Помоги проекту - поделись книгой:
Вот лес, цветы и травяной ковер,
Самовозросшие в пространстве этом.
Пока не снизошел счастливый взор
Той, что в слезах тогда пришла за мною,
Сиди, броди – тебе во всем простор.
Отныне уст я больше не открою;
Свободен, прям и здрав твой дух; во всем
Судья ты сам; я над самим собою
Тебя венчаю митрой и венцом.
(«Чист.» XXVII.127–142) Внезапно лес освещается. В тени земного рая, где легкий ветерок колышет листочки и скользит, словно небесная мелодия, предстает чудесная процессия вокруг еще более чудесной колесницы. Она запряжена грифоном, апокалиптическим зверем, который здесь символизирует Христа, его одновременно божественную и человеческую природу. Старцы и женщины, которые ее окружают и несут светильники, представляют святых и небесное воинство торжествующей церкви. В самой колеснице наконец является Беатриче, земная непорочная любовница, преображенная в небесную Невесту. Сначала он видит ее сквозь покрывало из цветов, которые накинули на нее ангелы. Как и в первую встречу с поэтом, она одета в алое платье, color di fiamma viva, под зеленым плащом с белым покрывалом. Покрывало, которое приглушает ее сияние, позволяет ее другу задержать на ней взгляд. Внутренним движением он
…пред тайной силой, шедшей от нее
Былой любви изведал обаянье.
(«Чист.» ХХХ.37–39)
Но вскоре его радость сменяется глубоким смущением и сильной грустью, когда она резко упрекает его в неверности. Только переправившись через реку, отделявшую его от этого божественного создания, и испив из волны Леты, которая стирает память о его ошибках, он обретает силу взглянуть на нее без покрывала и выдержать сияние ее новой красоты. Тогда он обнаруживает, что в сияющих глазах его возлюбленной отражается образ грифона (символ Христа), а в ее широких зрачках видна по очереди то ее человеческая, то божественная природа. Совершенное слияние божественного и человеческого, тайна и цель творения и эволюции являются, таким образом, посвященному в глазах Женщины, сквозь призму Любви. Это зрелище отпечатывается в душе созерцающего, «как печать на мягком воске» и завершают его посвящение [19] .
Эта градация идей и образов, сплавленная на огне сильных чувств, показывает трансцендентную силу эзотерической мысли поэта.
Поскольку нигде, даже в земном раю, не бывает неомраченной радости, Вергилий исчез, пока радовался Данте. С огорченным сердцем ученик оплакивает потерю учителя, любимого и верного, который не может больше его сопровождать. Они останутся едины духом на расстоянии, но больше не увидятся. Ибо непреодолимая преграда вырастает между двумя мирами, которые они населяют. Разлука, печальнейшая из всех, для нежного и страстного ученика. Но это последние слезы, ибо славная Беатриче отныне будет его проводником по небесным сферам.
Luce intelletual piena d’amore,
Amor di vero ben pieno di letizia,
Letizia che trascende ogni dolzore.
Умопостижный свет, где все – любовь,
Любовь к добру, дарящая отраду,
Отраду слаще всех, пьянящих кровь.
(«Рай» ХХХ.40–42)
Поскольку Небо и Бог, который его наполняет и одушевляет, – это источник и начало трех миров, посредством эманации, творения и инволюции, то человеческая душа, спустившаяся в материальный мир, должна вновь подняться по всем ступеням, чтобы освободиться и познать себя в первоначальном огне.
Кроме того, в этих трех мирах все различно: элементы, субстанция и сущность вещей. Все изменяется: Природа, душа и Бог. Отсюда иная символика, иная психология, иной метод познания.
В непроницаемом мире Ада, который еще большей частью – ад на земле, человек познает вещи только через их вражду, схватки и битвы. В мутных пределах астрального мира и Чистилища он предчувствует божественное сквозь изменяющиеся формы существ и их фантомные проявления. Напротив, в Небе, в мире чистого Духа, существует непосредственное и совершенное согласие между душой и ее окружением. Это место гармонии, взаимопроникновения и слияния душ. Святые зрят Бога и Истину непосредственно в духовном Свете. Любовь, красота, созерцание принимают формы света. Духи согреваются в лучах любви. Красота и радость светятся в их глазах, скользят в их улыбке. Истина отражается, словно в зеркале, в их вечном образе [20] .
Три мира образуют полное и нераздельное единство. Они удерживают друг друга в совершенном равновесии. Ибо в Раю, как и в других мирах, тот, кто их пересекает, замечает важную градацию. Души и формы одухотворяются в соответствии с порядком духов и степенями добродетелей. Как и они, эфир становится все более и более прозрачным, а свет – все более ярким. Блеск и мощь возрастают в улыбке Беатриче, как и в сиянии небесных фаланг и во все более громких и нежных мелодиях, которые охватывают и поддерживают двух любящих. Души великих святых проявляются уже не в человеческой форме, а скрываются в огне и свете. Иногда они объединяются тысячами в грандиозные сообщества, чей знак выражает их общее чувство. Перед удивленным наблюдателем их объединенная масса предстает то в форме орла, то льва, то круга или созвездия. Тогда энтузиазм, горящий во всех и в каждом, удовлетворяется и успокаивается в сообществе душ. И кантики заполняют пространства. Бог и его Слово, Христос, скрытые во всем, невидимы и говорят лишь голосами отдаленных хоров. Когда поэт слышит «Глорию», которую поют души Отцу, Сыну и Святому Духу, ему кажется, что он слышит «смех вселенной». Тогда он последний раз оборачивается к бездне и видит Землю издалека. Он видит ее целиком «столь жалкой, что не мог не усмехнуться» («Рай» XXII.133). О, какой она кажется маленькой и черной! Он называет ее: «Клочок, родящий в нас такой раздор» («Рай» XXII.152) и быстро обращается к прекрасным глазам Беатриче, которая глядит выше, все выше.
Отметим здесь, что если Рай Данте соответствует строжайшей ортодоксальной католической доктрине, в частности учению Фомы Аквинского, то он ее оживляет и расширяет, вводя в нее главные идеи Гермеса Трисмегиста, орфиков и Пифагора, которые идентифицируют космические силы со сферами семи планет. На Меркурии, Венере, Солнце, Марсе и Юпитере расположены активные добродетели. Созерцающие получают награду совершенства на Сатурне. На Меркурии, планете, ближайшей к Солнцу, улыбка Беатриче освещает всю планету, и Данте видит, как к ней идет множество душ, «словно стая мчащихся огней» («Рай» VII.8). И тогда он обращает к своей ангельской возлюбленной такую молитву:«О госпожа, надежд моих ограда,
Ты, чтобы помощь свыше мне подать,
Оставившая след свой в глубях Ада,
Во всем, что я был призван созерцать,
Твоих щедрот и воли благородной
Я признаю и мощь и благодать.
Меня из рабства на простор свободный
Они по всем дорогам провели,
Где власть твоя могла быть путеводной.
Хранить меня и впредь благоволи,
Дабы мой дух, отныне без порока,
Тебе угодным сбросил тлен земли!»
Так я воззвал; с улыбкой, издалека,
Она ко мне свой обратила взгляд;
И вновь – к сиянью Вечного Истока.
(«Рай» XXXI.79–93)
В эту минуту Данте видит райскую розу, состоящую из душ избранных, розу, расцветшую из раскаленного блеска, окруженную, словно пчелиным роем, ангелами, которые беспрестанно погружаются в ее золотую сердцевину и вылетают оттуда, чтобы снова вернуться. Благодаря заступничеству Беатриче и молитве святого Бернара поэту разрешено бросить взгляд на тайну Троицы, и она предстает перед ним в форме трех концентрических окружностей, в центре которых он различает человеческий образ.
Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светила.
(«Рай» XXXIII.143–145)
Так посвящение паломника в трех мирах завершается сознательным и волевым слиянием его души с божественной мыслью и волей.
V. Общее содержание «Божественной комедии». Генеалогия Вечно-женственного
Этот беглый взгляд на космическое путешествие Данте требует исторического заключения.
«Божественная комедия» не только занимает центральное место в развитии итальянской души, она также играет важнейшую роль в истории человеческого духа. Вспышка в ночи Средневековья, эта фара бросает свет во всех направлениях. Чтобы осознать значение ее лучей, надо прежде всего сравнить христианскую концепцию Космоса Данте с языческой концепцией, выработанной греческой и римской античностью. Здесь нет, как это предполагает одна из школ, легковесных заключений и простых теоретических фантазий. Ибо если идеи, которые человеческое воображение создает об ином мире, имеют лишь относительную ценность, то с объективной и строго научной точки зрения они оказывают господствующее влияние на развитие людей и народов. Они создают высшие формы мысли и первоочередные факторы образования.
Античность также создала свою картину трех миров, но эта картина была более ограниченной. Весь интерес, все внимание греко-латинской цивилизации были направлены на землю. Если взгляд иерофантов и мудрецов поднимался ввысь, он вскоре возвращался к общине и привычным горизонтам. Языческие боги также представляли и космические силы различных рангов. Но они были объединены и ограничены человечеством и как бы склонены над ним. Захваченные в своем движении, они были окрашены своими страстями. А тайна космической Троицы, хорошо известная религиям и философским учениям Азии, предчувствуемая Пифагором и Платоном, оставалась скрытой в глубинах небес и пряталась под сложной символикой тайн. Благодаря откровению Христа и трудам его последователей, иной мир неизмеримо вырос и занял первое место в человеческом воображении. Это новое представление о загробной жизни и невидимом мире должно было включать, по крайней мере так же, как и христианская мораль, изменение человеческой жизни и лица реального мира. Над землей и ее адом выросла пирамида святых и расширились до бесконечности круги духовного мира. Чтобы постичь их, человеческая душа старается в течение более чем тысячи лет открывать свои собственные тайны. Она возвышается и очищается, одухотворяясь. Необычайная метаморфоза и удивительное вознесение. Но тем самым увеличивается и расширяется пропасть между землей и небом.
Как Блаженный Августин, величайший основатель и истинный организатор церкви, сумел преодолеть эту пропасть? Он говорит нам об этом в «Исповеди» и «Граде Божьем». Это произошло в результате презрения к земной жизни и жертвования ее красотой. Чтобы стать христианином, ему пришлось покинуть свою жену и ребенка. Чтобы укрепиться в своей вере, он жертвует разумом и довольствуется чувством. Credo quia absurdum [21] . Его вера горяча, но печальна и слепа. Красноречие, поэзия, философия, величие искусства в его глазах – не что иное, как разочаровывающие обманы, мучительные миражи и тлетворные соблазны Сатаны. Лишь милость Божья может спасти человека. Достижения античности отвергаются как опасные. Невозможно перемирие между «Градом Божьим» и «Градом Маммоны». Этот последний обречен на гибель. Правда, человек призван подняться на небеса, но калеча свой разум и будучи вынужденным жить, склоняясь перед законом предопределения и перед угрозой божественного проклятия.
Совершенно иной подъем у Данте. Если цель его та же, то средства совсем иные. Точка отсчета, трамплин к большому вознесению – желание поэта, его способность к усилию, его крылья веры с отвагой. Какая жажда все знать, все видеть, на все осмелиться, побудить самого себя, следуя божественной мысли! Со всей полнотой своего существа и своего разума он предпринимает свое опасное путешествие и доводит его до конца. Оно нужно ему, чтобы объяснить свою веру. А эта вера, не менее пламенная, чем у епископа Гиппонского, но более свободная и сияющая, освещает его разум. Блаженный Августин преодолевает пропасть между землей и небом путем подавления одной из своих основных способностей; Данте достигает этого путем расширения своего внутреннего «я». Для него рай, конечно, – милость Божья, но также и последовательное посвящение его души, достижение его ума и воли.
Но что за сила дает ему первый толчок, его поддерживает во время этого чудесного восхождения и возносит его в эмпиреи? Любовь! Его любовь к Беатриче и любовь Беатриче к нему, возвращающаяся к нему, словно волна океана при отливе. Любовь чистая, это правда, любовь идеальная, но более страстная, более абсолютная и в особенности более творящая, чем простая чувственная любовь. Новое понимание Любви, как и новое понимание Женщины. Понимание, неизвестное в античности, только предчувствуемое божественным Платоном и уже прославленное в рыцарских романах. Женщина, обладающая трансцендентными способностями, Женщина, пробуждающая божественную любовь, – вот великое открытие Данте, сверкающий факел его труда, самая суть его гения, давшего ему возможность превзойти свое время, предвосхитить будущее и осветить грядущие века.
Можно было бы написать главу, да что я говорю? – книгу, и какую книгу! – о Генеалогии Вечно-женственного. Эта тайна своей сущностью вновь обращает нас в самое сердце Божественного. Спускаясь от сферы к сфере, она затемняется, чтобы понемногу воссиять вновь в человеческой душе и засверкать в ней новой красотой. Индия, Египет, Греция грезили об этой силе из сил, об этом несотворенном свете, эманации и зерцале самого Бога для создания миров, форме и субстанции прототипов для всех существ. Она называлась Майя у индусов, Исида у египтян, Деметра у греков. Мудрецы всех времен понимали
В век крестовых походов трубадуры и труверы обнаружили отблеск Мадонны в отдельной даме. Они начинают любить ее и воспевать несчастную любовь, желание, смешанное с неопределенным восхищением красотой и высшим и недостижимым совершенством. Идол рыцарской поэзии,
VI. Национальное значение «Божественной комедии». Родина итальянцев
Затронув эту тайну, мы отметили высочайшее универсальное и метафизическое значение творения Данте. Нам остается сказать слово о его значении для Италии.
Данте разделяет с большинством великих наставников человечества трагическую судьбу: его плодотворное влияние осуществилось лишь после его смерти. Знаменитый в свое время, но полностью не понятый в своих основных идеях, как и в своей глубинной сути, он должен был получить после смерти последовательно признание всех частей его труда. Каждый из последующих веков находил в нем все новую красоту, раскрывая все новые стороны, где он мог отразиться сам. В XIV и XV веках церковь одобрила и освятила «Божественную комедию» как апофеоз католицизма, невзирая на ее отдельные смелые идеи и общеизвестные ереси. В XVI веке он стал одним из вдохновителей Возрождения. Ибо его корифеи, такие как Рафаэль и Микеланджело, преданные читатели чудесной поэмы, нашли в ней то, что они сами искали столь настойчиво: первый синтез греко-латинской античности и христианства. Италия XVII века, попавшая под иго Германской империи, эта Италия, раздробленная как никогда, чье национальное чувство почти угасло, была на пути к тому, чтобы забыть своего великого поэта в своем летаргическом сне. XVIII век, антимистический, либеральный и вольномыслящий, неспособный понять «Чистилище» и «Рай», не мог, однако, удержаться от восхищения картинами «Ада», исполненными столь мощного реализма. Что же до синтетических и трансцендентных идей любви к Беатриче и обретении нового неба, они казались навсегда похороненными в могиле итальянской души, подобно останкам несчастного изгнанника в равеннской могиле. Лишь на заре XIX века национальная душа пробудилась в движении Рисорджименто, фигура Данте, восстав из могилы, проявилась во всем своем величии и свете, освещая прошлое, как и будущее, и указывая перстом Италии ее цель, создание новой родины для воскрешения душ и воль. Тогда книга этого великого мистика стала светским апокалипсисом, бревиарием высланных, которые, будучи вынужденными покинуть родину, оказались на дорогах изгнания и за тюремными решетками. Все они взяли за образец эту неуязвимую душу, защищенную своим сознанием, словно непробиваемой кольчугой, и «подобную, как говорит Маццини, алмазу, который можно разрезать только его собственной пылью».
Вот почему Данте можно расценивать как центр, стержень и синтез итальянской души. Ибо он привил ей под печатью универсализма чувство родины идеальной и родины земной.
Глава IV Гений итальянского Возрождения
Умершая тысячу лет назад восстала
из гроба, свежая, как юная девушка.
I. Два борющихся мира. Эллинизм и христианство
В городе Риме в конце XV века распространилась любопытная легенда. Люди рассказывали, что на Аппиевой дороге, недалеко от гробницы Цецилии Метеллы, ломбардские каменщики в руинах монастыря раскопали саркофаг. На саркофаге была следующая надпись: «Юлия, дочь Клавдия». Каменщики сбежали с драгоценными камнями и украшениями, найденными в могиле. Но в белоснежном гробу лежало набальзамированное тело пятнадцатилетней девушки необыкновенной красоты, чудом избежавшее повреждений. Лицо сохранило краски жизни. Полузакрытые глаза, приоткрытые губы – покойница, умершая тысячу лет назад, казалось, еще дышала. Ее бережно отвезли в хранилище Капитолия, где она стала объектом паломничества. Художники приходили рисовать ее. «Ибо, – говорили хронисты, – она была так прекрасна, что невозможно описать это, а если это описывать, то те, кто ее не видел, никогда не поверили бы». Вокруг прекрасного лица клали цветы и ставили свечи. Ей уже молились, как новой Мадонне. Чтобы положить конец этому скандалу, папа Иннокентий VIII вынужден был приказать ночью и тайно похоронить опасную языческую мумию возле Порта Пинчиана. Но никто из видевших ее никогда ее не забыл.
Истории неизвестно, лежали ли в основе этой легенды реальные события. Может быть, народное воображение воспламенила погребальная маска, которой древние иногда закрывали лица умерших, и эта маска давала иллюзию живого. Как бы то ни было, эта легенда чудесно символизирует возрождение античной Красоты в итальянской душе, возрождение, которое стало основным и центральным фактом ее истории, придающим доминанту и особый акцент ее цивилизации. Важнейший факт для истории человеческого духа, столь неотвратимым и быстрым было его распространение. Величественный праздник красоты и изящества, само имя которого –
Это возрождение языческой Красоты, которое должно было вызвать истинную метаморфозу человеческой
За несколько десятилетий античная красота реально вышла из лимба, а котором она спала, окутанная саваном, в глубокой летаргии. Но как только лимб разверзся, как только саван раскрылся, не тело молодой девушки предстало перед нашими глазами, но живая женщина, которая действует и говорит. Она подобна античной жрице, которая играла роль Персефоны в Элевсинских мистериях, увенчанная нарциссами, подносящая богам нектар в прекрасной чаше. Двойная магия; ибо
Вне церкви – другое чудо. Радостные могильщики, виноградари и крестьяне откапывают греческие мраморные статуи, торсы Геракла, Аполлона и Венеры, которые поражают скульпторов. Так по примеру Юлии с Аппиевой дороги толпа римских героев выходит из земли и начинает украшать в виде статуй ниши, лестницы, фасады и фризы дворцов. На берегах морей тритоны и нереиды вновь появляются на гребнях волн. Сады вилл вновь населяются нимфами и фавнами. В приходах капелл, как и в будуарах князей, больше нельзя отличить ангелов от амуров. На столе пап серебряные сирены служат ручками хрустальным кувшинам, а вакханки, увенчанные виноградом, окружают золотые блюда кардиналов. Можно сказать, что в удивительном порыве античный мир со всей своей мифологией поднялся на штурм христианского мира и побратался с завоеванным.
Эта картина резюмирует то, чем должно быть Возрождение для человеческого развития. Два противоборствующих мира схлестываются и смешиваются, сражаются друг с другом и сочетаются на сто ладов, чтобы породить новый мир. Между христианским гением и языческой душой произошел не мезальянс, а бурный союз, за которым последовал резкий разрыв. Ибо две силы, воевавшие пятнадцать столетий и на мгновение объединившиеся, должны были грубо разойтись после страстных объятий, чтобы вновь сражаться на других полях и искать новые союзы в иных формах в следующие века. Даже сейчас борьба далека от завершения, и, быть может, она продлится до конца времен, ибо она лежит в основе всякой человеческой эволюции. Но от временного союза эллинизма и христианства в XV и XVI веках родились две бессмертных дочери: итальянская скульптура и живопись.
Чтобы измерить взглядом пропасть, разделявшую христианский дух Средневековья и языческий дух Возрождения, вспомним на мгновение мрачные фрески Кампо-Санто в Пизе, «Триумф Смерти», «Страшный суд» и «Ад» Орканьи, эти процессии мертвецов, эти ужасающие горы трупов, эти пещеры пыток, а затем подумаем о ватиканском Музее древностей, где все семейство Олимпийских богов выделяется на живом алом цвете стен и улыбается в своей мраморной белизне победной улыбкой бессмертных. Или спустимся в крипту Ассизи, где Джотто показывает нам святого Франциска, получающего из рук Христа Бедность в супруги, в то время как демоны осаждают Целомудрие в его крепости, а Повиновение, приложившее палец к губам, окружено коленопреклоненными ангелами, – и посмотрим сразу после этого на «Похищение Европы» Паоло Веронезе и «Венеру» Тициана, эти соблазнительные нагие фигуры, пылающие любовной негой на своем ложе и освещающие весь пейзаж пламенем своего желания.
Всего лишь два века (с XIV по XV) разделяют эти два мира. Как мог итальянский гений преодолеть эту пропасть за столь малое время?
Совокупность внешних обстоятельств благоприятствовала этой интеллектуальной, эстетической и нравственной революции.
–
–
на эти четыре тысячи богов не нашлось ни одного атеиста.
–
Этот дух господствовал в платоновской флорентийской Академии, основанной Марсилио Фичино и Пико делла Мирандолой. Эта Академия, однако, была лишь изначальной попыткой и неудавшимся движением. Ибо гуманизм сумел выразиться победоносно не в науке, не в философии, не в поэзии, но лишь в искусстве.
Прекрасные и умные книги, написанные на всех языках, анализировали наперебой и во всех аспектах чудесный расцвет искусства Возрождения с технической точки зрения. Они показали, как средневековые художники пытались избавиться от византийской косности, но не смогли сбросить ее оковы, несмотря на мощную выразительность; как исключительно благодаря своему гению и под влиянием Франциска Ассизского Джотто смог внести глубокую патетику, а порой и рассчитанную композицию в картины на сюжет священной истории и легенды о Франциске; как живопись открыла смысл перспективы у Паоло Учелло, точное наблюдение и твердость рисунка у Мазаччо; как затем открытие греческих скульптур отразилось в стройных статуях Донателло и удивительных бронзовых барельефах Гиберти; как, наконец, все эти виды магии, объединившись, породили, благодаря Рафаэлю и Микеланджело, новый мир, наделенный несравненной красотой, силой и величием. Эту картину не надо переписывать. Но за этим многоцветным покрывалом, изображением бесчисленных фигур и сцен, происходит нечто иное. Я хотел бы показать здесь борьбу двух гениев, которые скрыты под этим покрывалом, их жестокие битвы, прерывавшиеся временными союзами и завершившиеся особыми результатами. Ибо в таинственной проекции мыслеформ это странное, поразительное, противоречивое смешение фресок и картин, мрамора и бронзы – продукт той пламенной борьбы, которую мы не видим. Возможно, однако, сделать некоторые предположения, углубившись в скрытую внутреннюю жизнь великих гениев тех времен через их основные труды.
С этой точки зрения отметим один важный, но мало замеченный факт. XVI век создан двумя душами и двумя противоположными мыслями, идеалом христианским и идеалом языческим. Открытие материальных ценностей мира, первые завоевания науки и энтузиазм в изучении древности породили страстные чувства. Но не был забыт ни Ветхий, ни Новый завет, ни церковная традиция, ни Ад и Рай Данте. Люди переставали быть жестокими и нетерпимыми, но совсем не переставали быть спиритуалистами. Они безумно любили жизнь, но верили в бессмертие души и христианский рай. В результате произошел не конфликт между верой и разумом, как в последующие времена, а глухая борьба, беспрестанное колебание в чувствительности придворных и дам высшего общества, борьба, еще более острая, в воображении и сердцах художников. У большинства из них два мира смешивались в неравных долях. А были среди них и такие, которые жили только в одном из них. Свидетель тому – ужасный Бенвенуто Челлини, этот чудесный ювелир с душой бандита, который сокрушал соперников, соблазнял пап несравненными драгоценностями, терроризировал свой век и спокойно закончил свои дни, придав себе в своих мемуарах ореол святого. В нем торжествует с наивным убеждением самое дикое язычество.
В противоположность ему посмотрим на художника – монаха и аскета, смиренного Анжелико ди Фьезоле, становящегося на колени в своем монастыре Сан Марко, чтобы написать голову Христа и прикасающегося к ней кистью, проливая слезы; посмотрим на его ангелов на золотом фоне, одетых в пурпур, и на целомудренных дев, гремящих в трубы или играющих на скрипках у райских врат; в них вы увидите цветение самых изящных лилий христианского мистицизма. В произведениях других замечательных художников, таких как Содома или Боттичелли, сенсуализм и мистицизм смешиваются и бессознательно сочетаются в тонких и почти неуловимых оттенках. Но величайшие гении эпохи, высшие творцы, те, в ком острота мысли равна глубине чувства и мощи воображения, – они обречены видеть оба мира во всем их величии и во всей их истине. Что говорить? Они несут эти миры в себе, словно библейская беременная женщина, чувствующая, как двое детей дерутся у нее в утробе. На них лежит тяжелая задача примирить этих двух соперников, найти точку соприкосновения двух антиподов.
II. Волхв и трое архангелов Возрождения
В «Жизнеописании наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Вазари говорил о ста пятидесяти художниках. Небывалое цветение талантов и гениев, подобное тому, какое было в древней Греции. Нет ни одного из них, у кого бы не было своей особой индивидуальности и прелести. Легко можно было насчитать там порядка двадцати школ и дюжину величайших мастеров, таких как Джотто, Брунеллески, Донателло, Анжелико, Мантенья, Веронезе, Тициан и Тинторетто. Но над этой многоцветной толпой и сияющими корифеями возвышаются, словно полубоги, четыре сверхчеловеческих гения, которые излучают как бы сверхъестественный свет. Ибо если другие заимствуют свой огонь из своей эпохи, то эти получают свой из непостижимых сфер и освещают его лучами самое отдаленное будущее.
Их имена – Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело, Корреджо.
Они не похожи друг на друга, они не продолжают друг друга и черпают из разных источников. Они были соперниками, а подчас – врагами. И все же эти утонченные одиночки, которые глядят друг на друга и оценивают друг друга издалека, образуют единое и гармоничное целое. Ибо в них воплощена разумная душа Возрождения. В них выражаются его самые глубинные стремления, самые тайные помыслы. Все четверо желали смешения эллинского и христианского идеала, и это было их горячей и отважной мечтой. Но они пытались достичь этого различными путями.
Леонардо, универсальный гений, предтеча современного мира, производит это алхимическое чудо через гений
Рафаэль, платоновский ангел, исполненный изящества и прелести, осуществляет слияние двух враждующих миров через призму
Микеланджело, Титан, обращенный в ветхозаветного пророка, пытается сблизить два мира силой
Корреджо, падший серафим из высшего мира, едва коснувшийся нашей проклятой земли, поднимает нас в небесные сферы. Там больше нет борьбы, страдания и ненависти, но мир, экстаз и высший свет. Там осуществляется через
Такова четверка итальянских художников, которые были великими Ясновидящими. Если искусство в своей высшей мощи становится эстетическим и духовным посвящением, Леонардо будет тогда волхвом, который ведет нас вместе с тремя архангелами Возрождения, несущими людям пробужденную Красоту, Силу и Любовь. С каждым из этих четырех проводников ад, земля и рай меняют облик, и все же это будет та же самая Вселенная. Ибо великим гениям свойственно лицезреть богов, которых не видит толпа, и показывать нам метаморфозы Природы и человека под их влиянием.
Глава V Леонардо да Винчи и гений Науки [23]
Больше знать и больше любить.
Леонардо да Винчи
Четыреста лет назад (2 мая 1519 года) Леонардо да Винчи умер в замке Клу возле Амбуаза, вдалеке от своей родины, в глубоком одиночестве, но утешенный и согретый нежной привязанностью короля Франциска I.
Приближение этой даты для нас содержит в себе нечто волнующее и даже, я бы сказал, торжественное. Она напоминает нам не только об одном из самых грандиозных художников мира во всем его величии, но и о вечных связях, объединяющих Францию и Италию. Это братство, скрепленное кровью, пролитой на Фриульском хребте в Альпах, в оврагах Аргоннского леса и в долинах Шампани за великое дело справедливости и свободы народов, и разве не пожелают две латинские сестры отметить свою совместную победу и скрепить свой новый альянс более тесной дружбой? Не является ли Леонардо да Винчи величайшим представителем и красноречивым символом этого необходимого союза, вписанного в их долгую историю? Не у нас ли он нашел убежище, которое тщетно искал в своей стране? Не нам ли он завещал некоторые из своих самых прекрасных и самых таинственных творений? Не во Франции ли он повстречал своих самых горячих поклонников? Наконец, не предвосхитил ли он своим двойным культом науки и искусства самое возвышенное в современной душе? По всем этим причинам Леонардо является для нас сегодня самым ярким воплощением весьма актуальной идеи, а именно: тесного и необходимого союза итальянской и французской души. Легкие облачка могут время от времени затуманивать такой союз, но он неразрывен, ибо основан на высочайших интересах человечества и на греко-латинской традиции, которая идентифицируется с цивилизацией.
Это исследование, где представлена в новом свете тайная психология и потаенная лаборатория мысли Леонардо, – лишь скромная дань уважения всем, чьи более влиятельные голоса прославят вскоре по ту и по эту сторону Альп несравненного автора «Джоконды».
I. «Медуза» и тайна Зла. Христос в «Тайной Вечере» и тайна Божественного
Если кому-нибудь пришла бы фантазия объяснить характер, жизнь и труд Леонардо предыдущей жизнью, которая была как бы приготовлением этой, он должен был бы представить его предыдущее воплощение в образе одного из тех волхвов, ведомых звездой, которые, согласно Евангелию, пришли и принесли дары новорожденному Христу и вернулись в свои страны, поклонившись божественному младенцу. Эта легенда могла бы, по крайней мере, послужить пророчеством для карьеры великого художника, пророка современной души. Это была бы некая ее схема и символический образ. Мысль и труды Леонардо направлялись неотступной мыслью о трех глубоких тайнах:
Проследим же за этими тремя метеорами, которые стремятся к одной цели и заканчивают соединением в единую звезду. Так мы охватим одним взглядом трагический фон, на котором возникают прекрасные явления, созданные великим художником, и сверкающие истины, которые определяют его труд.
Леонардо родился в маленьком городке Винчи, чья скромная колокольня возвышается на вершине холма между Пизой и Флоренцией. Изящный и строгий пейзаж. Позади холма высокая цепь Апеннин вьется в множество складок и поднимается к крутым вершинам. С другой стороны улыбается плодородная долина, ее прикрывают горы. Здесь и там среди полей, виноградников, оливковых рощ виднеются сельские домики. На этом небольшом горизонте, в скромных и грациозных линиях, все говорит о мирном труде и счастливой деятельности в совершенном спокойствии. Скажем сразу, что автор «Мадонны в скалах» и «Джоконды», который был изобретателем пейзажа, отражающего состояние души, нигде не воспроизводил на своих картинах тосканскую природу, но вдохновлялся скорее широкими горизонтами Ломбардии или величественными вершинами Доломитовых Альп, которые отвечали его внутреннему состоянию.
Рожденный в 1454 году, Леонардо был сыном крепкого нотария и крестьянки. Его отец признал ребенка, которого он имел от своей любовницы, затем женился на горожанке. Так как последняя вскоре умерла бездетной, сер Пьеро воспитывал бастарда как своего законного сына и дал ему прекрасное образование. Маленький Леонардо к тому же был так любезен и умен, что он понравился бы и самой ревнивой мачехе. Сер Пьеро, часто посещая Флоренцию, нашел лучших учителей своему сыну, и тот поражал их всех своей невероятной легкостью и ранней строгостью своих мыслей. Он был равно одарен во всем, и все его интересовало: математика, геометрия, физика, музыка, скульптура и живопись. Его единственным недостатком была множественность его дарований и непостоянство вкусов. Он жадно переходил от одного предмета к другому, как если бы хотел охватить все человеческое знание. Но самый выдающийся талант его проявлялся в живописи. Сер Пьеро показал рисунки своего сына знаменитому Андреа Верроккьо, тогда первому художнику Флоренции. Последний был смущен рано проявившейся гениальностью его эскизов. «Андреа пришел в изумление, увидев, насколько замечательны первые опыты Леонардо», – говорит Вазари. Вероккьо тотчас же принял юношу в свою мастерскую и вскоре стал использовать его как помощника в своей работе. Его товарищами были Перуджино, Лоренцо ди Креди и Сандро Боттичелли, все трое – ученики Верроккьо. Леонардо, должно быть, никогда не нравился Перуджино, художнику без живости и без убеждения, трудолюбивому подражателю средневековым образцам, неустанно работавшему по одной и той же схеме, атеистической, скупой и претенциозной, который, с ограниченным талантом и сильной настойчивостью, смог создать из мистической живописи прибыльное дело. Напротив, да Винчи привлекал нежный и прекрасный Лоренцо ди Креди, одушевлявший его своим жаром и вдыхавший в него свое чувство жизни. Он интересовался также своенравным и взбалмошным Боттичелли, чьи своеобразные эскизы он умел ценить. Как все великие исследователи, Леонардо любил входить в натуру других и там забывать себя, чтобы познать их до глубины. Что касается его самого, он изучал в мастерской Вероккьо химические свойства красок, науку колорита и перспективы.
Вскоре его учитель Верроккьо предоставил ему возможность показать в выгодном свете свой рождающийся гений. Монахи Валломброзы заказали ему полотно, изображающее крещение Христа. Верроккьо выполнил эту картину во вкусе времени, так хорошо, как только смог. На берегу Иордана суровый Иоанн Предтеча в задумчивости крестит изможденного Иисуса. Два коленопреклоненных ангела поддерживают его. Желая оказать честь своему лучшему ученику и желая испытать его силы, учитель попросил Леонардо написать голову одного из этих ангелов. Эта картина и сейчас находится в Академии изящных искусств Флоренции и составляет одну из ее достопримечательностей. Вначале возникает впечатление солнечного луча, который упал на ветхий ковер и оставил там пятно света, – настолько рельефно голова ангела выделяется благодаря яркости цветов и выразительности среди остальных персонажей, которые кажутся манекенами в восковых масках возле существа, преисполненного красоты и жизни. Склонивший колени ангел Леонардо поднимает голову к избранному Спасителю. Его золотые кудри, схваченные тонкой лентой, ниспадают на плечи в живописном беспорядке. Ничего нет прекраснее этого тонкого профиля херувима и этих глаз, полных любви, обращенных к божественному объекту его поклонения. Если бы не едва заметный ореол в виде маленького золотого круга, можно было бы подумать, что этот ангел – паж, невольно упавший на колени в первом упоении любви перед своей возлюбленной. Но больше всего останавливает нас и проникает в сердце этот
Другой анекдот, не менее характерный и еще более любопытный, о дебюте Леонардо, тоже донес до нас Вазари. Это анекдот о щите. Он достаточно известен. Но необходимо вспомнить его здесь, чтобы извлечь из него указание, которого никто в нем не заметил по сей день и которое крайне важно. Ибо, совместно с предыдущим, он поможет нам проникнуть с первого взгляда в самое сердце гения Леонардо.
Однажды некий крестьянин принес мессеру Пьеро обструганную доску из фигового дерева и попросил отдать во Флоренции нарисовать что-нибудь красивое на этом щите в форме круга. Нотарий дал кусок дерева своему сыну и передал ему просьбу крестьянина. Леонардо ответил, что охотно займется этим делом и постарается угодить и своему отцу, и крестьянину. Он принялся шлифовать и обрабатывать эту доску, чтобы придать ей вид щита, покрыл ее слоем гипса и затем стал расписывать ее на свой лад. Для этого он заперся в комнате, куда никто, кроме него, не имел права входить. Там он собрал коллекцию самых странных и ужасающих животных, каких только мог раздобыть, множество ящериц, саламандр, сверчков, змей, кузнечиков, крабов и летучих мышей. Из их элементов, искусно скомбинированных, лукавый подмастерье для развлечения изобразил на щите животное более страшное, чем все чудовища, существующие в природе или в легенде. Он рисовал его так долго, что воздух комнаты стал зловонным из-за издыхающих животных. Но художник, занятый только своим творением, даже не заметил этого. Однажды утром он пригласил своего отца войти в его потайную комнату, чтобы показать ему необыкновенное животное. Чулан был погружен в темноту, но через трещину в ставне проник луч солнца и упал на щит, расположенный в глубине. Мессеру Пьеро почудилось, что он видит чудовищного зверя, выходящего из стены. Зверь извергал огонь из пасти, дым из ноздрей и, казалось, отравлял воздух вокруг себя. Мессер Пьеро отскочил, издав вопль ужаса. Но сын сказал ему: «Не бойся ничего. Это всего лишь доска, которую ты просил меня расписать. Щит должен внушать страх; ты видишь, что я достиг своей цели». Сер Пьеро, пораженный, продал щит флорентийскому торговцу картинами, который заплатил ему сто дукатов и перепродал щит за триста дукатов миланскому герцогу. Крестьянин получил другой щит, на котором хитрый нотарий заказал нарисовать за несколько грошей сердце, пронзенное стрелой, и поселянин остался очень доволен.
В этом анекдоте, ходившем по флорентийским мастерским и без которого и по сей день не обходится ни одна биография живописца, обращает на себя внимание вкус к мистификации, посредством которой молодой Леонардо любил доказывать, что он умеет сравняться с Природой и даже превзойти ее. Но здесь есть нечто большее; сопоставив два вышеназванных анекдота, в них можно обнаружить две основные линии, проистекающие из двух полюсов его «я», линии одновременные и противоположные, которые должны были одновременно управлять его мыслями и его жизнью. С одной стороны, страстный идеализм призывал его передавать в соблазнительных формах красоты самые тонкие чувства и вынуждал его истолковывать с любовью и энтузиазмом высочайшие тайны души и духа. С другой стороны, его горячее любопытство толкало его на изучение всех проявлений Природы, на скрупулезное постижение структуры всех существ, на проникновение в глубинные причины всех форм жизни. Первый инстинкт – это инстинкт художника, ищущего правдивое в синтезе красоты; второй – инстинкт ученого, преследующего истину в детальном анализе явлений. Один работает с интуицией и воображением, другой – с наблюдением и логикой.
Все существование Леонардо должно было разделяться между этими двумя сферами – искусством и наукой. Эти две силы встречались и сочетались в его трудах. Прирученные искусным магом, но кипящие в его крови и замкнутые в его сердце, они не прекращали там спорить и сражаться между собой. Искусство призывало его к незыблемым истинам, витающим в бесконечном небе и достигающим сверхъестественного света, через который проникает христианская тайна; наука влекла его в великое море бытия, в бурлящую гущу жизни, в глубине которой смутная тайна Зла подстерегает изнуренного исследователя. И Леонардо погружался в эту бездну со смешанной дрожью ужаса и наслаждения, чтобы извлечь из нее вспышку энтузиазма и созерцательного экстаза. Никто ничего не знал об этой внутренней борьбе, да и мы сами ничего бы не знали о ней без его записанных мыслей, где они выдавали себя. Но сам он говорил о себе с непоколебимой уверенностью: «Я бы постиг все тайны, добравшись до сути!»
Так можно сказать, что взгляд ангела, обращенный к крещению Христа, и чудище со щита изначально заключают в себе все труды Леонардо, раскрывая нам два полюса его души и две тайны, вокруг которых его гений должен был вращаться, подобно блистательной комете вокруг двух потаенных солнц.
Теперь мы можем представить себе впечатление, которое художник, столь странно одаренный и вооруженный, должен был производить в расцвете молодости, между своим двадцатым и тридцатым годом, на своих флорентийских сограждан, людей умных, но с мелкими страстями и узким горизонтом. Флоренция тогда была первым центром искусств в Италии, но поскольку Рафаэль и Микеланджело еще не появились, то последнее течение в живописи было раздроблено на мелкие школы. Подражатели Мазаччо, копируя реальность, погрязли в сухости. Сумрачная школа, представленная Перуджино, вернулась к византийской косности с ее напускной набожностью. Меж этих двоих колебался Боттичелли, с прелестью необыкновенной, но немного манерной. То, чего недоставало всем этим талантливым людям, – это интенсивная жизнь и широкое воображение. Каждый оставался привязан к традиции и не выходил за пределы ограниченного круга. Леонардо, со своими многочисленными талантами и обширным гением, должен был им казаться неким универсальным магом всех искусств под видом знатного господина. Его интеллектуальные и моральные качества просвечивали сквозь привлекательную внешность. Со своим высоким лбом, длинными рыжими волосами, чарующим взглядом он был красив, любезен, щедр, искусен в фехтовании – безупречный рыцарь. Он владел шпагой так же ловко, как кистью и резцом. Его слово убеждало разумом и подкупало красотой. Его вид прогонял любую грусть. Lo splendor dell’aria sua, che bellisima era, rasserenava ogni animo mesto. Его физическая сила равнялась его уму. Он останавливал коня на скаку, и та рука, которая могла согнуть язык колокола, могла также и заставить трепетать струны гитары, ласкать тонкую кожу или перебирать гриву с бесконечной нежностью. Он обожал лошадей и птиц.
Что касается последних, он не любил видеть их пойманными. Иногда он ходил к торговцам птицами на Понте-делла-Карайя и покупал голубей. Он сам вынимал их из клетки, сажал на ладонь и смотрел, как они взлетали над Арно. Когда они исчезали, он часто стоял в задумчивости, устремив глаза к горизонту. Мечтал ли он уже о полетах, которые так мучили его впоследствии? Его находили странным и чудным, но это не умеряло его очарования. Часто, поглощенный прогулкой и своими мыслями, он пускал свои эскизы, портреты, фантазии в путешествие по мастерским или дворцам. Он продавал их, когда нуждался в деньгах, но часто отдавал их своим друзьям и больше не думал о них. Чтобы оценить влияние Леонардо на его современников, перечитаем начало его биографии, написанной Вазари. Автор «Жизнеописания знаменитых живописцев» не нашел таких слов даже для своего учителя Микеланджело, к которому он испытывал необыкновенное восхищение. Это придает весомость похвалам, которыми он осыпает его великого соперника, и гарантирует его чистосердечие. «Небесным произволением на человеческие существа воочию изливаются величайшие дары, зачастую естественным порядком, а порой и сверхъестественным; тогда в одном существе дивно соединяются красота, изящество и дарование, так что к чему бы ни обратился подобный человек, каждое его действие носит печать божественности, и, оставляя позади себя всех прочих людей, он обнаруживает то, что в нем действительно есть, то есть дар божий, а не достижения искусства человеческого. Именно это и видели люди в Леонардо да Винчи, в котором сверх телесной красоты, не получившей сколько-нибудь достаточной похвалы, была еще более чем безграничная прелесть в любом поступке; а дарование его было так велико, что в любых трудных предметах, к которым обращалась его пытливость, он легко и совершенно находил решения; силы в нем было много, и соединялась она с легкостью; его помыслы и поведение были всегда царственны и великодушны, а слава его имени разлилась так далеко, что не только у своего времени было оно в чести, но еще более возросло в потомстве, после его смерти. И в самом деле, дивным и божественным был Леонардо, сын сера Пьеро из Винчи» [25] .
Этот человек, которым все восхищались и которого никто не знал глубоко, был способен на любое предприятие. Он был уверен, что преуспеет в любом деле, собрав воедино всю свою волю. Но каково было его тайное желание? Какой путь он хотел выбрать среди всех, которые открывались перед ним в ослепительных перспективах? Под его многочисленными желаниями, под его изменчивыми фантазиями скрывалось одно глубокое стремление, единственное, но властное и упорное. Он пренебрегал тем, что составляло жизненные устремления обыкновенных людей. Ни роскошь, ни богатство, ни власть, ни даже слава в обыденном смысле этого слова не привлекали его. Лишь безграничная любознательность охватывала все его чувства и владела всем его существом. Его мысль охватывала видимый мир широким взглядом и с глубокой симпатией. Догадаться о сущности звезд и света, земли и ее элементов, ее высших сфер, бесчисленных животных, человека и невидимой души, которая им управляет; постигнуть дух, который правит этим великим целым своей могущественной гармонией, а потом доставить людям больше радости, больше счастья, передавая им с помощью магии искусства эту завоеванную гармонию – такова была мечта Леонардо в начале его пути. Эта мечта однажды приняла форму настоящей галлюцинации.
В предисловии к «Tesoretto» Брунетто Латини, который был учителем Данте, рассказывает виденный им сон, который, по его словам, вдохновил его на написание книги, где описаны некоторые мало известные чудеса Вселенной. У края дремучего леса, куда он тщетно искал вход, он увидел прекрасную женщину, поджидавшую его. Он спросил ее, есть ли какая-нибудь дорога в этот лес. Тогда она провела его по узкой тропинке до поляны, откуда он увидел высокую гору с глубокими пещерами и крутыми склонами. «Кто ты?» – спросил путешественник. «Я Природа», – ответила хранительница грандиозного пейзажа. Это было божество, которое средние века отвергли и прокляли, чтобы предаться Богу, и которое вновь стало занимать первое место в человеческих мыслях. Когда беспечная юность отступает перед тяжкими заботами зрелого возраста, Леонардо также повстречал эту богиню. Но за двести лет она изменила имя и облик. Она выросла, стала более суровой и более горделивой. Королевским жестом она указала своему новому ученику темную землю, окруженную сияющими сферами, которые терялись в бесконечном, образуя круги света и тени. Потом она сказала: «Я раскрою тебе все чудеса моего царства при условии, что ты будешь любить одну меня и никому другому не отдашь своей души». – «Кто ты?» – спросил Леонардо. «Я Наука, – прошептала бесстрастная богиня. –
В начале своего пути, как мы видели, Леонардо имел блестящий успех у себя на родине. Но утонченная и скептическая Флоренция с ее придирчивыми магистратами, высокомерными художниками и уже пресыщенными любителями искусства была чересчур тесна для грандиозных проектов и великих намерений да Винчи. Строгая и скупая республика не соглашалась их осуществлять. Ему нужен был владыка щедрый, предприимчивый и отважный. Глаза его обратились к Северной Италии.
Лодовико Моро создал в Милане двор, чье великолепие превосходило великолепие всех других итальянских столиц. Сын свирепого кондотьера Франческо Сфорца, этот молодой князь достиг власти, свергнув своего племянника Галеаццо Сфорца, и торопился оправдать свою узурпацию блестящим царствованием. Он происходил из рода беспринципных авантюристов. Сам он уже обрел подозрительные черты вырождения и крайней утонченности. Через шестнадцать лет этот человек, ловкий и хитрый как лисица, но колеблющийся и слабый в своей беспорядочной политике, привел в Италию чужеземцев и закончил плачевной катастрофой. [26]
Но в то время все ему улыбалось, и первые годы его правления, казалось, напоминали новый век Августа. Его придворные приветствовали в его лице будущего короля Италии, а сам он мог, не вызывая улыбки, называть в разговорах папу Александра VI своим капелланом, императора Максимилиана – своим кондотьером, а короля Франции – своим посланником. И кроме того, несмотря на свои изъяны и грехи, счастливый супруг Беатриче д’Эсте, утонченный любовник пикантной рыжей Лукреции Кривелли и веселой брюнетки Чечилии Галлерани, этот любезный и испорченный правитель сиял редким светом в глазах своих современников, считался самым просвещенным из меценатов. Выдающийся латинист, тонкий знаток искусства, он вызвал в университет Павии и в Милан цвет ученых, поэтов и художников. Там можно было увидеть самых знаменитых гуманистов, греков Константина Ласкариса и Деметриуса Халконкидаса, математика Луку Пачоли, автора трактата «О божественных пропорциях», который иллюстрировал Леонардо, флорентийского поэта Беллинчьоне и прославленного архитектора Браманте, который, перестроив собор св. Петра в Риме, пытался под покровительством Лодовико построить монастырь Сан-Амброджо и хоры церкви Санта-Мария деи Грацие в Милане. Именно там, в обильной и богатой Ломбардии, в кишащем людьми Милане, в величественном и роскошном феодальном замке, расположенном вне городской черты, – крепости Висконти, превращенной в праздничный зал Сфорца, в этом замкнутом пространстве страстей, искусств и наук, Леонардо пожелал создать свое первые оружие универсального мага. Возможно, изучая человеческую комедию и испытывая на ней собственные силы, он находил своего рода ключ для проникновения в глубь тайны той Природы, которая так величественно явилась ему однажды ночью, полной энтузиазма и одинокой экзальтации. Впрочем, разве великие мыслители Возрождения не считали, что человек создан по образцу Вселенной и что Вселенная хранит подобие Человека?
Известно знаменитое письмо, посредством которого Леонардо предлагал свои услуги Лодовико Моро [27] . Оно дышит несравненной уверенностью, великолепным доверием к своей гениальности универсального механика. Все, чего правитель мог желать для мира или для войны, для украшения своего герцогства или для отдыха, он мог сделать: каналы, осадные лестницы, фортификационные мины, пушки, мортиры, огненные орудия, катапульты, статуи из мрамора, бронзы и глины. Он заключает: «Сходно и в живописи – все, что только можно, чтобы поравняться со всяким другим, кто б он ни был». [28] Наконец, он предлагает отлить колоссального бронзового коня, в память отца Лодовико, Франческо Сфорца. Вазари рассказывает, что Леонардо появился перед герцогом на представлении, которое давали лучшие импровизаторы его времени. Художник приготовил для того, кого он должен был покорить, новый сюрприз. Он держал в руке серебряную лиру, которую придумал специально для этого. Она была в форме лошадиной головы. Ее особая структура и металлический каркас придавали ей глубокую звучность и уподобляли чему-то живому. Флорентийский художник с золотыми волосами, прекрасный, словно юный бог, обворожительный, как Орфей, извлекал нежные звуки из музыкального инструмента и проникновенным голосом пропел несколько строф в честь герцога. Все были покорены. Даже его соперники забыли о своих претензиях и восхищались тем, кто превзошел их всех. Лодовико после встречи со своим новым протеже, на которой тот проявил все свое ослепительное красноречие, присудил Леонардо награду в состязании.
Любому другому такое триумфальное появление и эта поза всемогущего мага стоили бы дорого, вызвав страшную ненависть к любимцу и разочаровав вскоре герцога контрастом между огромными обещаниями и скромными результатами. Но Леонардо все было нипочем. Покорив умы, он сумел завоевать сердца и успокоить зависть, восхищаясь мастерами, помогая молодым, возбуждая в самых смиренных энтузиазм и жажду деятельности. За шестнадцать лет, что он провел при миланском дворе, он стал великим учителем живописи и устроителем дворцовых праздников. Он не только написал портрет Беатриче д’Эсте, жены Лодовико, его любовниц Лукреции Кривелли и Чечилии Галлерани, но начертил подробный план ирригации Ломбардии, который должны были применить позже, он создавал макеты дворцов и церквей и руководил постройкой павильона для герцогини. Лодовико нравились пышные свадебные и похоронные церемонии, великолепные пиры, сцены из античной мифологии, спектакли, пение и танцы. Леонардо воплощал в жизнь все эти представления. Он организовал несколько мифологических пантомим, таких как «Персей и Андромеда», «Орфей, укрощающий диких зверей», «Шествие Вакха». На бракосочетании Джана Галеаццо с Изабеллой Арагонской Лодовико дал прекрасный спектакль «Рай», слова к которому написал поэт Беллинчиони, а Леонардо принадлежал замысел и его воплощение. Сцена изображала не что иное как небо. Там были видны движущиеся планеты в виде божеств, размещенных на шарах и поочередно воздающих хвалу невесте. Нужно ли после этого удивляться, что Павел Иове говорил о Леонардо: «Он был очарователен, блестящ, чрезвычайно щедр. Всю свою жизнь он непостижимым образом пленял всех правителей», – а Ломаццо называл его «Гермесом и Прометеем»?Придворный Гермес и Прометей, можно сказать. Да, без сомнения. Но этот человек, очаровывавший правителей, этот ученый инженер всемирного карнавала – все же лишь легкомысленная маска изможденного мыслителя и ненасытного художника. Догадывались ли его знаменитые современники о подлинном Леонардо, который скрывался под покровом этого изменчивого фокусника? Какую цель преследовал он в жизни, этот создатель чудесных праздников, не искавший для себя богатства? Какой была мечта этого алхимика, красивого, как женщина, который презирал прекрасный пол и сердце которого не было завоевано ни одной женщиной? Какие неизвестные и изысканные желания покоились внутри у этого улыбающегося аскета? Утонченный маг, покорявший и мужчин, и женщин, не заключил ли он таинственный договор с дьяволом, чтобы получить сверхчеловеческую силу? Как догадаться о тех грозных мыслях, которые бороздили его высокое чело, когда его заставали предавшимся грезам? И почему такая глубокая грусть подчас таилась под изогнутыми бровями, где сверкали его блестящие глаза?
Я думаю, что придворные насмешники и богатые дамы, увешанные драгоценностями, которые сновали по дворцу Лодовико, словно рой скарабеев и сверкающих мушек, напрасно задавались этими вопросами. Нам предстоит разрешить загадку, попытавшись читать в душе того, кто даже равным ему представлялся загадочным Протеем.
Да, эта официальная роль скрывала другого человека. Его надо искать в мастерской. Леонардо был вынужден построить мастерскую в углу монастыря Сан-Амброджо и избрал ее своим жилищем. Только близкие ученики имели право ее посещать. Ее странное убранство выдавало любимые занятия и навязчивые тайны мастера. Внутренняя дверь открывалась на галерею одинокого монастыря. Горы папок, рукописей и рисунков громоздились на огромном столе, вытесняя небольшое количество макетов из воска и глины. В углу зала античная статуя Венеры, помещенная в раковину, расчесывала волосы, в которых, казалось, сверкали капли воды, когда их трогал солнечный луч. Напротив нее, в другом углу, стройный Меркурий с лукавой улыбкой вызволял ее из морских глубин и протягивал ей свой кадуцей. Еще можно было заметить картонный шар меж четырех деревянных колонн, изображавший звездное небо со знаками Зодиака.
Неподалеку было большое чучело орла на взлете. Но особенно поражают в этом убежище интенсивной мысли и творческой мечты два рисованных витража, выполненных по рисункам Леонардо одним из его учеников. Они украшают сводчатые окна по бокам от входной двери. На левом изображен желтый крылатый дракон, сверкающий на пурпурном фоне. Другой представляет бичевание Христа, увенчанного терновым венцом и покрытого кровавыми слезами. Между допотопным чудовищем и воплощенным Богом, ставшим королем страдания, был жестокий контраст и внутренняя связь, которая предчувствовалась, хотя и не постигалась. Наконец, на маленькой двери, ведущей в лабораторию, где художник растирал краски, чеканил медали и проводил опыты из естественной истории, можно было видеть выпуклую доску в форме щита, на котором была изображена огромная голова Медузы с устрашающим взглядом и вздыбленными змеями вместо волос.
Вот в этом строгом святилище, в этом религиозном полумраке, под знаками гениев, наводящими на размышления, Леонардо проводил целые дни, склонясь над своими набросками и рукописями, вдали от мирского карнавала, который он сам порой приводил в движение, как кукольный театр. Там собирались его любимые ученики. Большей частью это были молодые знатные миланцы, которые стали известными художниками и основали школу Леонардо: Джованни Батиста, Марко Уджони, Антонио Больтраффио и Франческо Мельци, юноша с прекрасными волосами, который был привязан к мастеру и оказался последним хранителем его старости. Все обожали его за его гений и несравненную доброту. Он открывал им секреты перспективы, человеческих пропорций, светотени, рельефа, а также внутренних связей, которые объединяли цветовую гамму, игры тени и света с выражением чувств и страстей в живописи. Но это была лишь дневная работа. Другой труд начинался ночью. Только тогда Леонардо оставался наедине со своими тайными мыслями, мог беседовать со своими гениями, проникнуть в тайны Природы, которую он хотел исследовать.
Из рукописей Леонардо [29] следует, что он был одновременно одним из наиболее знающих натуралистов своего времени и философом, желающим создать единую концепцию Вселенной. Известен лишь один законченный его трактат, «Трактат о живописи», но он планировал создать множество других – из них мы располагаем лишь разрозненными заметками с его бесчисленными рисунками. Трактаты по механике, геологии, гидравлике, ботанике, анатомии, физиологии и так далее. Это был тонкий наблюдатель, вдумчивый экспериментатор. Он предполагал, предвосхищая современных ученых, сходство световых и звуковых волн. Он открыл камеру-обскуру, изучал в малейших деталях движение воды, волн, жидких и воздушных тел. Он догадался о механизме полета птиц с помощью движения крыльев и перемещения воздуха. «Чтобы летать, – говорил он, – мне недостает лишь души птицы». Леонардо опередил Галилея и Бэкона на сто лет. В своих трудах по естественной истории, как и в философских размышлениях, он строго основывался на почве экспериментальной науки, не зная других правил, кроме неизменных законов Природы, и другого проводника, кроме разума, повелевающего человеком и миром.
Так Леонардо удалось создать грандиозную схему той Природы, наука о которой обещала ему сказать ему последнее слово, явившись ему в первом величественном видении в молодости. Он видел, как на земле, созданной центральным огнем, субстанцией и ферментом великого Целого, воздвигаются царства жизни, последовательные слои Вселенной в течение тысячелетий. Ибо он догадался о древности Земли по панцирям моллюсков, найденных в горах. Он видел, как потом расцветал во всем великолепии растительный мир с кишащими животными, каждый вид которых – это как бы новая мысль Творца. Над этой удивительной толпой, наконец, возвышался человек, единственный среди всех живых существ, кто обращал свой взор к звездам, человек, ставший, в свою очередь, творцом, подобно Гермесу из мастерской, вызывающему из морских глубин форму сияющей красоты, Женщину. Помещенный своим внутренним зрением как бы в центр творения, Леонардо записывает в своей тетради: «Если строение этого тела кажется тебе чудесным, подумай о том, что это чудо – ничто в сравнении с душой, которая помещается в таком строении. Какова бы она ни была, это воистину божественная вещь!» И художник дополняет в заключение: «Наше тело подчинено небу, а небо подчинено Духу» [30] .
Словно волну мощного звука, он слышит, как отголосок этой мысли теряется в пространстве и поднимается к Богу. Однажды он был готов воскликнуть: «Природа, я познал тебя! Вот твоя тайна!» Но он сдержался. Сомнение пронзило его мозг, подобно стреле. «Перводвигателя», этого Бога, присутствующего повсюду, действующего во всех существах, было достаточно в крайнем случае для объяснения земли и ее трех царств как действующего в них универсального импульса, непосредственного и постоянного. Но достаточно ли его, чтобы объяснить человеческую душу? Леонардо верил в далекого Бога, как верят в вечную необходимость, несгибаемый закон вещей. Но он не верил в душу, отделенную от тела, не допуская, чтобы она проявлялась без органов. Короче говоря, как человеческая душа, с ее сознанием и ее свободой, с ее бунтами и ее чувством бесконечного, исходит из Бога, чтобы войти в тленное тело, и что с ней будет после смерти? Между моральным миром, который освещает наше сознание, и материальным миром, который нас несет и окружает, мыслитель узрел трещину, которая разверзлась у его ног, словно черная бездна, и он погрузился в бездонные глубины. Увы! В мгновение ока Вселенная преобразилась. Что может быть великолепнее, чем звездное небо, увиденное с Земли, это небо, объятия и обладание которого ему обещала гордая наука? Но земная природа, увиденная с небес Духа, природа, увиденная в ее внутренностях и ее мастерской, – что за устрашающая пропасть и что за ад! Леонардо обнаружил там теперь в их изначальных формах нечистые силы, чью игру он наблюдал на всех ступенях общества, с которыми он соприкасался на всемирном карнавале, но от которых всегда отворачивался в погоне за своей мечтой о красоте.
Погруженный из величия небес вновь в одиночество души, он оказался лицом к лицу с
Щедрая в отношении видов, она также является для огромного количества людей жесточайшей мачехой. Леонардо не уклоняется от этой проблемы. Он берет быка за рога и сражается с ним лицом к лицу. Он пишет: «Препятствие не остановило меня. Каждое препятствие преодолевается твердостью. Не сворачивает тот, кто смотрит на звезду». Он понимает все же, что опыта и разума недостаточно, чтобы решить эту проблему, и что только интуиция может проникнуть в тайны Природы. Вот почему он прибегает к помощи искусства, чтобы раскрыть эту тайну. Наука может манипулировать с материальными опытами и разумом, она проникнет всегда лишь во
Тайна Зла уже ему являлась, он в этом не сомневался, когда подростком он нарисовал на щите ужасное чудовище, состоявшее из наиболее уродливых животных. Это было открытое Зло Природы. Позже, в возрасте размышлений, он был призван изучать искажение человеческой мимики под действием дурных страстей. Отсюда многочисленные карикатуры голов стариков, которые находятся в его коллекции рисунков. [31] Это было Зло, изучаемое в человеке. Теперь, после длительных раздумий в своей мастерской монастыря Сан-Амброджо, его взгляд внезапно обратился к допотопному прошлому человечества, к мистической и религиозной традиции. Спускаясь в темный лимб, он почувствовал, что уловил опасные силы в темной пещере, где они скрывались. Так, некое синтетическое видение явило ему тайну Зла в тройной форме
Если самые замечательные животные земной фауны, лучше всего представляющие творящую эволюцию: бык, лев и орел, – имеют эзотерический смысл в религиозных традициях и символизируют некоторые духовные силы Космоса, то змея играет там роль тайной противоположности, но роль столь же необходимую, сколь и важную. Она является одновременно низшим существом из-за способа передвижения и высшим благодаря своей мудрости, которой есть немало доказательств. Ее извивающиеся движения символизируют идею проникновения во все трещины, а ядовитое жало, которым она защищается от врагов, вызывает идею Зла. Это не мешает тому, что индусы и египтяне, как и все древние народы, изображали вечную жизнь в виде змеи, кусающей собственный хвост. Она знает все тайны и проникает повсюду. Несомненно, поэтому восточные религии видели в ней символ первоначального огня и астрального флюида, охватывающего землю. Змея играет свою роль в греческой теогонии. Согласно Гесиоду, многие титаны, низвергнутые Юпитером [32] , превратились в гигантских змей. В Ветхом завете Сатана под видом Змея искушает Еву попробовать плод древа познания, которое дает познание Добра и Зла. Наконец, согласно легенде, множество духов, которые стремились вселиться в живые тела, воплотились на земле в виде змей. В мифологических традициях змея представляет сильное желание физической жизни, повелительную необходимость воплощения, жажду сильных ощущений в теле. Это первоочередной природный инстинкт, который хотя и неотделим от жизни, но непременно должен быть укрощен и ограничен. Без проводника и узды он становится нечистым и разрушительным. Укрощенный, он служит движению творящего духа.
Дракон – это змея, достигшая наивысшего могущества, змея, вооруженная когтями и крыльями. Он существовал некогда на земле и повергал в ужас всех остальных животных своей страшной силой. Палеонтология обнаружила его останки. Мифология, сохранившая память о нем, сделала из него символ чудовищного истребительного эгоизма, образ неумеренной гордыни, Зла, воплощенного в его мужской форме, Зла деятельного и разрушающего. Поскольку дракон оставался традиционно самым страшным и опасным животным, мудрецы и поэты создали из него образ неутолимой гордыни и убийственного эгоизма. Поэтому каждый человек несет в себе семя этого инстинкта, порождающего все дурные страсти, поэтому освободители из языческой или христианской легенды: Гераклы, Персеи, Ясоны и святые Георгии – должны были убить страшного дракона, прежде чем завоевать венец героя или ореол святого.
По этой причине дракон и занимал интуитивный гений Леонардо. Он стремился вызвать из него живой и натуральный образ, показать его таким, каким он должен был существовать. Воссоздать его из всех кусков – не значит ли это понять его? В свою очередь, художник хотел таким образом умерить Зло в зародыше, поймать чудовище в его пещере. Он изображал дракона много раз. Почти все рисунки утрачены; сохранился лишь один. Я некогда видел его во Флоренции, в витрине галереи, соединяющей Уффици с палаццо Питти через старые лавчонки Понте-Веккио. Это всего лишь карандашный эскиз на старой пожелтевшей бумаге, но что за жизненная сила в этом наброске! Он представляет борьбу птеродактиля со львом. Дракон летит над царем зверей и его преследует. Лев стелется над землей, как кошка. Он отступает, но оборачивается растрепанной головой к чудовищу, которое угрожает ему клювом и когтями. Чувствуется, что он готов отскочить при первом укусе и свернуть шею крылатому ящеру, который извивается и извергает из пасти огонь и яд. Этот дракон тем могущественнее, что в нем нет ничего условного. Он устрашающе живой. Кювье не сохранил бы его лучше. Мясистая и мускулистая, эта удивительная птица обладает гибкостью стервятника, а ее голова ящера выражает столько же ума, сколько и свирепости. Удивительный образ Зла, сознающего свою силу, атакующего с королевским мужеством захваченного внезапно во сне.
Каким будет исход битвы? Будет ли дух сильнее материи? Леонардо оставляет нас в сомнении. Показав черты Зла, он проник в его тайную природу, но еще не догадался о смысле его существования в Природе и в человечестве. Недостаточно его видеть и понимать, нужно сокрушить его в самом себе, чтобы восторжествовать над ним: только мертвый дракон поверяет свою тайну тому, кто его пронзил и кто попробовал его крови.
Итак, Леонардо желал далее углубиться в тайну и погрузился в ночные размышления в монастыре Сан-Амброджо. Тогда Гений Зла, который ему являлся в своем мужском обличье под видом дракона, явился в своем женском воплощении, в образе Медузы.
Поделиться книгой: