Помоги проекту - поделись книгой:
Покончив с докладом, Олланд подготовил свое рабочее место. Разобрал привезенные с собой документы, рассортировал материалы, переданные мэром, начальником полиции, конфликтующими сторонами.
— Майор.
— Слушаю вас, Герхард.
Олланд отобрал несколько папок из числа привезенных с собой и протянул их Ефремову.
— Ознакомьтесь. Я думаю, вам лучше быть в курсе того, что происходит на улицах, по которым нам с вами придется ездить не один день.
— Нас инструктировали, — начал Ефремов, принимая папки, но Олланд не дал ему договорить:
— Здесь есть кое-что, чего вам наверняка не говорили. Когда мы сможем выехать на ознакомительную поездку?
— Хоть сейчас. Но… Если вы считаете, что есть что-то, чего я не знаю, я хотел бы взглянуть на новые данные. Пары часов мне будет достаточно.
— Прекрасно, — сказал Герхард. — Через два часа мы выезжаем. Цель: ознакомление с городом, визит в мэрию, управление полиции, городской совет, благотворительные миссии.
Ночь была тихой и теплой. Черное безоблачное небо, обсыпанное звездами, белый диск луны. В воздухе висел запах горелой резины, звук пролетевшего вдалеке военного вертолета долго отзывался тихим эхом. По проспекту неспешно проехал полицейский броневик. Шум двигателя на короткое время ворвался на улицу, но вскоре снова растворился в ночной тишине. На одиноком дубе, зацепившись за его скрюченные мертвые ветви, висела грязная, когда-то красная тряпка. Три месяца назад с фасадной стены кинотеатра «Иллюзион» она приглашала посетить очередной ежегодный фестиваль документального кино, а теперь, сорванная ветром, висела на ветвях засохшего дуба. На всю улицу уцелело всего два фонаря — один почти у перекрестка, второй в двадцати метрах от дуба, ближе к кинотеатру.
За остовом сгоревшего автомобиля, в разоренной прачечной, на дереве, за забором соседнего дома, словно гиены, затаившиеся в ожидании жертвы, прятались ублюдки. Те же повадки, та же тупая злость в глазах, то же инстинктивное желание убийства. Та же уверенность в своих силах. Гиене глупо бояться лани. Тем более когда гиена не одна, а со своей стаей.
На перекрестке показался человек. Остановившись, он осмотрелся по сторонам и неспешно пошел по пустой улице. Он был сутуЛз чуть прихрамывал, опираясь на старую лыжную палку. Его сильно потрепанная куртка висела на нем мешком. Старик — легкая добыча. Ублюдки почти безошибочно определяли, насколько опасна потенциальная жертва. Они никогда не рисковали. Какой смысл рисковать, если город полон безобидной добычи. А старик — просто подарок. В его карманах наверняка нечем поживиться, но зато развлечение будет на славу. Если одним стариком станет меньше, значит, в мире станет свободнее.
А старик, ничего не подозревая, шел по ночной улице. Нельзя сказать, что он не боялся. Но ночью в Пешковеце на любой улице одинаково опасно. Проклятая война. Ждать до утра старик не мог. Ему удалось достать нужное лекарство. Дома его ждали дочь и больная внучка.
Вдруг старик что-то почувствовал. Запах. Еле уловимый, неприятный запах грязи и пота. В городе можно было найти тысячу мест с похожими запахами, но старик понял, что это не случайно. Слабый ветер снова дыхнул ему в лицо мерзостью. Это он принес запах. Старик словно начал преображаться. Дряхлость медленно уходила куда-то, освобождая мышцы, зрение понемногу становилось острее. Сутулиться стало неудобно, но старик сдержался, не расправил плечи. С каждым шагом запах принимал все более конкретные очертания, как и тени, от которых он исходил. Здесь были ублюдки, старик это уже понял.
Ублюдок, прятавшийся за углом полуразрушенного дома, поднял с мостовой ржавую железку и, прицелившись, бросил ее в голову старику. На секунду тот словно случайно наклонился, отряхнул штанину, а сам проводил взглядом брошенную в него железяку и, когда та ударила по водосточной трубе, повернул на звук голову.
С криком и визгом ублюдки выпрыгнули из своих укрытий. Старик беспомощно заозирался. На этот раз ублюдков было больше десятка, и все высокие, крепкие ребята. Что бы им в армию пойти…
— Привет, папаша, — сказал один из ублюдков.
— Куда шлепаешь, старое корыто? — спросил другой.
— Так это… домой иду, — дрогнувшим голосом ответил старик.
— Расслабься, дед, — предложил еще один ублюдок. — Домой ты сегодня не придешь. Будешь хорошо себя вести, утром патрульные подберут, отвезут в больницу.
— А будешь вести себя плохо, мы тебя сами похороним. Бесплатно.
— Но зато живьем, — гоготнул третий ублюдок.
Что будет дальше, старик знал, еще когда уловил неприятный запах. Он действительно тянул время, но не для того, чтобы попытаться уболтать ублюдков или в надежде, что на улице появится кто-то и спугнет их. Старик тянул время, рассчитывая, что еще до драки все ублюдки выйдут из своих укрытий и он, прикинув свои шансы, выберет правильную тактику боя. Сегодня вариантов было немного. Ребята все крепкие, одиннадцать человек. Всех не убьешь, никак не успеть. Значит, придется бежать.
— Давай, — сказал ублюдок, — выворачивай карманы.
Старик чуть крутанул лыжную палку в руках. Ублюдки, конечно же, удивились, как ловко он это сделал, но было уже поздно. Каленый наконечник вонзился ближайшему ублюдку в горло, точно под подбородок. Старик выдернул палку и тут же наотмашь огрел ею ублюдка у себя за спиной. Стоять на ногах остались девять, и, пока они в испуге выхватывали ножи и спрятанные за спиной стальные прутья, старик расправил плечи, держа лыжную палку двумя руками, словно винтовку со штыком, развернулся на триста шестьдесят градусов, по взгляду определил, кто у ублюдков главный, и встал к нему лицом. Он не видел, что происходит у него за спиной, но все прекрасно чувствовал.
Издав рев раненого зверя, старик сделал молниеносный выпад в сторону вожака, чудом увернувшегося от стального наконечника. Ублюдки двинулись на старика со спины, но он опередил их и, развернувшись, начал бить, колоть, пинать. Это продолжалось всего несколько секунд. Ублюдки отхлынули, оставив на мостовой покалеченных и убитых. Старик бросил палку, прыгнул на голову ублюдка, преграждавшего дорогу в переулок, и, прежде чем они повалились на асфальт, свернул ему шею.
Оказавшись на мостовой, старик перекатился, словно еж, свернувшийся в клубок, встал на ноги и нырнул в темный переулок.
— Это оборотень! — срываясь на хрип, крикнул один из выживших ублюдков.
— Догнать! — заорал вожак.
У старика было несколько секунд форы. Достаточно, чтобы, оторвавшись от преследователей, затеряться в развалинах. Заметив на третьем этаже развороченное взрывом окно, старик по отвесной стене забрался наверх и, перевалившись через остатки подоконника, затаился. В переулке послышались крики и топот ублюдков. Они пробежали мимо, в переулке снова стало тихо. Старик запустил дрожащую руку за пазуху, достал из внутреннего кармана две упаковки с ампулами, осмотрел их. Кажется, ни одна не разбилась.
Осторожно выбравшись из квартиры на лестницу, старик поднялся на чердак, оттуда на крышу. По крышам он прошел два квартала, спустился вниз и продолжил свой путь. Ему нужно было спешить. Дома его ждали дочь и больная внучка.
Вокруг разоренного летнего кафе толпились сотни четыре пешковчан. В основном имлины. Полицейские с трудом сдерживали натиск родственников убитых и раненых. Медики оказывали пострадавшим первую помощь, кого-то спешно грузили в машины «Скорой помощи» и развозили по ближайшим клиникам.
Микроавтобус Герхарда Олланда подъехал через двадцать минут после побоища. Полицейские раздвинули толпу, организовали коридор. Олланд прошел в кафе. Азиз Родригес, разговаривавший с тремя полицейскими, заметил Олланда, знаками дал понять, что через минуту освободится, и продолжил что-то втолковывать чернокожему капитану.
Герхард осмотрелся. Опрокинутые и поломанные пластиковые столики, разбросанные стулья, поваленные, порванные, затоптанные клеенчатые зонты. Куски водопроводных труб, арматуры, бейсбольные биты. И везде кровь. Много крови. Сгустки, брызги, лужи.
К Олланду подошел Родригес.
— Что тут произошло? — спросил Герхард.
— Очередная бойня, господин Олланд, — пожав плечами, неуверенно ответил начальник полиции.
— Что-нибудь уже известно?
— По предварительной информации, около четырех часов группа ашатских подростков двенадцати-пятнадцати лет ворвалась в летнее кафе — в это кафе часто ходят имлины — и железными прутами, обрезками труб, палками начала избивать посетителей. Четверо погибли на месте, один скончался по дороге в больницу. Девять человек находятся в критическом состоянии, шестнадцать получили ранения разной степени тяжести. В это время кафе обычно забито до отказа. Со слов очевидцев, нападавших было человек тридцать. Имлины пытались оказать сопротивление, в ход пошли стулья, пустые бутылки. Среди нападавших один убит и от пяти до семи ранены. Буквально за две-три минуты до прибытия первого полицейского патруля они ретировались.
— Их кто-то предупредил?
— Думаю, что да. Нападение не первое, схема знакомая. По нашей информации, нападавшие делятся на три основные группы: группа наблюдения, ударная группа и группа прикрытия. Выбрав момент, когда патрули на наибольшем удалении, совершается налет. Скоротечный погром или побоище, дымовые шашки и бегство.
— Уличные банды используют военную стратегию, проверенную веками, — с трудом веря в услышанное, вздохнул Герхард.
— Это не уличные банды, господин Олланд, — сказал Родригес, — а хорошо обученные боевики.
— Скажите, Азиз, на улицах города полно полицейских патрулей, горожане, чтобы помочь им, готовы сделать все, что в их силах, и даже больше. Каким образом тридцать подростков, вооруженных арматурой и палками, могут пройти по улицам и не привлечь к себе внимание?
— Хм-хм, — улыбнулся Родригес. — Не думаете же вы на самом деле, что они ходят строем? Ашаты делятся на группы по три-пять человек, в нужное время собираются недалеко от места нападения, по условному сигналу движутся к выбранной цели, и начинается веселье. Банды имлинских подростков тоже совершают нападения. Но вы знаете, это еще не самое страшное. Во всех беспорядках, учиненных имлинами, не было зафиксировано ни одного факта применения огнестрельного или холодного оружия.
— Так радоваться надо.
— Можно, конечно, и радоваться, — вздохнул Азиз, — если забыть о том, что они зубами рвут ашатам глотки.
— В отчете, предоставленном департаменту конфликтов, действительно несколько раз встречаются случаи, когда имлины травили ашатов собаками, — подтвердил Герхард. — Но если это не так, почему в отчете липа?
— А вы что хотите, чтобы полиция завела полторы сотни дел о том, что имлин загрыз ашата? В лучшем случае меня обвинят в клевете и национализме, а потом отправят в отставку. В худшем — до конца дней упрячут в лечебницу.
— Азиз, это серьезное заявление. С чего вы вообще взяли, что имлины… — Герхард замолчал. Не то что поверить, произнести эти слова было непросто, — что… хотя бы раз зафиксирован случай, когда один человек перегрыз другому горло?
— У меня есть показания очевидцев, фотографии ран, заключения экспертов. Я готов передать их в ваше распоряжение. Электронная экспертиза без труда сможет определить достоверность снимков. Есть даже видеозапись одной драки. Она любительская, но достаточно качественная.
— Не понимаю, — покачал головой Олланд. — Не могу понять. Как? Почему? Почему есть факты только зверства имлинов?
— Именно что зверства, — подтвердил Родригес.
— А ашаты? Были случаи, чтобы ашаты…
— Ни одного, — не дал ему договорить Родригес. — Сто пятьдесят четыре эпизода с потерпевшими ашатами, ни одного с имлинами.
После разговора с начальником полиции Олланд неспешно обошел кафе. Десантники шли в паре метров от него, стараясь не путаться у наблюдателя под ногами и в то же время держать дистанцию между ним и толпой, так и норовившей просочиться за ленточное ограждение.
— Ни днем ни ночью от них покоя нет. Хоть из дому не выходи, — вздохнул за спиной Олланда женский голос.
Герхард обернулся. Рядом с ним стояла пожилая дама в платке, накинутом на плечи. Одета она была по-домашнему, очевидно, жила где-то рядом.
— Вы слышали о бандах, по ночам нападающих на прохожих? — спросил у дамы Олланд.
— А кто об этом не слышал? — вставил высокий черноволосый мужчина, и толпа, стараясь перекричать друг друга, загудела на все голоса.
— Не только слышала, но и видела их рукоделие, — ответила дама и плотнее укуталась в платок. — Я работаю операционной сестрой в хирургическом отделении госпиталя Святого Пантелеймона.
— Можете рассказать об этом подробней?
— Какие еще нужны подробности? — крикнул кто-то из толпы. — Вам что, шести месяцев имлинских разбоев мало?
— Господа, пожалуйста, не все сразу, — зычно огласил округу Ефремов. — Если вы будете перебивать друг друга, господин Олланд не сможет разобрать ни единого слова.
— А чего тут разбирать? — крикнула невысокая ашатка средних лет и начала пробираться ближе к Герхарду. — Эти фашисты убивают наших детей, а Евросовет присылает к нам очередного наблюдателя!
— Только не говорите, что в Брюсселе ничего об этом не слышали, — видя сомнение Герхарда, поморщилась дама с платком и кивнула в сторону полицейского патруля. — Расспросите полицию. Уж кто-кто, а они об этом знают больше всех.
— А что говорят об этом не полицейские?
— До каких пор вы будете сидеть сложа руки?!
— Да будет уже орать мне на ухо. Оглохла совсем, — сказала ашатке дама с платком и повернулась к Герхарду. — Да все то же. Что они еще могут сказать? Имлинские подростки нападают по ночам на ашатов. Ломают пальцы на руках и ногах, выбивают зубы. Все до единого. Выкалывают глаза, отрезают уши…
— А вам не приходилось слышать, что люди грызут друг другу глотки? — спросил даму Герхард.
— Эта привычка появилась у имлинов месяц… полтора назад.
— Почему у имлинов?
— Да что вы его слушаете? — снова крикнул из толпы тот же мужской голос. — Он же уже все решил! Ему давно заплатили. А здесь стоит для галочки в отчете!
Ефремов начал искать человека, не в первый раз выкрикивающего из-за спин горожан. Он вполне мог спровоцировать толпу не только словом, но и выстрелом.
В голове Герхарда проскочила догадка, он присмотрелся. Дама была ашаткой. Она поймала его взгляд.
— Вы думаете, что я так говорю, потому что сама ашатка?
— Проклятые имлины всю Европу настроили против нас! — брызгая слюной, крикнул в лицо Олланду пожилой ашат. — А вы им подыгрываете! В это кафе ходят не только имлины, и ашаты тоже. И вообще все это специально спланированная акция. Я ашат, живу в имлинском квартале. И что прикажете мне делать после этого погрома? На улицу не выходить?
— Послушайте. Я здесь… — начал Герхард, но ему опять не дали договорить.
Вообще в профессии наблюдателя это очень важно: иметь терпение, уметь слушать, не срываться, когда тебя перебивают. Эти люди видели много горя. Они устали от него. И им необходимо хотя бы просто с кем-нибудь поделиться той болью, что накопилась у них на душе. Им нужно, чтоб их выслушали.
— У меня муж имлин, — сказала дама с платком.
— Я задаю много неприятных вопросов, потому что моя работа — разобраться в происходящем, — словно пытаясь оправдаться, сказал Олланд.
— Я не знаю, кто это делает, но среди тех, кого привозили к нам в госпиталь с рваными ранами шеи, не было ни одного имлина.
Олланд вдруг подумал, что это совпадение может иметь катастрофические последствия.
— И поэтому подозрение пало на имлинов, — вслух рассуждал Герхард. — О скольких случаях вы знаете достоверно?
— В наш госпиталь… пять… шесть человек поступало. В муниципальную клинику двое, у меня там подруга работает. А вообще в городе болтают, что очень много смертельных случаев. Какой смысл везти труп в клинику? Его просто хоронят.
— Чем была нанесена рана потерпевшим, попавшим в ваш госпиталь?
— Я не эксперт.
— Нас собаками травят, а Брюсселю и дела нет! — снова крикнул из толпы уже знакомый голос. — Им это на руку. Чем меньше ашатов, тем лучше!
Теперь уже не только Ефремов, но и вся толпа начала оглядываться по сторонам, искать человека, постоянно выкрикивающего из-за их спин.
— Я, честно говоря, сначала сомневалась, что это сделали люди, — пожав плечами, сказала дама с платком, — но… Говорят, есть свидетели. Их немного, но они есть. А в городе очень много слухов о звериных повадках имлинов. Глупость, конечно, но о чем может думать обыватель, если на его улице нашли труп с разорванным горлом? Сами видите, люди напуганы.
Начали сгущаться сумерки. На улицах зажглись фонари, а люди все не расходились. Олланд еще около часа разговаривал с пешковчанами и слышал, пусть в разных вариациях, одно и то же. Имлины истребляют ашатов. Их цель — стереть ашатов с лица земли. Им помогают имлинские террористы, со всего мира съехавшиеся в Пешковец. А Брюссель почему-то не замечает геноцида. Почему? Может, его это устраивает?
— Только вампиров мне не хватало, — вздохнул Герхард, когда они возвращались в гостиницу.
— Знаете, Герхард, если позволите, я бы вам посоветовал не произносить это слово при пешковчанах, — сказал Ефремов.
— Вы думаете, они так сильно верят в мистику?
Поделиться книгой: