Козел в огороде

— Ратуйте, товарищи громадяне!.. Ратуйте!.. Геть вci на подмогу!

В эту-то незабываемую минуточку туго намотанная пружина событий внезапно раскрылась перед всеми, больно хлестнув каждого неоспоримыми фактами.

Паника овладела публикой. Иные с воплями «пожар!», «горим!» кинулись к запасным дверям, которые, однако, не поддавались; иные, вскочив на стулья и скамьи, требовали друг от друга объяснения случившегося; иные — преимущественно дамы из первых рядов — торопливо прятали серьги и кольца, уверенные, что банда атаковала театр; иные, из более храбрых, полезли на сцену. Там и здесь раздались истерические всхлипывания, их покрыл дружный молодой смех. Смех заглушен был ругательством и потасовкой, потасовка сменилась призывами на подмогу и требованием вернуть обратно за билеты деньги. Одни настаивали на том, чтобы их выпустили из театра, другие, напротив, звали милиционеров с тем, чтобы они никого не пропускали до выяснения происшествия. Всюду искали товарища Табарко, но товарищ Табарко пропал.

Тогда взялась за дело комсомольская футбольная команда. Она потребовала тишины и восстановления порядка. Двое комсомольцев стали у входа и начали пропускать желающих по одному, а Варька с Колей Егуновым отправились узнавать, в чем дело, и через несколько минут, давясь от смеха, сообщили публике, что Соня Нибелунгова, загримированная и одетая к выходу, бьется в истерике, а кинорежиссер Козлинский исчез. Вслед за этим сообщением посыпались другие, еще более ошеломляющие. Дознано было, что Козлинский не только исчез из театра, но и из города. Что кассирша собственноручно, в присутствии Клуни, передала ему рапортичку сбора и всю чистую выручку еще перед вторым отделением, когда семья Николини работала на сцене. Что Соня Нибелунгова, остриженная по последней моде и одетая по картинке из парижского журнала (вернее всего, недоодетая), только что получила с мальчишкой записку от Козлинского, извещавшую ее, что он с нею развелся и рекомендует ей снова отрастить волосы, так как с будущего сезона начнут носить высокие прически. Что почти все подруги Сони, стриженные, как и она, проверяя свою фотогеничность, позволили приезжему снять себя голыми и теперь опозорены на весь свет, так как карточки их кинорежиссер увез с собою, что парикмахер Люмьерский плачется о потере каких-то процентов за волосы. Через мало времени пришло еще новое известие, приведшее всех в окончательное недоумение и даже панику. Арон Лейзерович Клейнершехет, обеспокоенный исчезновением Козлинского, кинулся из театра к себе в гостиницу «Ривьера» и застал там мирно сидящих за самоваром братьев и сестер Николини, а в номере, занимаемом раньше Алексеем Ивановичем, увидел Гапку, пытавшуюся медвежьим танцем утихомирить неизвестно откуда появившегося дико ревущего, лежащего на кровати в одной рубашонке, упитанного младенца. И в то же время Никипор, возвращавшийся домой с дежурства на каланче, наткнулся посреди площади на не кого иного, как на давно оплаканного Алешу. Он лежал, уткнувшись головой в землю, раскинув ноги, мертвый, со свалявшейся, вымазанной глиной шерстью и уже чуть припахивал дохлятиной. На крики перепуганного Никипора сбежались из милиции сонные милицейские. Они принесли фонарь, при свете которого удостоверились, что дохлый козел был — точно — Алешей. А приглядевшись внимательней, пришли в полное замешательство: к рогам Алеши желтой тесемкой от ботинок привязан был сверток, в котором, сложенное вдвое, лежало серенькое удостоверение личности, выданное на имя Козлинского Алексея Ивановича.

Глава девятая

«Комплексная система»

Вот тут-то и началось то, что впоследствии называли «великим идеологическим трусом», то, что поставило вверх тормашками весь наш устоявшийся быт, перетрясло все перины, выветрило все домишки и головы, а после снова подняло нас на живые ноги. Ни война, ни революция, ни смена властей, ни свои, ни чужие бандиты — ничто и никто, казалось, не могли нарушить невозмутимого покоя нашего города, точно бы прикрывшегося шапкой-невидимкой и схоронившегося от всех ветров за своими вишневыми садочками и покосившимися пряслами,— а вот помер козел Алеша, переживший с нами как ни в чем не бывало все великие перемены,— и тотчас будто некий волшебник сунул в очи шутейное зеркало, перекосив до предела знакомый заспанный обывательский лик, после чего пребольно стукнул тем зеркалом его по лбу.

И как же после этого удивляться тому, что большая часть громадян тотчас же, как дошла до них весть о найденном трупе козла, решила, что именно в этой-то козлиной смерти и таится причина и следствие, что не случись с Алешей такой беды — все бы обошлось благополучно.

Чего же удивляться, если нашлись и такие, которые шли еще дальше в своих обобщениях, утверждая, что Алексея Ивановича Козлинского вовсе не существовало в природе, что он лишь одна из личин все того же Алеши.

Правда, утверждали это люди совсем темные или такие, которые считались темными, но, думается, в их утверждении была некая доля здравого смысла,— конечно, если придать ему значение аллегорическое. Факт был налицо, и факт неоспоримый. В то именно мгновение, как исчез Алеша из города, в городе появился Алексей Иванович (так утверждал сначала и готов был присягнуть впоследствии Никипор), а с той минуты, как Козлинский покинул наши края, Алеша снова объявился, но уже мертвый, и это удостоверял не один Никипор, а все граждане. Больше того. До тех злосчастных дней только завистливый человек мог бы утверждать, что обитатели нашего города глупее обитателей какого-нибудь другого города. Правда, из нашего города не вышло ни одного особенно замечательного человека, но, однако, старожилы могли бы пересчитать вам немало таких сограждан, которыми не побрезговала бы и столица. Теперь же, после исчезновения Алеши, стоило лишь послушать любого из громадян, чтобы убедиться в том, что дураков в нашем городе не оберешься. В дураки сразу и неожиданно для себя попали такие лица, которым раньше и во сне не могла бы присниться какая-нибудь глупость.

Вот почему, приняв все это в расчет, даже наши комсомольцы (а они уж известно какой отчаянный народ) нисколько не умаляли значения погибшего Алеши, а, напротив, так прямо и говорили в своих общественных выступлениях, когда речь касалась недавних событий, что Алеша совсем не простой козел, каких много, а козел со значением, олицетворяющий собою все «предрассудки изгнившего быта», козел-символ, и даже сочинили впоследствии веселую комедию под названием «Козел в огороде», где вывели много знакомых нам лиц, нимало с ними не поцеремонившись. Драмстудиец из Харькова Коля Егунов играл козла, а Варька — Соню Нибелунгову. Конечно, комсомольцы и те граждане, которые считали Козлинского оборотнем, почитали Алешу как бы с разных концов и по-разному, но для большинства было очевидным одно: называйте Алешу оборотнем или символом — все едино, оба эти определения содержат в себе нечто малопонятное, темное, а Алеша — все же факт реальный, существо во плоти, жившее странно и погибшее еще более странно. Следовательно, каков бы ни был «идеологический подход» в разрешении вопроса о козлином естестве — Алеша все же виновник разыгравшихся событий. А раз найден один виновник и виновность его установлена всеми, то, само собою разумеется, легче доказать свою собственную невинность.

Так и получилось тотчас же, как только приступили к разбору дела и выяснению причин, породивших неприятный анекдот. Все тотчас же стали прятаться один за другого, как в известной игре «Гуси-лебеди», а за всеми вырастала неизменно одна фигура, которая уже ни за кого не пряталась, потому что сделать этого никак не могла, и фигура эта была — Алеша, вернее, его тень или его дух, как сказал бы иной суеверный человек. Подите после этого обвиняйте бедную близняковскую стряпуху, которая и поныне ночью боится идти через площадь, уверенная в том, что там бродит неприкаянная, заколдованная душа Алеши — Алексея Ивановича Козлинского тож.

Да что близняковская стряпуха! Спросили бы вы большинство наших «домашних хозяек» в знаменательные дни, да не только их, а мужей этих дам, тех, что «безусловно сочувствуют», и тех, что «присоединяются вполне», но по «несправедливому недоразумению» не имеют профсоюзных билетов,— так все они в один голос заявили бы вам, что, конечно, они не дураки — принимать за одно и то же лицо неизвестного, выдававшего себя за Козлинского, и Алешу, но (здесь они хитро подмигнули бы вам глазом) — «посудите сами… тут не без чертовщинки, как хотите… в этом совпадении имен…»

Вероятно, с тех дней среди пионеров (а их теперь у нас все больше) и повелось, как только они завидят какого-нибудь из «махровых старожилов», заводить перекличку:

— Кто виноват?

— Алеша.

Но в издевке своей малыши, конечно, не чуяли той жестокой правды, какая звучала в ней для многих. Как бы то ни было, в ночь, когда из театра сбежал Козлинский, а на площади найден был Алеша с документами Алексея Ивановича, эти многие на вопрос, кто же виноват в том, что заварилась такая дурацкая каша, если и не отвечали прямо, что виноват Алеша, то, во всяком случае, склонны были для собственного утешения этому поверить.

Э, да что там долго говорить! Этот самый проклятущий Алеша, будь он оборотнем, символом или просто приблудным козлом, натворил такого, что лучше бы и не вспоминать. Все оказались в преглупейшем положении, и если делали вид, будто их хата с краю, то только лишь из одного самолюбия. Потому что, посудите сами, это ли не поголовный конфуз?

Только лишь тронули уже припахивающий, и весьма неприятно припахивающий, труп Алеши и отнесли его на милицейский ледник в виде вещественного доказательства (небось знали бы, чему служил он доказательством, не прятали бы его, а убрали бы поскорее с глаз долой), как тотчас же по всему городу потянуло таким душком, от которого кой-кого отворотило, кое-кого обеспокоило, а кой-кому и вовсе стало тошно.

Глава десятая

Диалектический метод в понимании истории

— Ну, пусть бы околпачена была публика,— говорили впоследствии умники из тех, которые задним умом чрезвычайно крепки,— это бы куда ни шло. На то она и публика, чтобы ее околпачивал всякий, кому не лень. Потому что хотя среди публики в настоящем случае находился в некотором роде «весь цвет» города, все же публика при всяком составе всегда и везде «любит, чтобы ее водили за нос», и чем невероятнее обещанное ей удовольствие, тем она ему больше хочет верить и легче на нем попадается. Но что же думали те, кто разрешил этот вечер-гала, кто подписывал алые афиши, кто попустительствовал, так сказать, мошенничеству? Да не только попустительствовал, а поощрял его своим собственным присутствием, своей дружбой с авантюристом и жуликом. Своим участием в авантюре!

— Ну, пропали у публики кровные денежки задарма, положим, не совсем задарма, потому что часть программы Николини исполнили честно, и эта жалоба смахивает на старый анекдот: «Дрянь дали ужасную, да еще мало»,— о, ведь не выступила, а должна была выступить вместе с жуликом и Сонечка Нибелунгова. Ведь это ее фамилия стояла на афише. Да еще с присовокуплением — «будущая звезда экрана». Да еще как выступить — крупным планом. Черт его знает, что это значит такое, но, во всяком случае, что-то приманчивое, что-то такое, на что публика должна была клюнуть. Расчет небось такой был! А если так, то выходит двойной обман. И уже со стороны кого? Сонечки Нибелунговой. Той самой, на которую возлагали все столько надежд. Которая обещала быть гордостью нашего города.

И не ее одной обман, а тех, кто был ей близок, кто мог на нее повлиять, посоветовать ей. Где голова была у почтенного папаши Близняка? Если его жена, больная женщина, по немощи своей, быть может, и «не созвучная», то ведь он-то сам человек с головой! И еще какой головой! Ведь это же не секрет, что он и золото в свое время сумел припрятать, и с властями прекрасно ладил.

А ведь вы только послушайте! Ну, Сонечка попала в авантюристки по легкомыслию, свойственному женскому полу, подвела публику не со зла — хорошо. Но она же и себя подвела как. Красы своей — волос — лишилась ни за что, замуж вышла — ну хотя бы за жулика (по спешке это нынче не редкость), а то ведь даже и неизвестно за кого там, за какого-то оборотня, символа или козла — черт его забодай совсем. Мало того, в разводках оказалась без своего ведома, а по мнению некоторых — даже вдовою Алешиной, при алиментах мужниных. Это ведь уже даже не глупость, а трагедия.

С такого малодушные в сажалках топятся. Хорошо, что наша не глубока — в ней топиться разве только для фильмы можно. Впрочем, если разобраться, то, пожалуй, действительно из этого самого мазурика Козлинского мог бы выйти неплохой постановщик. Теперь ведь разобраться — кто режиссер, а кто просто жулик — мудрено, их работа одинакова, говорят, и по результатам, и по копеечке, в которую она влетает. Он ведь под гребенку всех девиц наших остриг (и это даже к лучшему, по гигиеническим соображениям), но постриг руками Люмьерского, а волосы-то забрал себе и обещанного процента парикмахеру так и не заплатил. Мало того, девиц обкорнав, он еще, по их свидетельству, у всех у них фотогеничность какую-то проверял. Да как проверял! Ставил их по очереди в угол в нагом виде и снимал киноаппаратом. Срамота, конечно. Ну, пусть одна срамота… Девицам она, пожалуй, даже к лицу… «Ах, ах, что вы! Меня раздетой видели?.. Нет, нет!.. Не может быть, чтобы видели…» Это они как по нотам разыгрывают, когда какой-нибудь повеса, а по-теперешнему хулиган, напомнит им не без игривости, что «имел суждение об их сложении» при совместном принятии «солнечных ванн»… Так ведь в том-то и дело, что не одна срамота, а хуже. Черт знает что получилось. Обидное надувательство! Ведь что же оказалось-то на поверку? Оказалось-то при расследовании дела и осмотре вещественных доказательств, что ведь у этого самого «символа»-то вовсе и не было никакого киноаппарата, или как его там величают у специалистов.

— То есть как же не было, а чем же он снимал? Кодаком? {22} — спрашивали умничков простачки.

— Да в том-то и дело, что и не кодаком даже,— отвечали умники,— кодаком все же как-никак снять можно. Какая ни на есть малюхонькая, все же карточка получится. Если любителю подвернется такой снимок, чего доброго, и срамота пропадет не задаром… А в том-то и штука, что у нашего, «у оборотня», вовсе никакого аппарата не было.

— Так чем же он снимал?

— А шут его знает чем! Это вы у наших красоток фотогенических спросите. Это он их в угол ставил и какой-то ручкой вертел, по их свидетельству.

— Значит, все-таки ручка-то какая-то была?

— Была, очевидно. Только от чего ручка? От кофейной мельницы ручка!

— Что за чушь!

— Да уж, трудно даже представить себе более чушистое. В том-то и заключается обидное надувательство для наших девиц, что зря-то они, выходит, нагишом в углу стояли. Никаких следов от этого не осталось, даже для судебного разбирательства по алиментному делу. Никаких. Глупость их осталась! А следствием зафиксировано точно: «Найдено в фибровом чемодане, отобранном у бандитов 30-го числа сего года и принадлежащем, по их собственному признанию и по подтверждению сего гражданином Клейнершехетом, Ароном Лейзеровичем, некоему гражданину в роговых очках, проживавшему в номерах „Ривьера“ с 18-го по 22 июля,— следующих по описи 30 предметов: сорочек пять пар денных, три пары ночных, пять пар фильдеперсовых носков, две пары подштанников вязаных, два полотенца, мыло 1 кусок, зубная щетка 1, зубной порошок коробка, початый 1 флак. одеколону ТЭЖЭ, ножниц 1 пара для ногтей, подушка 1 (думка), одеяло 1, простынь 2, початая жестянка с трубочным табаком „Джевис“, книжка на иностранном языке с множеством изображений женских голов, билет до Киева в жестком вагоне с плацкартой — вагон 3, место 36, и кофейная мельница крупного формата». Так в описи и стоит — кофейная мельница.

Чего же вам еще?

— Позвольте, позвольте!.. Пусть себе мельница… Но вы как будто обмолвились, что-то о бандитах… Это еще что такое? При чем же тут бандиты?

— Хе-хе, в том-то и дело, что очень даже при чем,— хитренько посмеиваясь, отвечали умники,— только до них дело еще далеко. Бандиты ерунда, в конечном счете… Бандиты, пожалуй, во всей этой истории если и оказались тоже в дураках, то хоть сразу это поняли и по-своему совсем уж не так глупо обернулись… А вот иные прочие, вроде Табарко или Добржанского, и еще многие, так они действительно не только в дураках, но и в чем похуже — в жульничестве себя обнаружили…

— Извиняюсь! — восклицали растерянно простачки из тех, что не были очевидцами.— Извиняюсь! Нам опять что-то не совсем ясно. Как же так? Начали вы свой рассказ, да и по всем фактам выходило,— с описания, как облапошил ваших обывателей неизвестный приезжий, как он надул публику афишами, как подвел Сонечку Нибелунгову, что позволил себе проделать с девицами… А теперь свели как-то так вопрос идеологически, будто и Сонечка не только в дураках оказалась, но и в пособницах авантюры, в обманщицах публики, и певицы срамились вроде как бы из каких-то не совсем благовидных побуждений, тогда как неизвестный, вы сами говорите, будучи кинорежиссером, гнусно обманывал их, крутя вместо ручки киноаппарата…

— Да он вовсе и не был кинорежиссером,— хладнокровно перебивали простачков умники.

— Час от часу не легче! Тем паче — значит, он один и есть самый патентованный прохвост, а ни кто другой!

— Ну, это как сказать… пожалуй, вы того — хватили через край…

— Как через край? Вы же сами его только что величали жуликом…

— Что же из того? Мы от слов своих не отказываемся ни в какой мере. Конечно, жулик! Но какой? Такой, каких теперь тьма.

— Вот уж никак не ожидали, что вы вроде мамаши Близняк заговорите. Ей простительно, а вам…

— А нам и подавно. Мамаша по дурости своей болтает, а мы вам из опыта и наблюдений говорим. Тьма теперь сделанных жуликов. Таков и «символ» наш. Жулик, так сказать, по условиям среды. Вы же сами, не смеем сомневаться, знаете, как общественно грамотные, что «бытие определяет сознание».

— Знать-то знаем, а только какое же это сознание,— не уступали простачки,— черт-те что в афишах наобещать, а самому сбежать, не выступив…

— А вы бы как назвали его, если б он не только наобещал, а и выступил, не будучи киноспецом и ни хрена в этом деле не смысля? Правда, теперь и таких красавчиков много, так что их поступки вы, пожалуй, за должное принимаете…

— А афишка-то все-таки жульская?

— А дознано разве, что он ее составлял?

— Ну, допустим, что не дознано… Зато махинация с кофейной мельницей и дознана, и установлена.

— Не было у него и кофейной мельницы вовсе…

— Что за дьявол такой? Это уж выходит, что или мы с ума соскочили, или вы из нас дураков строите. Ведь только что вы подробнейше пересказали нам официальное дознание…

— И если угодно, еще раз перескажу. Да ведь это же новая очередная глупость и безграмотность, только лишь официальная…

— Фу! С вами вспотеешь, право. Мозги дыбом станут… Козел, не козел, Козлинский, не Козлинский, жулик и не жулик. Вот, тут она, вещественная улика,— кофейная мельница — и нет ее. Однако же не станете вы нас уверять, что, и точно, приезжий этот — оборотень, что не он козлу документы свои для заметания следов подсунул, а они действительно Алеше принадлежали. Этот же трюк его — откровенный подлог.

Здесь простачки смотрели на умников с явным торжеством, но умники возражали, нимало не смутясь:

— Конечно, мы не дураки уверять вас, что приезжий — оборотень, но и обвинять его в подлоге тоже не хотим, потому что приезжий этот никаких документов, ни своих, ни чужих, издохшему козлу не подсовывал.

Глава одиннадцатая

О значении идеологического подхода

В этом месте упражнение умников в диалектике прерывалось, так как простачки, какими бы они ни были простачками, тоже оказывались не лыком шитыми и умели постоять за себя, «подвести под свои предпосылки идеологическую базу», как они тотчас же не без раздражения заявили.

— Допустим,— сказали они, стараясь быть сдержанней и точнее,— допустим, что мы не только согласились с вашим освещением событий, но и с вашим способом неожиданной, так сказать, экспромтной мотивировки. Допустим, что мы признаем вашу диалектическую увертку — сначала констатировать тот или иной факт, а после его опровергать. Прекрасно. Но остается то, что и вы не успели или не могли опровергнуть. Факт общественного скандала. А причиной этого скандала являются приезд, делишки и внезапное исчезновение вашего «символа». Тут уж никакая диалектика вам не поможет.

— Да мы и не спорим с вами,— хладнокровно возразили умники, когда простачки до конца обнаружили свое умение «подводить под предпосылки идеологическую базу»,— факт общественного скандала налицо, и причина его указана вами правильно. Только приезд-то, делишки и внезапное исчезновение нашего символа, оставаясь, по вашему определению, и странными, и подозрительными, и гнусными,— что ни час, находили новое объяснение и освещение. Вот потому-то мы и в передаче фактов, для большей точности, придерживались постепенного их раскрытия. А не угодно вам, так мы и совсем можем не высказываться…

— Экие вы, право,— сдавались простачки, которых все же разбирало любопытство узнать все подробнее,— сейчас уже и запенились. Ну, шут с нею, с идеологией. Идеология дело десятое в конечном счете. А нас неопределенность смутила… уж больно все несуразно выходит…

— Не перебивали бы — и не запутались бы,— с весом отвечали умники,— и идеология бы вам не помешала… Без идеологии в таком деле нельзя. Потому все от точки зрения зависит. Ведь вот сами посудите: по рассказу Никипора, козел Алеша, увидя незнакомца, погнался за ним и внезапно пропал, сошел на нет на гладком месте, как бы растаял, чтобы возродиться впоследствии в едином образе, поглотившем его в лице Козлинского. Что же это такое, как не точка зрения, в некотором роде. Стояли бы, примерно, вы, извиняюсь, на колокольне — могло бы вам этакое представиться? Нет. Вы бы сейчас, со своей точки зрения, стали бы кумекать: куда провалился, а не пропал Алеша с незнакомцем. Даже возымели бы желание удостовериться самолично, как, в каком месте они провалились. Пошли бы за огород посмотреть, в беде помочь, в случае чего. И картина появления «символа», пожалуй, совсем изменилась бы. Так нет. На каланче стоял Никипор. А Никипор имел свою «идеологическую предпосылку». Он почитал Алешу козлом совершенно необыкновенным. Он знал по-своему всю Алешину историю, как знают ее все в городе, и, как многие, придавал ей таинственный смысл. Он знал, что Алеша, привезенный еще махоньким задолго до войны некоей госпожой Едыткиной, впоследствии был подкинут нам, несменяемым стражам. Что говорить, козел вырос на диво огромадным, тяжелым зверем, руно на нем было густое и бурое, рога коленчатые, широкие, загнутые назад и в стороны, борода загребала землю, глаза смотрели упрямо и зло. Не было у нас в округе таких козлов. Это раз. Второе — жизнь и поведение Алеши. Госпожа Едыткина сначала, будучи при некотором достатке, устроилась под городом на маленьком хуторочке. Но с середины войны дела ее пошатнулись, и стала она помаленьку распродаваться. Когда же началось всеобщее похудание, дамочка впала в окончательную нищету, а Алеша от нее ушел. Точно почуял, что дело клонит к бесславному концу под рукой мясника, и ушел от греха в город.

Здесь он устроил себе пристанище под каланчой и стал жить сам по себе. Это два. Пожарные попытались было его задеть, но он быстренько одному штаны разорвал, другому под зад саданул, а уж третий и сам не прельстился. Поучив таким манером своих сожителей, Алеша утвердился в независимом положении и начал заводить повсеместно свои порядки. В базарные дни, выйдя на площадь, он не спеша прохаживался мимо телег и палаток. Здесь не только люди, но даже и лошади уступали ему дорогу, зная крепость его рогов и лба. Он шел опустив голову, как бы ничего не видя, а между тем ничто от него не ускользало. Заметив, примерно, воз с капустой, Алеша останавливался перед ним и, если на присутствие его не тотчас же обращали внимание, начинал легонько подталкивать в бок замешкавшегося хозяина. Когда же и после того хозяин не догадывался, что от него требуется, Алеша подхватывал на рога край воза и одним толчком опрокидывал его со всеми потрохами наземь. Тут поднимался гомон на весь базар, громадяне сбегались на вопли обиженного хозяина, но никто, вы это себе заметьте, на его сторону стать не решался.

«Алеша у нас с характером,— говорили они,— он себя уважает, а ты его не уважил — он тебя и проучил. Алеша городу нашему честь бережет. Так тебе и надо. Едешь, темнота, в город, спытайся допрежь, какие у него порядки. Алеша и не такого, как ты, выучит. Он к нашему городу лиха не подпустит. Он с нами все суховеи протерпел. От разорения уберег. Нас всякая власть бескровно брала. Его даже сам товарищ Кастрюлин уважает, а товарищ Кастрюлин небось на весь округ голова. У него от всесоюзного старосты Калинина благодарность. Только не было бы товарища Кастрюлина и не получил бы он благодарности, кабы не Алеша… Алеша ему жизнь спас и на многие годы наш город от всего поганого обезвредил.

Не ударил бы Алеша самолично в колокол, заспал бы товарищ Кастрюлин со своим отрядом петлюровцев, и все бы товарищи, как один, приняли бы злую смерть…»

Это вам не точка зрения? Не идеологический подход? Ну, а с таким подходом понятно, отчего Никипор ничего другого побачить не мог и отчего те, которые вместе с ним почитали Алешу стражей, рассказу его верили и спросить у Козлинского об этом исчезновении боялись, а те, которые не верили Никипору и точки зрения его не разделяли, вопросы такого рода считали неловкими, даже унизительными для своего достоинства. Так вот и получилась та странность в способе появления «символа», о которой вы изволили заметить.

— Выходит, никакого ратоборства у приезжего с Алешей не было?

— Нет, было, и весьма конфузное для первого.

— Значит, Никипор, по-вашему, не врал?

— Нет, глаза его видели то, что произошло в действительности.

— Вы на стороне Никипора?

— Опять-таки нет. Глаз его не обманул, а идеологический подход напутал. Козел с приезжим не пропал, а провалился.

— Это кто же удостоверил?

— Очевидцы.

— Что же они раньше-то молчали?

— А их только в самый вечер гала-представления поймали.

— Поймали?! Почему поймали?

— У входа в театр, по указанию Козлинского, там всех шестерых и застукали. Пришел один из них к Козлинскому за контрамарками,— он им нумерованные места выдал, а сам номера сообщил Табарко.

— Зачем?

— Да ведь они оказались теми самыми бандитами, что на другое утро после приезда незнакомца почту всю дочиста ограбили. Подъехали на двух тачанках к почте, один остался лошадей сторожить, а пятеро вошли в контору, разбудили начальника, дремавшего за решеткой, сунули ему в нос наган, не спеша отобрали денежную корреспонденцию и марки, увязали добрые тюки, скрутили начальнику руки-ноги, втолкнули в рот мокрую тряпку и, приказав не рыпаться, укатили себе своей дорогой. В воскресное-то утро, в базарный день. И хоть бы что. Только к вечеру узнали в городе об ограблении.

— Откуда же Козлинский знал, что это именно они были? При грабеже присутствовал, что ли?

— Нет, ему их намерения раньше были известны.

— Значит, он соучастник?

— Такого мнения товарищ Табарко держался спервоначала, когда узнал, что наш «кинорежиссер» смылся. Прибежал в театр в разгар катавасии, после ареста бандитов, кричит: «Ну, так и чуяло мое сердце — держи, брат, ухо востро с этим немцем. Чего это он у тебя все допытывается, часто ли у нас бандиты пошаливают! Хорошо ли поставлена охрана! Удавалось ли изловить бандитов! Этакая сволочь! Всю ночь от меня не отставал!»

И действительно, всем показалось тогда странным, чего бы это незнакомец бандитов поминал, и так кстати, что наутро они возьми да и ограбь почту. Ясное дело, из одной шайки. А выдал он товарищей, чего-нибудь с ними не поладив или не желая с ними выручкой от драла. Догадка эта так понравилась товарищу Табарко, что он в таких видах Клуню еще арестовал и кассиршу, которые, по их свидетельству, рапортичку Козлинскому сдавали, и Никипора за «вранье с отводом глаз» пришил к делу, и Сонечку Нибелунгову допрашивал при закрытых дверях, и семейство Николини посадил в холодную, устроив им очную ставку с бандитами. Но только на поверку вскоре все хитрые догадки товарища Табарко оказались форменной чушью.

— Значит, «символ» ваш наклепал на бандитов сдуру?

— Нет, он в них не ошибся. Их старший врач поликлиники Амбразуров, Евстафий Родионович, опознал. Одному из бандитов при поимке милиционер руку вывихнул — вызвали врача, а тот от изумления сел даже. «Да я его, подлеца этакого, знаю,— кричит,— мы с ним о лошадке беседовали. Хорошая у него лошадка, буланая, по всем статьям прекрасная лошадка».

— Да как же это?

Глава двенадцатая

«О смычке города с деревней»

Тут уж позвольте мне вмешаться в беседу умников с простачками и несколько задержать ваше внимание на небольшом отступлении, которое необходимо для более полного ознакомления с нравами нашего города и для скорейшего уяснения знаменитого случая. К тому же отступление мое явится и ответом на вопрос простачков:

— Да как же это?

По воскресным дням в нашем городе повелось издавна — и при всякой власти, добавлю я,— заводить торг на всю площадь. С соседних хуторов и деревень съезжались селяне, везя живность и овощ, а наши громадяне похаживали меж телег с лукошками и корзинищами, приценивались ко всему, общупывали руками, вступали в торг, а то и просто так в приятную беседу, длившуюся долгие часы и часто переходившую в драку. Даже в голодные годы воскресные сборища не прекращались. Правда, тогда громадяне расхваливали свое барахлишко, а селяне прохаживались по живым рядам, прицениваясь и приторговываясь, увозя после к себе на хутора вместо пуда мерзлой картошки или нескольких буханок хлеба — бархатные салопы, зеркала, люстры со звенящими подвесками. Но дни те давно миновали, и опять завистливый глаз горожанина разбегался при виде богатых даров земли, в изобилии предлагаемых ему за бесценок хлеборобами, восседавшими на высоком гребне своей поклажи.

Первыми выходили на ловлю домашние хозяйки, соревнуясь друг перед другом в умении встать пораньше.

«А я, Анна Петровна, первая вышла на базар».

«Нет уж, извиняюсь, Марья Павловна, когда я пришла, еще никого не было».

И в способности купить подешевле, хотя бы на грош.

Особенно отличались по этой части пожилые гражданки. Они ворочались на своих кроватях, едва только брезжил свет, так как мысли о закупках на неделю не давали им покою еще со вчерашнего вечера, когда они стояли в церкви на вечерней службе. Зажегши восковую свечонку, хранимую с заутрени, они начинали шлепаться по дому, приготавливая лукошки, кулечки, газетную бумагу, ворча на кошку, норовящую попасть под ноги, мешали спать домашним и наконец, кой-как пристегнув юбчонку, повязав нечесаную голову теплым платком, выбирались на улицу встречать восход и только-только еще съезжающихся селян. Они ставили себе в особенную заслугу — именно на дороге, у въезда в город, поймать бабу с яйцами или творогом, чтобы тут же на месте перебить у своей соседки лучшие продукты и за меньшую цену, так как по их расчетам выходило, что стоило селянам собраться на площадь, как тотчас они, сговорившись, начинали драть за все втридорога.

— Важно купить продукт, когда продавец не знает еще цен,— наставляли хозяйки многоопытные хозяек малоопытных,— ведь эти мужики такие пройдохи…