь на хлопкоподобное сало под дряблой, покрытою сетью синюшных сосудиков кожей. У Лун’а пекло изнутри, подмывало просунуть ладонь под объемистый зад, обхватить два яичка, как следует сжать – с сучьим выродком кончено. Он вспоминал, как в селении Кленов и Ив забивали скотину. Вот так Крепыша. Это просто: взять нож и, всадив его в самое мягкое место, содрать человечию шкуру. От этих раздумий ладони его начинали дрожать, и во влажных глазницах мерцали счастливые искры.

Под порывами ветра над входом в лабаз трепетало полотнище вывески. Выйдя из кузни, У Лун поглядел на холодный закат и, дубася рукою по стенам, направился в залу. Хозяин подсчитывал деньги за стойкой. Увидев втянувшего голову в плечи У Лун’а, владелец лабаза привстал.

– Там… напротив… кузнец... – задыхался У Лун с лихорадочным блеском в глазах, – в одночасье скончался.

– Наслышан я. Тиф, не иначе. Не трись там без дела. Заразу к нам в дом занесешь.

– У них некому молот держать. В этом деле без силы никак. Вот меня зазывают.

Хозяин, захлопнув вместительный ящик с деньгами, поднял на У Лун’а глаза:

– От корыта к корыту скакать научился? – в словах старика засквозила насмешка. – И кто надоумил?

– Они говорят, пять монет серебром каждый месяц. С кормежкою, – невозмутимо ответил У Лун.

Его пальцы, хрустя сочлененьями, мяли подкладку засаленной куртки:

– Я не дурак, ухожу.

Раскрыв в изумленьи глаза, хозяин сумел сохранить ироничную мину:

– Приспело, видать, воздаяние доброму сердцу. Что бешеной псине не дай, все равно покусает.

 Хозяин, вздохнув, открыл ящик.

– Ну, сколько тебе?

– Пять монет серебром. Всяко силы, что я на лабаз извожу, того стоят.

– Держи!

Хозяин швырнул в него мелкой монетой. Дзынь. На пол упала вторая.

– Все пять забирай!

Хозяин был зол, но с лица не сходила усмешка:

– Зарплату потребовал, на человека похож.

Склонившись над полом, У Лун не спеша подбирал кругляши, долго дуя на каждый, как будто бы вынул монеты из грязи. Он тяжко сопел. На лице проступали багровые пятна, красневшие даже на шее и голых, чуть скрытых под курткой плечах. Наконец, сунув деньги в карман, он направился к двери:

– Я туфли куплю. Непременно из кожи. Из кожи!

Хозяин, опешив, смотрел ему в спину, не сразу взяв в толк что к чему. Ах, ну да, парусина и кожа. Давно все забыли, а он уязвлен. Для хозяина было загадкой: прошло столько дней, а он злится, он зол из-за пары каких-то там туфель. Вот они «ребра и грани» натуры У Лун’а: мелочность, злоба, злопамятство. А он-то считал его жалким пугливым бродягою и проглядел все приметы бунтарства. Хозяин поднялся, направился к двери. Все тем же манером: вжав голову в плечи, по улице темной и тихой спешил к перекрестку У Лун. Его бритый затылок сверкал тусклым светом, пока не исчез за углом.

– Ах ты, сучье отродье, – хозяин прильнул к косяку.

Душа не желала принять очевидного: чертов У Лун всё же выклянчил деньги. И туфли опять же.

– Из кожи, из кожи ему подавай!

Закрыв ящик с деньгами, хозяин поплелся из залы. Ци Юнь с громким стуком крошила на кухне капусту.

– Ты знаешь, куда наш У Лун поскакал? Говорит, купит туфли. Из кожи.

Хозяин хихикнул. Ци Юнь закричала в окно:

– Что там туфли? Да ты ему руку подай, он на шею залезет. Увидите, вы!

– Что мне делать прикажешь?! – в сердцах загорланил хозяин. – Ты думаешь, я так люблю эту дрянь? Но мне сила нужна. Мне работа нужна. Понимаешь?

У Лун возвратился в лабаз, когда небо совсем потемнело. Отправившись прямо на кухню, он жадно запихивал в глотку остатки холодного ужина. Щеки его надувались шарами, наполненный рот издавал неприятное чавканье. Хозяин, заметив, что тот возвратился с пустыми руками, спросил его через окно:

– Ты чего прикупил? Дай на туфли взглянуть.

– Денег мало: на туфли не хватит, – спокойно ответил У Лун.

На лице его вновь красовалась бесстрастная мина.

– Конечно, не хватит. Так может зарплату за месяц вперед?

– Ни к чему, – У Лун снова набил полный рот. – Не хотел я, по правде сказать, ничего покупать. Так, прошелся по улице: душно в лабазе.

У Лун поздней ночью внимал звукам спящего мира. Вот хлопнула ставня окна. Застучал колотушкой старик, отбивающий стражи. А так, кроме свиста холодного ветра, мертвецкая тишь. Только холод и скука. Ему раз за разом мерещился поезд. Тогда и лабаз и вся улица Каменщиков превращались в огромный состав и куда-то влекли, беспрестанно тряся и раскачивая. Погружаясь в дремоту, он видел себя на бескрайней дороге бездомных. Мимо него проносилась скотина, несчастные люди, дома и поля, с колосками погибшего риса поля, поглощенные водной стихией. Опять на мешке возлежала башка мертвеца, и он снова бежал по пустынным неведомым улицам. К небу взмывал полный ужаса крик. Вопль настолько истошный, настолько отчаянный.

Глава III

Дождавшись погожего дня, Чжи Юнь поспешила развесить на солнышке весь свой попрятанный по сундукам гардероб. Источавшее камфарный дух шерстяное, из меха, из шелка добро постепенно заполнило внутренний двор. Чжи Юнь дорог был каждый из модных нарядов – единственное достоянье её ускользающей юности. Этой зимою Чжи Юнь пополнела, смотрелась куда как пышней, и одно лишь лицо, утопавшее в лисьем хвосте, напоминало в ней кинозвезду – изящную и элегантную.

На душе у Чжи Юнь было солнечно, как и на небе. Рассевшись на кресле-качалке, она с видом самодовольным и праздным поглядывала то на тоненький шарф, то на пестрое платье. С карнизов струился полуденный свет. Мягкий шелк волновался, как водная гладь, издавая едва различимое, чуть опьянявшее душу шуршанье. Чжи Юнь неустанно качалась, мурлыча под нос популярный портовый напев. Слова были сальные, с ворохом малоприличных намеков – Чжи Юнь то и дело смеялась, прикрыв рот ладошкой:

– Забавно: такая пошлятина.

Где прицепился к ней этот напев? А откуда бралась что ни день, то всё новая ругань, вертевшаяся на конце языка? Может, всё оттого, что так долго водилась с Портовой Братвой? Уж такая я барышня – всяк человек и любое событие сможет легко на меня повлиять, сможет непроизвольно обрадовать и опечалить.

– У Лун, где ты шастаешь? – вытянув шею, Чжи Юнь озирала полуденный двор. – Ну-ка топай сюда, за добром приглядишь.

– А на кой? – отряхнув с рукавов белоснежную пыль, У Лун с кислою миной направился к барышне. – Вы даже в доме воров опасаетесь?

– «Бойся не вора с дороги, а вора домашнего». Мне б со двора, только сердце за платья мои неспокойно.

– Домашнего? Кто в доме вор? Мне в чем польза тряпье воровать?

– Я сказала, что ты? Ишь окрысился, – сжав губы в бантик, Чжи Юнь навела их на залу. – Сестра. Уж как завидно ей: у самой ничего, у меня столько платьев красивых. Смотри, чтоб на них не плевала.

– А что, может плюнуть? – осклабился повеселевший У Лун.

– Плевала она в прошлый год, когда платья на солнце сушились. Не знаешь, поди, еще, сколько в ней яду. Одно только злости с корзину…

– Вы сестра старшая, что ж вы её не проучите? – встав руки в боки, спокойно заметил У Лун. – Ци Юнь та ещё склочница. Я её тоже боюсь.

– Стану с ней препираться: она на хозяйстве, отец ей во всем потакает. Сокровище наше, – Чжи Юнь соскочила с качалки. – Всё, сил моих нет: задыхаюсь в лабазе. Два дня здесь безвылазно, тошно уже.

Оставшись один, У Лун бестолково кружил у развешанных платьев. Иное обличьем своим походило на женское тело и, если приблизиться, пахло духами. Слегка нагревая недавно обритый затылок, солнечный свет вызывал кожный зуд. У Лун тронул макушку рукой: волоски выступали над кожей как иглы. Щекотно.

 Рука ухватила висевшее возле лица ослепительно-желтое, словно цыпленок, цыпао[4]. Прикосновение к гладкому шелку вдруг перешло на всё тело: его била странная дрожь, будто в кровь проникала живая вода. В возбужденном сознаньи мелькало цыплячее платье. Без рукавов. Это летний наряд. Летом ветреная и смазливая цаца Чжи Юнь ходит в этом цыпао по улицам. Что они делают в городе летом? Летом он драл сорняки на полях. Поток не сошел еще с гор, и в селении Кленов и Ив каждый занят был тщетными хлопотами. Иногда, в знойный полдень У Лун качал воду, внимая тоскливому скрежету водоподъёмных колёс, наблюдая, как струи живительной влаги, неспешно стекая по рвам, орошают поля. В этот час изнуренный жарой и работой он, будто предвидя осенний исход, грезил городом. Скопище лавок и фабрик. Множество женщин на улицах. Женщин, одетых в такой же тревожащий душу наряд. Тонкие талии, крепкие груди. Призывный распущенный взгляд, разжигающий в сердце мужчины огонь грязных мыслей. Он помнил бессонные ночи в святилище предков; себя, истощенного сельским трудом, городскими виденьями. После девиц, вновь и вновь посещавших У Лун’а в мечтах, на полу и на ножках стола подношений белели зазорные пятна. Как-то за этим кощунством застал его дядя:

– Ты оскорбил души предков, У Лун. Берегись воздаянья!

Я не боюсь воздаянья. Краснея, У Лун крепко сжал между пальцами желтое платье. Вокруг никого. Отойдя в уголок, где обычно мочились, У Лун второпях приспустил вниз штаны, как вдруг крыса, испуганно пискнув, мелькнула меж ног и исчезла в пространстве двора.

Из торгового зала на пару с работником вышел хозяин. Судя по их разговору, в хранилищах рис был уже на исходе, а судно с товаром из южных провинций пока что не прибыло в порт. Хозяин был явно встревожен:

– Видать, у почтенного клянчить придется. Ох, сердце мое не на месте: захочет ли нам помогать?

– Пусть Чжи Юнь посодействует, – встряв в разговор, запищала Ци Юнь. – Чай, не зря развлекает вонючку. Неужто откажет в таком мелком деле?

Хозяин направил У Лун’а на пристань, чтоб тот с Крепышом занял баржу другую зерна. У Лун усомнился:

– Как баржу? Да кто же даст столько?

– Тут дело-то ведь не твое, – невнятно промямлил, прервав град вопросов, хозяин. – Ты топай себе, и весь сказ.

У Лун снова стоял на полуночной пристани. Прежние виды, знакомые звуки будили в душе неприятные воспоминанья. Прижавшись к каким-то тюкам, У Лун молча следил за людьми из Портовой Братвы. И как этот сброд будет рис занимать? У самой воды фонарей почти не было видно. Мачты и груды добра на причале казались во тьме мешаниной размытых теней. На ребячьем лице Крепыша, на котором У Лун каждый раз подмечал отпечатки былых злодеяний, читалась холодная скука. Это лицо порождало в нем страх, пробуждало в нем ненависть. Странно. Зачем Крепышу этот длинный ремень?

Братва взобралась на стоявший у пристани танкер, попрыгав с него на две баржи. Оба суденышка стали трястись и качаться. Лампы исчезли вдруг с мачт. У Лун разглядел, как одну из них вышвырнул в реку Крепыш. Ай да займ – настоящий грабеж! У Лун огляделся. Неужто никто не осадит братву? Где же люди с соседних посудин? А где в черной форме двуногие псы? Похоже, закон здесь не властен: есть люди, есть ружья – и делай, что хочешь.

Стоя на барже, Крепыш делал знаки У Лун’у быстрей подниматься на борт. Помявшись, У Лун влез на танкер и нехотя спрыгнул на баржу. В разбое участвовать он не хотел, но Крепыш, песьеглазый Крепыш и не думал его отпускать. Он меня никогда не отпустит.

Связанный, с кляпом во рту сторож баржи валялся на рисовой куче. Знакомые искры бессильного гнева в глазах – еще один жалкий бедняк. Охраняющий баржу зерна обречен на несчастье. Едва ли не знал он, насколько опасны сейчас времена. Рис мерцал в темноте тепловатыми белыми искорками. У Лун так любил блеск пряных зерен...

– Ты баржею править умеешь? – спросил вдруг Крепыш. – Всяк в деревне на это горазд.

– А я нет, – отшатнулся У Лун. – Из деревни, не значит умею.

– Башку мне морочишь? – вцепившись рукой в подбородок У Лун’а, Крепыш заглянул ему прямо в глаза. – Я по бельмам же вижу, что врешь. Быстро баржу к причалу! Зерно не разгрузим, я в реку тебя.

– Я умею, но плохо.

У Лун кое-как подвел к сходням тяжелую баржу. Из темноты появились какие-то люди и стали, должно быть, сгружать с баржи рис. У Лун, слыша шуршанье ссыпаемых зерен, не мог ничего разглядеть. Да на что тут смотреть: дело ясное – нагло, спокойно и слаженно взяли и спёрли две баржи зерна. У Лун убедился в правдивости слухов, гулявших по улице Каменщиков – для Портовой Братвы, опирающейся на бесстыдство и силу, вершить злодеяния «так же легко, как отверзнуть ладонь».

Что-то плюхнулось в реку. У Лун, обернувшись, успел разглядеть, как мужик, стороживший зерно, грузным камнем уходит под воду. Задрав вверх лицо, «озаренное бледным лучом безысходности», сторож как будто пытался промолвить чего-то сквозь хлопковый кляп. Тело кануло в бездну, оставив лишь рой пузырей.

– Там мужик за борт спрыгнул! – оставив кормило, У Лун попытался вслепую нащупать хоть что-то в воде. Но мужик уже был глубоко. На ладони остались одни лишь студеные капли.

– От жизни устал, – равнодушно заметил Крепыш. – Из-за риса паршивого в реку кидаться. Такому и жить-то не стоит. Считай, мы ему помогли.

У Лун прикоснулся к ладони. Она была стылой и влажной – такой же как камень, лежавший в тот миг на душе. Под мертвенным светом луны воды мутной реки устремлялись к востоку. Он думал, что зло, расползаясь как свора лесных муравьев, проникает везде. Сколько слабых беспомощных душ безвозвратно исчезло в стремнине? Своими глазами он снова узрел чью-то смерть. В этот раз ради баржи зерна.

Братва торопливо катила по тёмным проулкам гружённые рисом тележки. У Лун толкал тачку средь их вереницы. Передняя тачка вдруг встала у входа в недавно открытый лабаз. Из ворот его вышла какая-то тетка и стала о чем-то шептаться с ведущим братву Крепышом. Обернувшись, Крепыш помахал им рукой:

– Здесь мы пару тележек разгрузим.

– А здесь-то зачем? – вопросил пораженный У Лун. – Это ж рис для лабаза Большого Гуся!