Помоги проекту - поделись книгой:
Аллегри умер скоропостижно в марте 1534 года, в возрасте сорока лет. Мы ничего не знаем о его последних днях; глубокое молчание окутывает его кончину, как и его жизнь. Никакой памятник не отмечает место, где он покоится. Тот, кого Каррачи называл «ангельской натурой», не оставил после себя других следов, кроме своих работ, которые сияют всегда, как лучи света, тем, кто любит красоту и идеал.
Эпилог
В Венском музее находится картина Корреджо небывалой и редкостной красоты. Она представляет святого Себастьяна. Но это не трепещущая и окровавленная жертва, мученик, пронзенный стрелами, обычный сюжет для художников средних веков и Возрождения. Это святой, торжествующий после смерти. Неземное лицо, эфирное тело из фосфоресцирующей и неуничтожимой плоти, он дышит интенсивной духовной жизнью. Виден только бюст этого прекрасного юноши. Его белая грудь выделяется светящимся пятном на темном фоне. Легкий плащ свисает с его плеча. Он держит стрелу в правой руке, а его голова задумчиво склонена в другую сторону. Его овальное лицо с тонким и ровным носом выступает из светотени среди темной массы волос, разделенных на две густые половины, теряющиеся с обеих сторон во тьме. Небесная мягкость, глубокая страсть видны в его глазах. Утонченный рот похож на женский, если бы не двойная арка губ, написанная с мужской твердостью. Неизбежно взгляд зачарованного созерцателя возвращается к его удивительным глазам. Тонкий луч, исходящий из них, насыщен невыразимой меланхолией ангелов, которых притягивают страдание и несчастья людей.
Вынужденный рассмотреть эту картину, я убедился, что это было последнее произведение художника и что оно заключает в себе тайну его судьбы. В ней можно прочесть его личное завещание, как можно прочесть его философское завещание на двух куполах в Парме. Святой Себастьян здесь – только маска и символ, под которым содержится, в изначальном кристалле, как в его последней квинтэссенции, душа Корреджо и трансцендентное «я» Льето, написанное им самим. Вот что сказали мне эти глаза и уста:
«Эта стрела пронзила сердце бедной земной души, женщины трепещущей, потерянной, утратившей надежду. Ее страдание и одиночество таковы, что она желала бы умереть, и в то же время она страшится смерти. Сострадание, которое я чувствую к ней, заставило меня понять сразу бесконечную силу Любви. Это божественная сила творения и воскресения. Она проистекает из того же источника, что и та, которая порождает цветы, души и миры. Огненным взглядом и жестом быстрым, как молния, я вырву стрелу из сердца Любимой и, бросив ее в пространство, воскликну: „Стрела Скорби, стрела Смерти, ты уйдешь из этой души. Уходи в бесконечность и никогда не возвращайся!” Стрела вылетела, словно сверкающая ракета, и сказала, дрожа: „Я ухожу, но вернусь к тебе!” Я ответил: „С моим завоеванием… я бросаю вызов тебе!”
Тогда глаза моей Любимой, которые раньше были потоками слез, превратились в огненные колодцы. Они сразу засверкали, как две голубые звезды, под черными ресницами. И я погрузился в них, как свет погружается в атласные лепестки ириса и уходит в его перламутровую чашечку. И я стал Льето, художником божественной радости на земле. И я продолжал свой труд, дойдя до порога великих тайн. Я бы достиг апогея счастья, всегда столь близкого к бездне… Увы! Как осенняя роза, которая говорит ледяному ветру: „Забери меня в одну ночь, до того как я опаду листок за листком”, – так Джеромину забрали у меня однажды зимней ночью. Я нашел ее мертвой на постели. Она еще улыбалась мне и, казалось, благодарила. Нет, у нее не было времени почувствовать приближение смерти… но лиловый ирис, обласканный солнцем, и трепещущая роза, которой опьяняется пчела, берущая свой мед, стали лишь скошенной травой…
Тогда стрела, потерянная в пространстве, вернулась и поразила меня с резким свистом и разбила мне сердце на части. Я перенес удар в молчании и услышал, как его отзвук распространяется в пустоте бесконечного. Никто не знал об этом. Мое лицо стало бесстрастным, а уста онемели. Как Она некогда улыбалась мне, так я улыбался миру. Но до моего последнего дня в моей одинокой мастерской, как и под золочеными панелями князей, при вызывающем смехе женщин, моя душа была подобна святому Себастьяну, лишенному одежд, привязанному к стволу дерева, по которому жестокие стрелки стреляют без остановки, как по живой мишени, чтобы следить за его конвульсиями, но не в состоянии вызвать у него крик и разрушить экстаз его видения, которое охлаждало жар его страдания. Благословен будь этот мученик, ибо благодаря ему я завершил мой труд и написал „Успение Богоматери” в соборе. Три мира, которые я пересек сверху донизу, чтобы познать глубины человеческой печали, я пересек снизу вверх, чтобы повстречать божественную радость силой божественной Любви и жертвой всего моего существа.
Я вновь обрел Джеромину. Теперь она извлекла из моего сердца стрелу, которая его убивала. Ах! Если бы ты мог нас видеть среди наших братьев и сестер, на нашей чистой планете, в лилейной долине, где деревья шепчут имена богов, где жаркими ночами лучи звезды ярче, чем Юпитер, и сияющее созвездие Лиры посылали нам послания высших Духов… ты увидел бы тогда, как я живу в Ней, а Она – во мне. Ты увидишь, что наши души, объединенные и различные, дополняют друг друга для блаженства, чтобы вновь смешаться, что они отражаются друг в друге, превращаются друг в друга и взаимно питают друг друга, смешиваясь. Ты увидишь также, как стрелы смерти могут превратиться в волшебные жезлы, в ветви воителей и пальмы победы… И однако мы готовы вновь спуститься на эту землю страдания, чтобы провести блуждающие сердца к свету и спасти души в бедствиях. Ибо только те, кто ощущал все стрелы земной скорби, могут понять красоту Небес и имеют право на радости вечной Любви».
Глава IX Ключевые идеи Возрождения и их перспективы
Иерархия трех миров – ключ к Науке, Искусству и Жизни.
I. Закон метаморфоз
Итальянское Возрождение означает для западного мира переворот и возрождение жизни. Это время, когда цивилизованная Европа переходит от юности к мужественности, когда человеческий дух овладевает видимым Космосом. Это век, когда Христофор Колумб открывает Америку по ту сторону океана, когда Коперник пронзает небесный свод, когда Галилей запускает Землю в бесконечность и заставляет ее двигаться вокруг Солнца. Анализ берет верх над чувством, интеллект начинает контролировать веру, а разум замещает традиционные авторитеты. Но в сфере искусства ни анализ, ни наблюдение, ни разум не достаточны, чтобы творить. Для этого нужно новое освещение, истинное откровение. Этим откровением для людей Возрождения стал энтузиазм, вызванный открытием живой Природы и обаянием греческой красоты после тысячелетия аскетической дисциплины и заключения в суровом мистицизме.
Все же, припадая полной грудью к этим живым источникам, художники этого времени не довольствовались воспроизведением Природы или античной красоты, как они есть. Они преображали их, привнося в них свои чувства и страсти. С другой стороны, они не желали больше отрекаться от веры и традиций христианства, но они облекали их грацией, неизвестной дотоле. Благодаря этому блестящему контакту античность и христианство стали равно обновленными. Страстное искусство одухотворило первое и гуманизировало второе. От этого сотрудничества и этого контакта, которые возмутили бы отцов церкви, но отнюдь не шокировали пап и кардиналов XVI века, в конечном итоге родилась серия интеллектуальных концепций, которые стали направляющими идеями для последующих столетий. Эти идеи управляют древними религиями и христианством, объединяя их. Они пришли с высоты, ибо они спустились из сфер Архетипов, где предварительно вырабатываются в общих чертах судьбы человечества. Именно там сплетается ткань эволюции и возникает канва, по которой человеческая свобода воли будет вышивать свои завитки. Эти формы, в которых формируются сами боги, родились в незапамятном прошлом и управляют самым отдаленным будущим.
Вот некоторые из этих
И прежде всего, первая из этих идей, основная идея, из которой исходят все остальные, – сама идея
Вот ряд примеров этого закона, примеров, предшествующих Возрождению.
1. Когда арии с центральной равнины Азии изобрели ведическую религию, приписываемую семи мудрецам (риши), они сохранили ее благодаря своей глубокой ностальгии по ясновидению, которым некогда обладали их предки-атланты, ясновидению, тайную традицию которого они сохранили. У атлантов это ясновидение было инстинктивным и натуральным; мудрецы вновь обрели его огромным усилием медитации и ученой дисциплины, которую они назвали
2. Первым принял эту систему Зороастр, но добавив в нее свое личное откровение, откровение солнечного слова (Ормузд) и борьбы Добра и Зла (Ормузд и Ахриман).
3. Египет также сделал из солнечного слова центр своего откровения, но обогатил его идеей Вечно-женственного (Исида) и космической троицей (Осирис, Исида, Гор).
4. Последнее явление арийских религий – религия эллинов вдохновлена общими истоками, которыми ее питали Египет, Персия и Финикия. Но она настолько преобразовала эту первоматерию, что создала из нее нечто совершенно новое. Она не только преобразила богов, придав им пластическую красоту, доведя тем самым человеческую форму до совершенства, но добавила еще новую идею, смелую и разрушительную: идею борьбы человека с богами, выраженную в мифах о Прометее, Геракле и Ясоне, как и во всех легендах, касающихся цикла об аргонавтах и Троянской войне.
5. Наконец, говоря о христианстве, мы констатируем, что высший факт, который оно знаменует, а именно проявление верховного Божества через человека, имеет своих предшественников в индусской легенде о Кришне, как и в египетской легенде о Горе, также сыне тайного бога Осириса и Исиды, Богоматери, несотворенного Света, Вечно-женственного; только к этой идее образ Иисуса Христа добавил огонь любви, силу жертвы и величие воскрешения, которые превосходят все виденное когда-либо раньше и которые проявляются, вопреки всем препятствиям и отрицаниям, в течение всей истории христианства. Но Кришна и Гор предвещают христианство, как заря предвещает солнце.
Возрождение XVI века оказалось, таким образом, перед лицом двух враждебных традиций. Ибо христианство восторжествовало, лишь подавив и разрушив, насколько возможно, языческую религию. Но могли ли художники эпохи Возрождения, привлеченные Природой и красотой, не принять и проклясть христианство, подобно тому как зарождающееся христианство отреклось от язычества и прокляло его? Конечно, нет. Религия Иисуса и вся христианская традиция были у них в крови благодаря тысячелетнему царствованию. Они не переставали верить в откровение пророка из Галилеи и мученика с Голгофы. Впрочем, Платон, которого они вновь начали тогда читать, мог в некоторой мере примирить христианство с античностью. Тогда произошла странная вещь. Художники Возрождения стали смотреть на христианство глазами, освещенными солнцем Греции, и смотреть на греческую античность глазами, смягченными религией Иисуса. Бессознательно они одухотворяли богов и богинь; невольно также, но с той же изобретательностью они гуманизировали христианскую легенду. Они заставляли улыбаться святых женщин и разглаживали морщины апостолов. У величайших из этих художников проявляются самые сильные колебания между двумя враждующими мирами и страстный поиск их тайных связей.
Происходит то свирепая и беспощадная битва двух миров, как у Данте и Микеланджело, то их любовная связь, как у Рафаэля и Корреджо, то попытка научного взаимопроникновения противоположных элементов в алхимии чувств, форм и идей, как у Леонардо. Но это всегда двойное наслаждение, двойное страдание, двойная неутолимая ностальгия неба по земле и земли по небу.
Посмотрите на профиль молодого Данте, написанный Джотто в Палаццо Веккьо во Флоренции (см. с. 55), на это тонкое и суровое лицо, парящее на пустой стене, как душа, парящая в пространстве, у которой безмятежность мыслителя искажается поворотом к потустороннему; остановитесь перед бронзовым бюстом Микеланджело в Барджелло, этого Вулкана, измученного нечеловеческой меланхолией после титанического труда; погрузитесь в завораживающую и гипнотическую волю, светящуюся в глазах волшебника Леонардо в Уффици; ощутите чувственную страсть и мистическое видение, смешавшиеся в глазах Рафаэля; узрите грусть серафима, которая смыкает веки Корреджо на фреске Пармского собора, – во всем этом видна двойная природа, сильная страсть, священное страдание. Они плывут в своей величественной мечте, но томимы вечным желанием.
Время и пространство, различие в темпераментах, соперничество и вражда разделяли их на протяжении жизни. Сейчас, когда общая слава объединила их в одном пантеоне, если бы мы могли спросить их, достигли ли они того счастья, о котором грезили, какой гений соединил их в их земном существовании и каково, по их мнению, наследие Возрождения, они бы, без сомнения, ответили: «Если наши современники нас обильно восхваляли, они мало нас поняли. Мы были в нашем веке паломниками из иных веков и предвестниками будущего. Никто не узнал нас. Звезда волхвов вела нас сквозь наши воплощения. Отныне мы нашли пристань. Вы стонете в местах, омраченных грустью „Никогда!” Мы явились из сфер, где звучит сияющее „Всегда!” Мы пришли, чтобы явить миру великий закон Возрождения… В огромной Вселенной все умирает, чтобы возродиться, от цветка до звезды, от демона до ангела, от людей до богов. Но человек может воссоздать себя сам, поднимаясь к источнику вещей. Вечность!.. Вот великий источник молодости. Благодаря магии искусства человек заранее обладает раем, по которому вздыхает. Хотите ли вы возродиться, избежав фатального цикла перерождений? Тогда выбирайтесь из трясиныII. Тайна Вечно-женственного
Благодаря глубокой интуиции древние мудрецы поняли, что происхождение двух полов проникает своими тайнами до глубин Божества. Так же, как любому живому существу нужен отец, который его зачинает, и мать, которая долго вынашивает его в своем чреве и затем вскармливает, миру нужен Дух, который его воображает, и субстанция, которая его воплощает. Следовательно, можно утверждать, что
Заметим здесь важное отличие. Оно показывает, что эти два начала совершенно по-разному действуют в божестве и в человеческой паре. В божестве два начала сосуществуют в совершенном союзе и трудятся вместе в Космосе с несгибаемой твердостью. В человеческой паре эти два начала полярны, разделены в двух существах, заняты общим делом, но противопоставлены друг другу в различных индивидуальностях. Отсюда как в мужчине, так и в женщине – тайное желание взять верх друг над другом. Мужчина, с его творящей силой, имеет тенденцию угнетать и унижать женщину. Женщина, с ее рецептивной и гибкой силой, естественно, пытается пленить и поглотить мужчину. Отсюда – вечная борьба, которая может стать гармонией лишь через взаимопонимание и согласованные действия по Божественному Плану.
Если мы рассмотрим различные концепции Вечно-женственного – в античных религиях, в христианстве и в Средневековье, мы увидим, что основатели великих религий поняли изначально все величие и плодородие женского начала. Ибо уже для них Вечно-женственное, в самых примитивных и простых формах, – этот тот небесный свет, в котором отражаются божественные помыслы, первообразы будущих существ. Но эта сила не осознает сама себя и обретает индивидуальность лишь мало-помалу в женщине, чтобы сыграть свою роль в общественной жизни и чтобы стать божественным зеркалом Любви, в котором созерцает себя и преображает себя все человечество.
Вечно-женственному понадобилось несколько тысяч лет, чтобы спуститься с небес на землю.
Индийские мудрецы представляли себе Творящий Дух в образе Брахмы, парящего в бесконечности в чаше небесного лотоса, выступающего из Времени и Пространства. Вокруг него разворачивается в бесчисленных завитках сияющий и переливающийся покров, вышитый тысячами фигур. Этот покров есть эманация его самого, его высшая сущность. Это несотворенный Свет, Супруга Брахмы. В его эфирной ткани любовно мыслятся, умножаются и окрашиваются помыслы Бога. Это все формы жизни. Понадобилась вечность, чтобы созерцать и выносить эти бесчисленные формы, до того как создать богов, космические силы, которые должны преобразит эти формы в живые существа. Но эти боги также не могли бы ничего осуществить без Майи, изначального света, ставшего Мировой Душой.
Такова грандиозная и безличностная концепция Вечно-женственного, созданная индийскими мудрецами.
Египетская концепция уже более человечна. Исида, которая сама представляет несотворенный Свет, видит, как ее супруг Осирис разрублен на тысячу кусков Тифоном, гением Зла. Но, оплодотворенная последним взглядом умирающего, она произвела на свет его сына Гора, спасителя человечества. Она стала также богиней Посвящения, внутреннего света, отблеском Света небесного.
С Исидой, которая повторяет себя в греческой Деметре Элевсинской, начинается это прославление материнства и воспитания материнской любовью, которое является самым универсальным и вечным предназначением Вечно-женственного в человеческой истории.
Христианская религия осуществляет в конкретной точке земли, в один из моментов истории индусскую метафизику и египетское Посвящение. Если живое Слово Божье воплотилось в ребенке Девы Марии, то она станет в глазах верующих воплощением небесного Света, Вечно-женственного.
Патетика этой легенды, бесконечность ее скорби заставит поверить в ее божественность. Если Бог есть недостижимое величие, если Иисус есть справедливость и искупление, то Мария станет любовью, утешением и бесконечной добротой. Поскольку она больше всех страдала, она больше всего и может простить. Церковные поэты созерцают ее душу как море скорби и любви, в которое они любят погружаться. Музыка величайших мастеров прославила латинские слова, которые сами по себе – как бы стон орга́на, сопровождаемый жалобой безутешной толпы.
Stabat mater dolorosa
Juxta crucem lacrymosa
Dum pendebat filius.
Cujus animam gementem
Contristantem et dolentem
Pertransivit gladius.
По логике человеческого сердца Мария стала первейшим божеством Средневековья. Отец призвал сына, а сын призвал мать. Мать по бесконечности любви, девственница по чистоте души, она соединяет в себе то глубокое чувство и ту чистую нежность, которые составляют силу женщины. Вот почему сердце Марии становится центром католического мира, источником любви и красоты, которым все вдохновляются. Гимны в честь ее не иссякают. Она – то сияющая роза, то чистая лилия, то вечерняя звезда, всходящая над темным морем. Земля и небо поклоняются ей.
Ad te clamant miseri
De valle miseriae
Te adorant superi
Matrem omnis gratiae,
O sanctissima Maria!..
Если Вечно-женственное прошло несколько тысячелетий, прежде чем реализоваться в человеческом типе со всей силой своей скорби, любви и жертвы, то оно прошло несколько веков, прежде чем выразиться в итальянском искусстве. Еще стесненная в византийских ножнах Чимабуэ, мать Иисуса освобождается от них у художников раннего Возрождения. У Джотто она достигает высокой патетики в изображениях Девы, подавленной скорбью или простершейся под крестом. В изображениях Богоматери или Святого Семейства флорентийские художники умножали оттенки подавленной скорби, поклонения и нежности. В своих «Мадонне в зелени» и «Великокняжеской мадонне» Рафаэль достигает психологической тонкости и элегантности, свойственных только ему. Но можно сказать, что он превосходит всех художников и даже себя самого в «Сикстинской мадонне». Кисть Рафаэля изображает здесь уже не просто Марию, мать Иисуса, не жену Иосифа, сидящую перед яслями в Вифлееме или играющую с младенцем в садах Галилеи. Вечно-женственное, витающее в высших сферах, показывает он нам в образе этой Мадонны, стоящей на облаках, между небом и землей. Она воспринимается как бы вне времени и пространства. Строгая и торжественная, в сознании своей миссии, она представляет Вселенной своего сына, воплощенное Слово Божье, Христа, Спасителя мира. Два ангела, облокотившиеся на нижнюю раму картины, от которых видны только экстатические головы и руки, как бы поддерживают ее своими обожающими взглядами и удерживают ее от падения в страшную бездну рождения и смерти. Но трагический взгляд ребенка и его высокий лоб доказывают, что он также знает, что ждет его, и принимает это.
Так глубинная мысль Провидения поддерживается человеческой волей. Женщина, возникшая и спустившаяся постепенно от Вечно-женственного по бесчисленным ступеням, по спирали веков и тысячелетий, осознала себя, возвратившись к своему истоку. Цикл эволюции совершился.
Никогда до Рафаэля живопись не достигала такой высоты в выражении метафизической и трансцендентной истины.
Но здесь показан лишь один из ликов Возрождения, лик христианский, мистический и платонический. У него есть и другой – лик эллинский, языческий и чувственный.
Мы видели, что многочисленные причины поставили Возрождение на его новый путь: научные открытия, расширение интеллектуального горизонта, новая концепция Вселенной, войны и путешествия. Но прежде всего то были греческие и латинские поэты и писатели, вновь обретенные и переведенные, римская архитектура и греческие статуи, возрожденные от своего векового сна, которые пробудили притупившиеся чувства. Короче говоря, Возрождение повернулось к Природе благодаря стремлению к Красоте. Мифологические сюжеты рождались под резцом и кистью, теперь уже не как предметы культа, как их понимала античность, а с притягательностью запретного плода. Искусство, как и общество, охвачено жаждой жизни и предается оргиям обольстительной наготы. Юпитер и Венера, Нептун и Амфитрита, Вакх и Ариадна с их свитой из Муз и тритонов, нимф и сатиров заполняют полотна живописцев и мастерские скульпторов и поражают воображение возрождающегося человечества.
Всякая вещь имеет две стороны. Если в высотах духа Вечно-женственное ведет к недосягаемым вершинам Божества, то в низменной материи оно приводит к избытку животного начала, предоставленного самому себе и отвернувшегося от своего предназначения. Гибкостью тела, утонченностью органов, деликатностью чувств и гармонией форм Женщина есть как бы микрокосм Природы, изысканный сад ее наслаждений. Мужчина имеет чрезмерную склонность злоупотреблять этим. Она может стать также и приманкой для греха, цветущей дорогой фатальных падений, где Дух, помраченный безумием чувств, забудет о своем божественном происхождении. Греко-латинская античность померкла в плачевной и жестокой оргии. Возрождение страдало теми же эксцессами, которых история знала достаточно много. Его искусство по крайней мере сохранило красоту в чувственности, но, не потеряв своей обворожительной грации и никогда не опускаясь до деградирующего уродства реализма, оно показало опасности пути и близость бездны.
Существует малоизвестная картина Корреджо, под названием «Школа Любви». Она изображает трех персонажей: Венеру, Меркурия и Купидона. В образе прекрасного юноши Меркурий учит буквам алфавита обворожительного белокурого маленького Амура. Тот старательно читает по складам те слова, которые ему называет учитель, и записывает их стилом на бумажном свитке. Его мать, стоящая перед ним, величественная и спокойная в своей гордой наготе, держит лук своего сына и смотрит на него, доброжелательная и задумчивая. Два больших крыла выступают из плеч этой Венеры. Она словно говорит маленькому Купидону: «Я не только Венера-Пандемос, я еще и Венера-Урания. Что бы ты ни делал, никогда не забывай, что ты сын Красоты. Подумай о моих крыльях и помни, что твои стрелы должны не низвергать людей в Тартар, а скорее возносить их на Олимп и Парнас». Но лукавая улыбка Купидона доказывает, что, вооруженный однажды опасным луком, он позволит себе все проказы и безумства.
Три других картины того же автора, исключительной смелости и однако безупречной утонченности, изображают нарастающее головокружение, которое притяжение полов производит в человеческой душе. Это «Леда и ее спутники», «Ио» и «Антиопа», находящиеся в Лувре.
Леда и ее спутники невинно резвятся с лебедями в чистой и проточной воде. Играя с этими смелыми птицами, они пока чувствуют лишь свежесть и красоту их белоснежного оперения. Царственная птица, подплывающая к Леде, еще не достигла ее.
Ио, раскинувшаяся на черном облаке, замирает под поцелуями Юпитера, от которого видна только голова. Она лишилась чувств под наплывом наслаждения.
В картине «Антиопа» Юпитер является в густом лесу под видом Сатира с козлиными ногами. Он приподнимает ветку и смотрит с похотливой улыбкой на свою прелестную спящую добычу – чудо светотени и ракурса. Это движение достаточно ясно и внушительно. Если человек погрузится без остатка в чувственное желание, то он быстро соскользнет от невинности к помрачению своего высшего сознания, и вскоре врожденное благородство его личности будет принижено торжествующим животным началом. Аллегри лишь указал на это фатальное скольжение в плотной тьме античной вакханалии. Продолжение этого появляется эпизодически в венецианской живописи, главным образом в Венерах Тициана, которые бесстыдно выставляют напоказ свою прекрасную наготу, и в его безумных вакханках, которые управляют змеями, обвившимися вокруг их рук.
Мы рассмотрели всю сферу искусства этой эпохи и проследили его двойной взлет. С одной стороны, головокружительное вознесение души к чистому духу, с другой – самозабвенное погружение в Природу – кипящую мастерскую жизни и смерти. Воистину необычайным было честолюбие, с которым Возрождение бросилось в ее бурный поток с этими двумя желаниями. Но в конце своего пути оно оказалось перед удивительным противоречием: дилеммой между падением и вознесением. Как оно разрешило ее? Нашло ли оно средство избегнуть бездны и сплавить в нечто совершенно новое то, что составляет квинтэссенцию эллинизма и христианства, – культ Природы и апофеоз души? Достаточно ли оно проникло в суть вещей, чтобы совершить это чудо алхимии? Довело ли оно свои исследования до тех космических сил, чьи тонкие руки ткут покрывало Майи, чтобы вырвать у них одну из самых больших тайн?
Мы видели, что если оно не решило этой задачи, то, по крайней мере, приблизилось к этой тайне и предчувствовало ее решение в гении великого Леонардо.
III. Иерархия трех миров и их применение
Если попытаться суммировать идентичные результаты религиозной интуиции, человеческого опыта и мудрости всех времен в единую концепцию, объединяющую и включающую в себя все другие, окажется, что это концепция
Во все времена, в сущности, внутреннее чувство, наблюдение и логика совместно обнаруживают над видимым и материальным миром мир невидимый и духовный, который его одушевляет и превосходит, а над этими двумя мирами – систему сил и законов, которые ими управляют. Одним словом, чтобы объяснить Природу и человечество, человек всегда должен верить в божественный мир. Но в различные века истории мудрецы и народы исходили из различных представлений об этом божественном мире и по-разному объясняли его связи с двумя нижними мирами.
Для греко-латинского общества основным был мир земной. Он сближал богов с людьми, смешивал тех и других, объединял и охватывал три мира цепью Красоты. Христианство придало особую важность загробной жизни и увеличило до бесконечности сферу небесного, удалив ее от земли. Так придало оно искусству аскетическую и суровую неподвижность. На время физическая красота исчезла из мира. Напротив, небо Средневековья было населено добродетелями, духовным величием и красотой. Смелое и страстное искусство Возрождения, вернув права Природе и Красоте, вынудило христианское Небо спуститься на землю, внести в него тепло и прелесть жизни, не лишив его величия и духовности.
Одно это оживление Божественного внезапным порывом искусства доказывает, что в XVI веке должна была установиться новая связь для человечества между этими тремя мирами.
Но это еще не все. Есть более важный факт, и мы касаемся здесь самого главного стержня этого времени и нового периода, который он открыл для человечества.
Эта эпоха должна была сделать открытие, распахнувшее сияющие горизонты одной из глубочайших тайн Природы над бесконечной Вселенной. Благодаря изучению естественной истории, химическим, физиологическим и медицинским опытам Парацельс сумел понять, что человек по своему телесному и духовному устройству есть истинное
Итак, каждый человек несет в себе три мира. В трех частях своего существа он имеет землю, атмосферу и небесную твердь. Тем самым он, знает он об этом или нет, находится в постоянном соотношении с соответствующими частями Космоса. Вот почему человек, которого Парацельс называет
Открытие бесценной значимости, на котором основывается весь современный оккультизм и которое, без сомнения, послужит основой науки будущего.
И оказывается, что Леонардо да Винчи сделал то же самое открытие, но в совершенно иной форме и не оценив его в должной мере. Замечательный натуралист, каким он был, сделал немногое. Он рассматривал восхождение трех миров с художественной точки зрения. Он всматривался в Природу и человека как художник и психолог. У мужчины, как и у женщины, он открыл два полюса жизни в тайне Добра и Зла, которые он выразил в образе Медузы и Христа. Затем он пытался установить равновесие двух этих полюсов в Вечно-женственном, как и в Вечно-мужественном, написав «Джоконду» и «Иоанна Предтечу». Тонкий анализ, удивительный синтез, чудесная алхимия души, о значении которой не подозревал никто, даже их автор. Проследив целиком мир Природы и мир человека, переправившись чудом через пропасть Добра и Зла, Леонардо остановился на пороге Божественного.
Растворившись в своей мечте о Прекрасном, Рафаэль не мучился этими трудными проблемами. Но, достигнув своих последних дней, во внезапном озарении он создал образ трех миров в своем «Преображении». Там три мира больше не предстают разделенными непроницаемыми преградами, как в «Божественной комедии» Данте. Они различны и расположены один над другим, но связаны между собой своими внутренними силами и благодаря иерархии составляют единое целое. Толпа, спорящая у подножия горы Фаворской, остается в тени, как это происходит и по сей день с большей частью рода человеческого. Только безумец, исцеленный одержимый получает благодаря разрыву своего эфирного тела крошечный затерянный луч из высших миров. Три апостола, спящие на горе, ощущают божественный мир во сне через астральный свет. Преображенный Христос, парящий над ними, в ослепительном блеске, с Илией и Моисеем, показывает нам их видение и являет собой, с присущим ему прямым светом, третью сферу, мир духовный и трансцендентный.
Этот божественный мир, в который Рафаэль проникает лишь короткими рывками, есть, в сущности, сфера Корреджо. Он проникает туда сознательно и с легкостью, как в родную страну, ибо он знает, что он туда идет, оттуда вернется и что на самом деле он оттуда не выходит. Его душа купается в этом астральном свете, несотворенном и живительном, который есть высшая Душа мира. Он может представить лишь существа, подобные ему. Эти творения сияют внутренним светом, который исходит из всех пор. Отсюда
Констатировав это факт в трудах Аллегри, рассмотрим под конец три его наиболее характерных картины: «Рождество», полотно, написанное маслом, в Дрезденской галерее, и две его пармские фрески: «Евангелист Иоанн» (в парусе над сакристией в церкви Сан Джованни) и «Успение Богоматери» на куполе собора. Мы увидим, что эти три произведения выражают три различных проявления
«Рождество» (Дрезденская галерея) представляет Мадонну с младенцем Иисусом и пастухов в Вифлеемском хлеву. «На первый взгляд, эта картина дает нам ощущение ослепительного белого света в черной ночи, который среди тьмы выделяется ярким пятном. Он исходит не от факела, он исходит от младенца Иисуса, спящего в яслях на руках матери в центре картины. Фигура новорожденного не видна, но его мать, смиренная и улыбающаяся, склонившаяся над ним, охватывает его взглядом; она как бы затоплена его сиянием. Живой отблеск, исходящий от младенца, распространяется во все стороны, освещает ангелов, парящих над группой, и пастухов слева. Они говорят своим видом: «Какой свет! Какая Божественная искра!» (Маргарита Альбана «Le Corrиge, sa vie et son oeuvre»).
Эта картина изображает чудо, то есть факт исключительный и редкий, но в то же время она объясняет его для того, кто умеет понять тайну сквозь эстетику художника. Здесь Божественное, или духовный Свет, сияет сквозь физическое тело младенца Иисуса посредством его эфирного тела, которое оно электризует и заставляет светиться, как астральное тело. Тем самым он физически затрагивает присутствующих и проникает в их сознание через увиденное. От сгущенного эфирного света, прорезающего тьму. От Божественного, ощущаемого во плоти через человеческие чувства.
Посмотрим теперь на фреску, написанную в полукруглом люнете над сакристией в церкви Сан Джованни в Парме. «Апостол в виде прекрасного юноши сидит на земле, полулежа, прислонившись к стене. Он, кажется, впервые испытывает вдохновение. Можно сказать, что он слышит голоса. Свиток папируса лежит у него на коленях, и он, кажется, собирается написать что-то стилом, которое держит в правой руке. Неподвижность, глубокий покой, счастье экстаза видны в его позе и чертах ясновидящего. Небесная гармония пронизывает его тело, и волны серафической музыки заставляют трепетать его золотые кудри, ниспадающие на плечи. Все внимание привлекает чудесная голова апостола, повернутая к зрителю и глядящая вверх своими огромными глазами, раскрытыми, мощными и светящимися, которые, кажется, поглощают весь свет своим сияющим взглядом. Небо, бесконечность в этом горящем взгляде. Для него нет больше тайны, он во все проник. Он видит, как перед ним сияет огненный ангел, который держит книгу за семью печатями и говорит с ним. Любовь – его слово, красота – его оболочка, свет – его взгляд. В этом созерцании апостол наслаждается миром в Вечности, видит самого Бога. Все проходит, и все погибает, лишь он живет вечно. Бог есть свет, свет есть Бог. Он смотрит на ангела, он слышит его речь и передает живое слово» (Маргарита Альбана).
Эта картина содержит отблеск
На куполе Сан Джованни, где изображено явление преображенного Христа старцу на Патмосе, художник пытался переместить нас к самому источнику Божественного, в третью и высшую сферу жизни и в то же время дать нам идею его воздействия на два нижних мира. Он выполнил это, насколько позволило его искусство живописца. Духовный свет представлен здесь преображенным Христом, который взмывает в головокружительном движении к верхушке свода (рис. на с. 277). Исходящий от него свет вновь опускается и озаряет апостолов, изображающих мир души, а через них передается отцам церкви, расположенным на парусах купола. Что касается последних, они уже не созерцают истину напрямую, они лишь интеллектуально рассуждают о ней и повелительно передают ее толпе. Очевидно, что истина теряет единство, силу и энергию по мере того, как она спускается в нижние миры и распространяется там, что она распыляется, преломляясь во всех этих многочисленных «призмах».
Если жизненная необходимость призывает к этому падению и затемнению для обучения новых душ, рождающихся к жизни, то цель, которую Посвящение предлагает избранным, как и всем желающим, – вновь подняться к источнику Света и Единства через все ступени нижних миров.
Не эти долгие и болезненные этапы, а последнее возвращение к Первоисточнику истины показывает нам художник со всей силой чистейшего энтузиазма в своем «Вознесении Богоматери», изображенном на своде Пармского собора (рис. на с. 284, 285).«На вершине свода взлетает, как птица, фигура архангела Гавриила, ракурс которой дает непосредственное впечатление вихревого полета. Он предшествует Богоматери, чтобы возвестить ее прибытие на небо. Легионы ангелов, архангелов, серафимов и херувимов образуют вокруг свода торжествующую свиту, огромный и воодушевленный хор быстрого и одновременного движения. Богоматерь расцветает среди них, словно роза любви, раскрывающая свою благоуханную чашу под горячим солнцем жизни. Одетая в розовую тунику и длинный голубой плащ, протягивая руки, она парит в страстной позе экстаза, с повернутой головой, полуоткрытыми устами, с улыбкой на губах. Ангелы несут ее в полете. Со всех сторон они взлетают, спешат и радуются в стремительном круге, где музыка голосов и шелест крыльев сливаются в концерт мелодичных инструментов. Это головокружение воздушного движения и сверхчеловеческой радости.
Но как описать эту преображенную женщину, ставшую небесной невестой? Никогда не рисовали и не воображали такие глаза. Священный огонь души зажигает их. Окаймленные длинными черными ресницами, под темной аркой бровей, эти глаза отражают всю любовь, собранную в ней одной» (Маргарита Альбана).
Тройственная гармония Космоса, двойное движение его жизни, с его приливами и отливами отмечены также в двух куполах. Высшая цель инволюции – нисхождение Слова и его полное проявление в человеческой форме, в земной субстанции. Высшая цель эволюции – возвращение человека к Богу, которое происходит через вихрь любви и энтузиазма, высшим полетом и преображением Вечно-женственного.
Но балюстрада этого купола, робкий экстаз апостолов, юноши и девушки, стоя держащие свои светильники на алтарях на фризе в обворожительных позах в порыве радости перед Успением Богоматери, у Аллегри утверждают философию менее мрачную и более человечную, чем у Данте и Микеланджело. Он не осуждает человечество на вечные муки в аду. Вместе с пророком с Патмоса он надеется на пришествие Небесного Иерусалима, эпоху, когда человечество, постигнув во всей полноте иерархию трех миров, поняв ее новым видением, отразив ее в своей душе и в своей социальной организации, осуществит свою миссию сознательным культом Божества.Мы назвали основные идеи, господствовавшие в итальянском Возрождении.
Спросим себя теперь, какой урок это чудесное Возрождение дает еще современному миру. Ибо семена, посеянные ими в мире, породили еще далеко не все плоды, а звезды, поднявшиеся над ними, показали еще далеко не всю силу своих лучей. Для нашего времени они закрыты так, что почти полностью исчезли.
Если Возрождение столь многое свершило, если оно создало бессмертный труд, как античность и христианство, если оно начало новую эру человечества, предназначенную совместить эллинизм и христианство новой концепцией жизни, то прежде всего потому, что к его услугам были гении высшего порядка, но особенно потому,
Эта иерархия означает господство высшего над низшим, души над телом, Духа над материей, Невидимого над видимым. Без сомнения, Возрождение было великим, поскольку оно таинственным образом заключало в себе некие новые чувства и идеи. Но эти чувства и идеи не могли бы восторжествовать, если бы оно не сопоставило бы их с четкой картиной Вселенной. Поскольку три мира представляют саму структуру Космоса, они являются неотъемлемой составляющей науки, искусства и жизни. Человек, будучи сам образом Вселенной благодаря своей троичной природе, не может ни располагать всеми своими силами, ни понять мир без этого ключа. Если он не осознает или пытается уменьшать, угнетать одну из трех частей своего существа и мира, он не создаст ничего великого или плодотворного и произведет лишь неудачные труды.
Каждый человек, каждый народ, каждый век, который не осуществляет равновесие и гармонию трех миров, обречен либо на беспорядок и анархию, либо на плачевную посредственность.
Что же произошло? С XVI века и до наших дней эта гармония была сильно нарушена. Настойчивыми трудами науки, занятой исключительно видимым миром, колоссальным развитием промышленности, сконцентрировавшей мысли и амбиции на экономических интересах, человечество достигло состояния нового варварства, которое можно назвать
Правда, мы видели во время последней войны (книга была написана в 1919 г. –
Смысл Природы искажен; смысл души угас; смысл Божественного почти исчез. Из трех миров человек видит лишь один, материальный. Вот почему смущенный человек утратил управление, социальные силы – свою власть, наука и искусство – свое высшее вдохновение. Отсюда интеллектуальный хаос и нравственная анархия, с которыми мы боремся.
Как выйти из этого? Надо восстановить иерархию трех миров одновременно в личности, обществе и науке, чтобы родился новый вид нравственного обучения, интеллектуального посвящения и духовного озарения. Личность, общество и наука образуют единое целое. Каждая из этих трех сфер может полностью раскрыть свои способности, только если встретит в двух других органическую троичность, которой располагает она сама. Самая гениальная личность остается бессильной и деклассированной в анархическом обществе. Самое богатое общество, если оно не управляется высшей элитой, приходит в упадок и гибнет. Самая передовая наука, не освещенная мудростью, приводит личность к бунту, а общество – к анархии.
Свет нисходит с высот в глубины. Он не приходит снизу. Природа аристократична, а Вселенная есть иерархия. Горе тем, кто не взращивает в себе и в других иерархию трех миров. Ибо это есть Божественный закон. Соблюдать его – значит трудиться на проявление Бога; сражаться с ним – значит затемнять это.Изначальным и главным условием такой реформы образования было бы мудрое и незаинтересованное примирение науки и религии в лице их высших представителей. Но можно опасаться, что оно не произойдет сразу же, по причине пропасти, разделяющей эти два менталитета, злобы, происходящей из кровавой истории, и острой ревности, с которой эти две силы оспаривают друг у друга власть над душами. Величайшим из препятствий к их согласию является у обеих сторон та леность духа, которая предпочитает споткнуться обо все камни на дороге, чем выбраться из колеи. Возможно, нужен будет еще новый катаклизм, столь же великий, как тот, что мы только что пережили, чтобы примирить науку и религию перед ужасом человеческого страдания.
А сегодня не возвращается ли великая роль Искусства, которое пользуется всей своей свободой и видит, как перед ним раскрываются бесконечные пути Природы, истории и легенды? Разве не сможет оно, пристально вглядываясь в них, заставить вновь вспыхнуть все великие источники на земле и на небе и опять стать тем, чем оно было в великие эпохи,
На этот вопрос художники прошлого и знаки, предвещающие будущее, отвечают так:
«Есть три магических средства, чтобы углубиться в тайны Жизни:
Глава Х Звезда Волхвов (Эпилог)
Когда пламя энтузиазма вырывается из сердца, в небе зажигается Звезда Волхвов.
I. День на вилле д’Эстэ
Пусть несутся потоки!
Мадам де Бомон (Монморен)
Она из тех особенных мест, которые, кажется, созданы Природой, чтобы представить некоторые великие Идеи глазам человечества. Магия этих пейзажей происходит не только из исторических традиций, легенд и воспоминаний, которые наполняют их тончайшим ароматом. Можно сказать, что эти природные святилища были заранее созданы богами, которых там почитали, чтобы служить им жилищем. Такова равнина, где между дикой пустыней и зеленой долиной Нила располагаются Великая пирамида и Сфинкс в Гизе. Такова и скала, возвышающаяся, подобно алтарю, в центре Аттики, являющая небу Эллады, словно приношение по обету, Акрополь и Парфенон. Такова и гора Сен-Мишель, высоко поднимающая рыцарскую крепость и святилище Архангела над ужасами океана.
Удивительными местами, памятниками всех времен, знаменитыми развалинами изобилуют окрестности Рима, но трудно найти там место, более наводящее на размышления, чем древний храм Весты, называемый также храмом Сивиллы, чья полукруглая колоннада над каскадом Тиволи вызывает восхищение. Здесь душа переполняется потоком воспоминаний и величественной гармонией Природы и искусства. В этом уединенном месте, избранном мечтой, вдыхаешь смутную грусть, которая одновременно печалит и утешает, в которой господствует великая тайна.
Перед тем как спуститься с Сабинских гор чистый и голубой поток Анио с белой пеной низвергается в бездну среди сосновых лесов. Он разделяется на два потока в скалистой пропасти и образует многочисленные водопады в прихотливых завитках, чтобы стечь последним каскадом в сельскую округу Рима, где он впадает в Тибр недалеко от места его входа в Вечный город. У подножия этой горы, поросшей оливами и виноградниками, император Адриан приказал воздвигнуть свою знаменитую виллу, чьи разрозненные памятники, расположенные вокруг нее по окружности семи миль, воспроизводили здания, наиболее поразившие императора в его путешествиях. Там находились египетский город Канопа и храм Сераписа, портики Ликея, сады Академии и Пританей в Афинах; дальше – уголок Фессалии, свежая Темпейская долина, священное отечество Орфея, с ее рощами и храмами, и ручеек, изображающий Пенея; еще далее – Аид и Елисейские поля, пещеры мрака и чудовищ; наконец, стадион, театр и на высоте – императорский дворец, откуда созерцательный цезарь мог охватить взглядом все эти чудеса вместе с панорамой гор Тиволи, которые представлялись ему цепью горы Олимпа.
Сегодня все это – лишь нагромождение руин, заполненных цветущей зеленью, где каменные дубы прислоняются к дряхлым стенам, а цветущие ветви плюща поднимаются в гигантских залах по щелям глубоких сводов. Однако и в своей нищете и величии эти бесформенные останки еще являют нашим глазам благодаря величественному синтезу все погибшее великолепие греко-латинского мира.
Но иное зрелище, совершенно другое ощущение поджидает нас выше, если, поднявшись по дороге, которая петляет в пропасти вокруг каскада, миновав храм Сивиллы и замок Тиволи, мы достигнем высоты, где возвышается несравненная вилла д’Эсте, которая господствует над римской равниной своим белым фасадом и цветущими террасами. На вилле Адриана мы блуждали в лабиринте руин по елисейским полям античности. Здесь мы входим на уровень прелестных садов Возрождения. Словно мановение волшебной палочки перенесло нас в картину из идеального «Декамерона» XVI века.
Я вспоминаю как давний сон, всегда присутствующий в памяти, полдень далекой весны, лет десять назад, в висячих садах на краю Сабинских гор, где улыбка Природы и улыбка искусства встречаются под прозрачной лазурью римского неба и создают подобие земного рая. Я провел там свой предпоследний день в Риме и сказал «прости» Италии, которую не надеялся увидеть вновь.
С балкона царственной виллы я спустился на большую нижнюю террасу по нескольким земляным ступеням. Прямоугольная лестница пересекает миртовую рощу и розовые лавры. Ты спускаешься медленно, ибо очарованный взгляд колеблется между прекрасными растениями, которые тебя задевают и говорят с тобой, и красотой видной отовсюду панорамы. На каждой маленькой ступени ты останавливаешься. На каждой оказываются водоемы и струи серебряной воды. На каждой – в огромных мраморных, гранитных и порфировых вазах пучки незабудок, фиалок и вербены. Хочется останавливаться на каждом шагу, потому что пейзаж по мере спуска меняет свои очертания с элегической и величественной грацией. Наконец ты достигаешь большой нижней террасы, жемчужины этой виллы, средоточия ее единственной и неповторимой магии. Здесь падающая вода Анио, идущая с Сабинских гор, вливается в каналы и большой прямоугольный бассейн. Там плещется темно-зеленая или густо-синяя живая волна. Еще высокая от своего прошлого движения, она плещется здесь и там или дремлет, готовая пуститься в новый путь. Вокруг этих бассейнов раскинулись гигантские, выше, чем самые высокие тополя, кипарисы, возраст которых – четыре и пять сотен лет. Их кроны имеют цвет базальта; солнце, проникающее сквозь их темную листву, пускает туда золотые борозды, и там летают и воркуют белые голуби, чертя в небе веселые круги. Эти гигантские кипарисы, каждый из которых подобен целому лесу, похожи на мудрых старцев, ревниво стерегущих эти мраморные бассейны, где беспокойный Анио стих на мгновение. Они словно говорят своим протеже: «Не спешите, прекрасные нимфы, вы, чьи воды питают наши корни. Помедлите немного. Ибо наша старость молодеет в магическом зеркале ваших глаз. Все здесь становится прекраснее, воздушнее, отражаясь в них: листва, цветы и лица».
Таково место, теперь опустевшее, где жила элита общества в эпоху Возрождения, когда кардинал д’Эсте построил этот сад наслаждений, созданный для созерцания и любви. Здесь должен был встречаться цвет властителей, ученых, художников и знатных дам Рима, Флоренции и Неаполя. Множество раз пары счастливые или несчастные, знаменитые или безвестные, осуществляли здесь тем или иным образом вечную мечту о
Вилла д’Эсте – прелестное место, где Природа вдумчиво понята и столь тщательно освоена, что она отвечает мыслям человека и поверяет ему самые сокровенные тайны. Умело ласкаемая им, она в свою очередь ласкает его и говорит с ним. Я слился с гением Возрождения, и мне показалось, что я слышу, как шепчут воды, цветы и статуи чудесной виллы и как древние божества простодушно обращаются ко мне.
Водоемы, струи воды и фонтаны пели меланхолическую песню. Они говорили еле слышно: «Мы – всегда кристальные источники, нимфы, появляющиеся из горы и питающиеся чистыми водами небес. Но люди, ожесточенные своими машинами, разучились нас понимать. Здесь мы струимся еще счастливые и чистые, но в ваших селах и городах нас мучают и забрасывают грязью. О путник, проходящий в этом священном убежище, обрати слух к нашим голосам и поговори и нами… ибо скоро мы умолкнем».
И гроздья цветов, собранные в большие букеты в мраморных вазах, алые пионы, голубые огуречники, нежные фиалки и бледные асфоделии, грустно говорят: «Мы всегда были самыми любимыми детьми земли. Солнце и звезды заставляют распускаться наши чашечки и венчики. Но люди разучились вопрошать и понимать нас. Бывало, мы приносили им счастье, когда они вдыхали наш аромат или украшали себя венками. Мы любим цвести на челе дев и умирать на женской груди. Но теперь нас топчут, не любя. О прохожий, собери наши последние ароматы, ибо скоро мы завянем».
А статуи, притаившиеся в рощах, говорили сурово: «Нас едва терпят во враждебном мире, нас, теней богов и богинь. Некогда мы сочетались браком с Природой; нам было дозволено населять стихии. Теперь нас поместили в холодные музеи. Здесь мы больше не слышим болтовни влюбленных и речей увенчанных цветами мудрецов былых времен, которые заставили нас чувствовать и жить. О путник, прими наши последние вздохи, ибо вскоре мы будем разбиты».
В это время я дошел до края террасы и мой взгляд охватил широкий полукруг гор Лациума, от голубой пирамиды Соракто до дикой и прекрасной массы вершин Фраскати. Солнце заходило позади Остии, под пурпурной мантией. Над ним чреда облаков словно переносила Олимпийских богов на огненных колесницах. Вся необъятная римская равнина сверкала и вздымалась в последний раз при поцелуе торжествующего бога.
– Нет, – сказал я себе, – воды, цветы и статуи солгали мне. Ни античность, ни Возрождение не умерли, они всегда трепещут в фибрах Природы и человечества. Они здесь, в этой картине, живые, неуничтожимые.
Но вот мои глаза упали на вазу с цветами, которая выступала из зарослей самшита рядом со мной. В этой вазе среди нескольких незабудок был великолепный экземпляр странного цветка, который встречается также, как некий зловещий символ, в прекраснейших садах мира, на Корфу и Борромео, который называется «цветком страсти». Считается, что он был найден среди орудий пытки на Голгофе. Его треугольный след действительно имеет форму креста; его черные тычинки похожи на молотки; пятна на широко раскрытой чашечке наводят на мысль о гвоздях; а желтоватые края его темно-синих лепестков напоминают терновый венец. Этот трагический цветок играл траурную ноту в этом концерте, полном томности и умирающей роскоши. Вслед за цветами любви и радости цветок страсти также захотел говорить со мной и сказал: «Мои счастливые сестры могут умереть с улыбкой, а я, самый выносливый, переживу их, и я плачу молча над скорбью мира. В этот час радость и красота покинули землю. Единый Бог, который владычествует еще, – это тот, кто принял смерть на кресте. Нужно уметь страдать и умирать, чтобы вновь обрести Небеса».
Едва зашло солнце, как все погрузилось во тьму. Серое покрывало сразу простерлось над виллой д’Эсте и ее окрестностями. Громадные черные конусы кипарисов приняли сумрачный вид и теперь казались лишь гигантскими фантомами, стражами погребального поля. Похоронный сумрак простерся над водоемами и статуями. Наверху лестницы феерическая вилла приняла вид мавзолея, венчающего заброшенное кладбище.
Я поторопился покинуть обворожительный сад, который в этот час утратил всю свою магию, и поспешно вернулся в Тиволи. Там я хотел последний раз взглянуть на каскад и услышать то, что говорит ночью
Пройдя по мосту через горный поток над водопадом, я спустился по спиральной тропе в бездну до грота Нептуна. Сгустился вечер. Умирающий свет дня едва освещал стены пещеры, пересеченной ручьями на склонах горы. Водопад страшно ревел во мраке. Можно было поверить, что находишься в одной из тех бездн Дантова ада, где бушуют демоны. Поскольку я искал уголок, чтобы присесть во впадине скалы, летучие мыши вылетели оттуда, напугав меня. Не знаю, отчего суровый скалистый ноктюрн навел меня на мысль о стихах «О человеческой душе» императора Адриана, первого строителя виллы, который некогда жил в этих местах и владел всей горой Тиволи, как бы неким святилищем своих воспоминаний и своей славы. Никогда лучше не были описаны беспокойные странствия души после смерти, чем в этих загадочных строках:
Маленькая душа, странствующая и ласкающая, гостья и подруга сердца, – пламя или маленькая искра, погребенная во мраке – дымном ада, увы! Меня несет – словно суетный образ, сказка тени – или плачущая вдова – ее тело, словно умерший муж. Я осуждена на страдание рождаться – ни живой, ни мертвой – подобно летучей мыши – после конца божественного дня – я влачусь, ночная и тоскующая – пока не возродится Люцифер (Утренняя звезда),
Охваченный шумом вод, желавших вовлечь меня в свое падение, я повторял эти меланхолические стихи и думал: о обманчивая история, о вечная неуверенность философий и религий! Император Адриан был большим эрудитом и одним из умнейших людей эпохи. Он проехал всю свою Империю как художник и мыслитель. Он изучал Дельфы, Афины, Элевсин, Мемфис и Фивы. Он проводил раскопки в Греции, Африке, Испании и Галлии. Повсюду он повелевал возводить гигантские памятники, бросающие вызов векам. Он построил для себя самую большую из гробниц, которая существует и по сей день и из которой был создан замок св. Ангела. Но когда на берегу иной реки он размышлял о своей посмертной участи, эта сумрачная элегия вместила все, что он сумел открыть или предположить о судьбе бедной души императора, гонимой ветрами Тартара. Он видел, как ее несет вихрь в образе летучей мыши!
Я вышел из грота, чтобы избежать этих загробных образов, этих грустных мыслей.
Через час я стоял над обрывом, на маленькой террасе древнего храма Сивиллы. Ночь смешала все в черной массе, но восходящая луна озаряла, словно фонарь над бездной, элегантную полукруглую колоннаду храма Весты. В глубине величественный и грозный голос Анио пел, смягченный расстоянием.
Тогда ко мне пришло другое воспоминание. Столетием раньше здесь проходил Шатобриан со своей уже почти умирающей подругой мадам де Бомон. Когда их коляска остановилась на мосту, знаменитый писатель предложил хрупкой больной дойти до каскада и спуститься в грот Нептуна. Она сделала усилие, чтобы подняться, но, чувствуя себя слишком слабой, чтобы идти, откинулась на спинку сиденья и сказала: «Пусть несутся потоки!»
О, какая печальная мысль скрыта в этом восклицании женщины о непрекращающемся счастье в беге времени, истинный крик души, которая искала мира в другом сердце, но не обрела ни земного, ни небесного отечества. А обрел ли сам Шатобриан от этого пейзажа и от этого эпизода более живую веру, более утешительную твердость? Вот что он позже сказал об этом: «Потоки, которые вы ощущаете в этой глубокой ночи, исчезнете ли вы быстрее, чем дни человеческие, или вы можете нам сказать, чтоў есть человек, вы, которые видели столько ушедших поколений?»
Так через две тысячи лет христианства человек знал не больше, чем прежде, о судьбе души и о ее посмертном бытии. Напротив, скорее можно сказать, что он отступил из полумрака сомнения во тьму отрицания. И все же были храмы, пророки, ясновидящие и сивиллы. Что сказали бы они сегодня?
Таковы были мои мысли в конце дня, проведенного на вилле д’Эсте. На следующий день, прощаясь с Римом, с его фонтанами и с Италией, я не переставал думать о словах нежной и несчастной возлюбленной своему знаменитому другу, когда она умирала и покидала этот мир. И по сей день, когда я воскрешаю в памяти Тиволи, мне кажется, что над монотонным шумом воды, в гармоничной пропасти витают роковые слова мадам де Бомон, относящиеся ко всем человеческим делам: «Пусть несутся потоки!»II. Ночь в храме Сивиллы
Поделиться книгой: