Великие легенды Франции

Готический собор в Ване (Бретань)

Эти мысли преследовали меня, когда летним днем я приближался к городку Сен-Поль-де-Леон. Он расположился на возвышенности, мягко спускающейся к спокойному заливу. Две иглы собора и часовни Крейзкера главенствуют над городом, который спит вековым сном, охваченный значительностью и молчанием, исходящими от двух храмов. Улицы города пустынны. Прекрасные сады растут за высокими стенами. Все селение похоже на дом священника или монастырь. Рядом с собором дух средневековья ощущается сильнее. Узкие улицы застроены старинными благородными домами из серого гранита с черными прожилками. Сапожники, ткачи и булочники работают за стрельчатыми окнами, над которыми укреплены гербы. Боковая дверца, через которую можно проникнуть в собор, переносит вас силой поэзии легенды в века наивной веры. Гранитные заросли защищают этот мир снаружи. В глубине портала, напротив колонны, которая разделяет врата, ведущие внутрь собора, на две части, высится царственный Христос. В его левой руке – сфера мира, правая поднята в предостережении или наставлении. Черты его лица тяжеловаты, но полны благородства, силы и всепобеждающей кротости. В спокойствии этого образа Христа ощущается его способность вместить всю вселенную в ладонь и вознести ее к небу. Прислонившийся к внутренней стене апостол Петр держит в руке ключ от рая, напротив него стоит апостол Иоанн с чашей. Два ученика замерли в почтительном послушании, чтобы учитель мог говорить. Уверенность, с которой они держат ключ веры и чашу любви, выражает их непоколебимую убежденность. Легкий голубой оттенок серого гранита делает три фигуры, представляющих основы христианства, несколько призрачными и неземными. Арка врат обрамлена настоящим каменным венком из дубовых листьев, лилий и роз. Говорят, что преображенная небесной любовью природа перенесла на землю эту триумфальную арку, чтобы отметить шаги Спасителя, которому предстоит вернуть в мир радость и даровать людям райское блаженство.

В этой композиции присутствует простота и величие первобытного и мощного мировосприятия, которым кельтский дух обогатил христианство. Его сила и гармония не имеют ничего общего с горьким аскетизмом, таким мучительным, гримасничающим и болезненным, что появится позже под воздействием мракобесия и тирании клириков, нашедшего свое выражение в толпах, собирающихся на Страстной Пятнице. Я вошел в собор. Это было в воскресенье перед вечерней службой. Полутьма уже захватила своды, но пустой неф был заполнен светом, проникающим через великолепные витражи, на которых пламенеет красное стекло и рыдает фиолетовое, где через белые стекла мистически сияет нежная и мягкая лазурь. Я сел в глубине хоров, перед витражом, заключенным в стрельчатый свод, на котором изображена земная жизнь Христа в четырех картинах: Рождество, встреча с Симоном, Тайная Вечеря и Вознесение. Под первым изображением читалась надпись по-латыни: «Родился спаситель ныне»; и под последней: «Вознесся, как и предсказано». Множество ангелов парит на расправленных крыльях над головами Христа и Девы Марии, окруженными сиянием. Выше стрельчатая арка завершается цветами, которые блестят, как огромные крылья бабочек, переливаясь странными отсветами. На самом верху пылает огненный треугольник с именем ИЕВЕ, написанным древнееврейскими буквами. Геометрическую фигуру и священное имя, в которых, согласно мистическому учению, выражается естество божества, держит белая голубка с распростертыми крыльями, символизирующая Святой Дух и безграничную любовь.

Замерев перед глубоким символизмом изображений этого витража, прекрасного, как видение, я почувствовал, как перенесся в мир мечты и легенды. Я часто пытался понять, как древняя Бретань язычников и варваров стала средневековой Бретанью христиан и мистиков. Ведь история рассказывает нам лишь о внешних фактах, но не о глубинных переворотах, изменяющих облик мира и душу народа. И именно там, в соборе, созерцая великолепные витражи, я увидел всех святых, проповедовавших Евангелие в Арморике с IV по VI век. Они прибывали морем, люди, принесшие крест искупления. Они селились в лесных чащах поодиночке или небольшими группами. Дикие лесные звери, волки, зубры, кабаны, уважали их. Народ покорялся очарованию их кротости, их святости и их проповедям. Их слова смиряли гневные сердца королей. Эти работящие монахи корчевали лес, обрабатывали землю, пряли шерсть, обучали ремеслам и одновременно обращали души. Вокруг одиноких келий образовывались монастыри, вокруг монастырей, становившимися оплотом новой религии, новой поэзии и цивилизации, вырастали города. Откуда же пришли монахи, рассказывавшие о Христе по-бретонски? Из северных морей, из монастырей Ландаффа в земле гэлов, из Идоны на Гебридах, но чаще всего из Клонферта, что находится в Ирландии. Все называли своим духовным домом зеленую страну Эйри, девственный остров, куда не ступила нога ни одного римского проконсула. Все они говорили об основателе своего ордена как о вдохновенном и возвышенном учителе. Св. Патрик, креститель Ирландии, по происхождению был галлом. Именно он сделал кельтский мир христианским. Я поместил сюда легенду о нем потому, что она без искажений рассказывает о настоящем кельтском святом, и потому, что в ней отразилась встреча учения друидов с христианством. Победа христианства была достигнута не за счет разрушения учения друидов. Оба мировоззрения объединились, в результате чего появилась новая религия, как великолепная роза Востока появилась из шиповника. В отличие от германского мира, мира франков и саксов, к которым крещение принесли апостолы из Рима, пропитанные традициями античности, миссионеры, пришедшие к кельтским племенам, получили вдохновение совершенно особенным способом. Кельтский дух проник в самые основы и суть христианства. Он был подготовлен к этому внутренним стремлением к невидимому и глубинной нежностью, жалостью к слабым и страдающим, возникающими, подобно удивительному цветку, в жестоких и страстных сердцах.

Патрик родился в Булонь-сюр-Мер, Счастливой земле океана , около 387 года. Он был сыном бретонца, служившего в римской армии, и прекрасной галлки, отец которой изо всех сил противился этому браку. Еще в детстве Патрика крестили. Он вырос в небольшой римской колонии, и все его детство прошло в играх и забавах, которым он предавался всей душой, открытой для тонких чувств и наделенной богатым воображением. Однажды ночью на поселение напали пираты, римский лагерь и город, расположившийся под его защитой, были разграблены и разрушены. Вся семья Патрика погибла. Самого его захватили в плен и продали в рабство в Ирландию мелкому вождю в Ольстере. «Я пал», – сказал Патрик на исповеди, когда ему было уже семнадцать лет. В двух словах он выразил всю глубину трагедии, постигшей его. В доме своего хозяина он стал свинопасом. Он, привыкший к римскому пурпуру, был вынужден носить хламиду из грубой овечьей шерсти. Он жил в пещере, спал на камнях, укрывался циновкой из тростника, подушкой ему служила вязанка хвороста, питался он жидкой кашицей из овса и воды. Днем он выгонял свое стадо на поиски желудей, по ночам он промерзал до костей. «Я умирал от холода, – говорит он. – В окружении диких существ я чувствовал, как становлюсь грубым невеждой, последним из людей. Я жил в окружении смерти». И пав на самое дно бездны, Патрик обнаружил лучшие качества своей души. Словно небесный цветок, эта возвышенная душа, незнакомая самому Патрику, расцвела из ничтожества его жизни, раздавленной жестокой судьбой. Подавленный страданиями, Патрик задумался о бренности своего существования. Счастливые дни остались в прошлом, словно их поглотил туман океана вместе с римскими и греческими богами. Он потерял все: семью, родину, свободу. У него не осталось друзей, ни единой живой души. Его мысли обратились к Богу, и он стал подолгу молиться. Постепенно его сердце обрело мир.

Св. Патрик

Однажды ночью он услышал во сне доносившуюся издалека музыку. Это были мелодичные вздохи дрожащих струн, такие возвышенные и нежные. Луч света прорезал темный лес, пещера осветилась мягким светом, и прекрасный юноша с белой кожей, слегка окрашенной светом восходящего солнца, появился у ложа Патрика и обратился к Патрику с братской нежностью. «Кто это может быть?» – подумал несчастный. «Меня зовут Ангел-Победитель, – сказал ночной гость. – Я твой друг и я принес утешение». Патрик заметил, что ангел принес с собой арфу. Потом ангел тепло улыбнулся Патрику и растворился в предрассветной темноте, лишь листва дрожала там, где он стоял, а в воздухе задержалось несколько чистых небесных звуков.

Патрик никак не мог понять значение этого сна, но больше не чувствовал себя таким одиноким. Случилось чудо: он нашел радость в своем одиночестве. «Гоня стадо в горы, я долго молился по утрам до восхода. Падал ли снег, лил ли дождь, лед покрывал ли мои члены, я не чувствовал боли или страдания. Меня согревал дух. Я слышал, как ангелы пели надо мной». [35] Часто мистическое видение посещало его сны. Оно давало Патрику советы, то заговаривая с ним, то показывая символические картины. Однажды голос сказал ему: «До этого момента ты оплакивал лишь себя. Когда ты оплачешь других, ты увидишь солнце вечной жизни». Через несколько дней он встретил лесорубов, которых хозяин награждал лишь бесконечными побоями. Их руки были в шрамах, с их спин клочьями свисала кожа. Они оплакивали свою судьбу и говорили, что лучше умереть, чем жить так, как живут они. Душа юного Патрика преисполнилась жалостью и печалью. Он решил обратить Ирландию в христианство и отменить рабство, если когда-нибудь получит свободу. По мере того, как он обдумывал свой замысел, ему все яснее становилось упрямство королей и могущество друидов. Он почувствовал себя лишь жалким рабом, и решимость крестить Ирландию оставила его. Однажды вечером он уснул перед костром дровосеков, которых он лечил и утешал, рассказывая о своем Боге. Ему приснился Сатана в виде мрачного гиганта. Сатана занес над Патриком огромную скалу, чтобы раздавить его. Тогда Патрик воззвал к самому могущественному святому: «Илия! Илия!» Гора исчезла, как дым, и Патрик увидел, как из-за горизонта к нему шел Христос. Его фигура сияла белым неземным светом. Христос с сияющим лицом благословил Патрика, а из его груди вырвался луч света, проникший в самое сердце раба, наполнив его небесной радостью. Когда Патрик проснулся, костер уже прогорел, дровосеки ушли, а встающее солнце золотило верхушки деревьев. Вдруг Патрик понял, что ничто в будущем не сможет помешать ему осуществить задуманное, и его душу залил поток небесного света. Он поднялся и сказал: «Наконец мои глаза открылись. Я получил знак. Это он, это Христос поможет мне. Теперь я свободен, и я освобожу моих братьев!»

Готический собор в Байе (Бретань)

Однажды ночью ему привиделся корабль, гонимый сильным ветром к берегу Ирландии. И в то же время голос несколько раз повторил ему: «Вернись на родину, твой корабль уже плывет!» Патрик вскочил и побежал по полям. Наконец он увидел море и корабль недалеко от берега, спасительный корабль, который он уже видел во сне. На корабле плыли купцы, направлявшиеся в Бретань. Патрик уговорил их взять его с собой. Сначала они наотрез отказались, потом, удивленные и растроганные его рассказом, пригласили его взойти на борт. Внезапный побег, к которому Патрика подтолкнула непреодолимая сила, даровал ему свободу и стал началом новых приключений. Снова захваченный пиратами, он опять был продан в рабство в Галлии. Друзья его узнали и выкупили. После этого он отправился в монастырь Лерин, чтобы подготовиться к своей миссии, поскольку его глубоко тронули страдания детей Эйри, и он слышал зов «изумруда морей».

В тридцать лет св. Патрик направился в Ирландию, чтобы крестить ее народ. Он сделал это без мученических страданий, только силой слова и светом своей веры. Легенда запечатлена в серии фресок, на которых святой с золотым нимбом вокруг головы победоносно шагает по темным лесам друидов. Реальные эпизоды чередуются с символическими, в них смешиваются древняя языческая поэзия и христианский мистицизм, наивное и величественное. На одной из фресок святой показан на повозке, запряженной белыми буйволами. Он проповедует толпе. Бродяги, дети, женщины, вожди племен окружают его и слушают затаив дыхание. Однажды Патрик встретил дочерей короля Лаэгера, стиравших свадебные наряды в ручье. Он обратил их в христианство, рассказав им о Боге. Но друиды сочли это нападением на их права и привилегии. На равнине Тара возвышался дворец короля Лаэгера, верховного вождя Ирландии. Каждые три года с приходом весны на террасе дворца разводили огромный костер, увенчанный цветами. Король Ирландии и еще пять вождей племенных союзов в окружении друидов, бардов и судей собирались вокруг священного костра. В полночь главный друид поджигал костер, воззвав к солнцу, луне и всем богам. Когда огонь поднимался к небу, вожди собирались на равнине в девять кругов на своих боевых колесницах, с лошадьми и оружием, все присутствовавшие их радостно приветствовали. По всей стране зажигали новые огни, начинался кельтский год. И вот в назначенный час главный друид уже был готов поджечь костер, когда король увидел огонек на поле, где хоронили рабов. Король спросил у друида, был ли этот огонь кощунством. «Это огонь человека, который, согласно нашим предсказаниям, явился, чтобы принести нам гибель, – сказал друид Дутак. – Не позволяй ему появляться здесь, иначе он подчинит нас всех, и тебя тоже». Короля все больше охватывало любопытство, и он приказал привести Патрика к себе. Он появился со свечой в руке, окруженный учениками, которые несли зажженные факелы, а когда король начал угрожать ему, святой сказал: «Твой костер посвящен идолам и ненависти. Но мы, христиане, поклоняемся истинному Богу, мы принесли ароматные свечи, поскольку в эту ночь воскрес наш Господь Иисус Христос. Мы бодрствуем в честь этого события и зажгли свечи из сока цветов. Воск – это не смола, которую огонь изгоняет из сосен, это не слезы, которые кедр проливает от ударов, это нечто окруженное тайной, полное чистоты, ведь воск изменяется и становится белым, как снег. Наши души подобны свечам, а свечи – это отражения вечного солнца. Наши души тоже очистятся, и мы бодрствуем, чтобы однажды воскреснуть с Господом в радости!» «Зачем ты пришел в мое королевство? – сказал Лаэгер, завороженный и обеспокоенный помимо своей воли. «Я провозглашаю Бога и ангелов, у меня лишь одна цель: проповедовать Евангелие и божественные заветы в стране, где я был рабом. Что заставляет меня это делать? Лишь любовь, лишь жалость к этому народу». Половина вождей высказалась в защиту Патрика, но король приказал бросить его в тюрьму. Но, когда король решил сжечь проповедника, Бригитта, дочь друида Дутака, обычно сопровождавшая отца на все праздники и игравшая на арфе, распевая песни о древних героях, приблизилась к костру, на котором собирались сжечь Патрика, и сказала: «Послушайте меня. Я знаю траву радости , которая объединяет сердца. Я знаю золотой цветок , открывающий глаза и душу будущему, но этот человек владеет волшебным цветком, спасающим от смерти. Если вы сожжете его, цветок сгорит вместе с ним. Я видела его распятого бога, он сразил меня своей кротостью и поразил своей славой!»

Кельтской пророчице было видение Христа, и трепетная душа всего народа последовала за ней. Но король Лаэгер не сдался. Он сказал друиду Дутаку: «Ты можешь позволить чужому волшебнику завладеть душами наших дочерей? Сразись с ним на Горе орлов, и пусть его поразят наши боги». Друид и святой поднялись на гору, называемую Граница героев , где орлы охраняли могилы гигантов. По мановению руки Дутака вокруг Патрика закружилась стая орлов. Птицы страшно кричали, будто хотели разорвать проповедника. Но они не смогли даже приблизиться к нему. Вдруг небо потемнело. Раздался нарастающий гром. Священные камни горы задрожали, и в просветах тучи появились призрачные лица героев прошлого. Их лики были раздражены, их глаза сверкали. Они потрясали копьями, топорами и щитами, охваченные страшным гневом. Эти фигуры появлялись и исчезали, как вспышки света.

«Если вы можете, – сказал Дутак, – поразите этого рокового человека». Но Патрик воздел руку, и пять лучей света вышли из его пальцев. Призраки, облака и буря рассеялись, открыв звездное небо теплой летней ночи. С горы в долину полился нежный аромат роз, и в небо поднялась стая белых голубей. Потом с высокого небосвода спустилась сияющая, подобно солнцу, звезда. «Это сияющий мир, где живет твой бог?» – спросил друид. «Это трон, с которого он спустился, – ответил Патрик. – Это звезда волхвов, вошедшая в мир. Она указала божественного младенца мудрецам Запада и Востока. Своим светом любви божественное Слово сошло на землю. По лучу этого света ты можешь подняться к Господу. Смотри, и ты увидишь его в славе!» Друид захотел рассмотреть звезду, но ее свет стал столь ярким, что он не смог поднять глаз. Он сказал, преклоняя голову: «Мои духи оставили меня. Этот свет, исходящий из глубин неба, победил их. Он исходит с третьего неба, из круга Свободы, Счастья и Жизни, и победоносно достигает круга Нужды, Печали и Смерти. Твой бог сильнее наших, ибо он может спускаться с неба на землю и подниматься с земли на небо». «Тогда прими крещение», – сказал Патрик. «Подожди, – сказал старец. – А куда отправились герои, наши предки? Где будут Финн и великий Оссиан?» – «В аду». – «И твой бог не может их спасти?» – «Нет». – «Тогда мне не нужен твой бог! Сила моей души в моих друзьях. Где бы они не находились, я всегда смогу присоединиться к ним. Но, знаешь ли, если твой бог смог спуститься в ад, мои герои тоже смогут его покинуть!» Теперь Патрик опустил голову, и друид ушел. Никто больше его не видел. Он спит на Горе орлов под священными камнями, укрытыми мхом.

Так исчезли последние сторонники учения друидов. Но обратившиеся в христианство барды, которых уважал и защищал Патрик, сохранили все свои привилегии и верность традициям. После смерти святого они воспели самые удивительные эпизоды его истории, его замечательные путешествия, поездки на Гебридские острова и в Исландию на волшебном корабле, который двигался так же быстро, как судно Одиссея, по спокойным водам, и, наконец, его путешествие в чистилище, вдохновившее Данте на создание «Божественной Комедии». В этих странных рассказах кельтский дух приключений проявляется наиболее ярко и являет мощь силы мечты. Отчетливые видения северных морей, закованных во льды, и тропических заливов, ледяные храмы и берега рек, где в зарослях высоких трав поют лазоревые и огненные птицы, сочетаются здесь с видениями земель, куда направляются души: островов блуждающих теней, призрачных монастырей, чьи колокола призывают моряков и зовут потерявшихся, островов счастья, где в садах растут золотые яблоки, а прекрасные юноши и девушки, держась за руки, составляют хор, воспевающий вечную звезду. Эти путешествия похожи на неощутимое скольжение к загробному миру через миражи и чудеса Атлантики. Во время этих путешествий снимаются покровы материи, и одухотворенная природа становится отчетливо видна, моря открывают свои кристально-чистые глубины, а звездные пространства показывают окрыленным душам путь в бесконечность.

Тем временем, как рассказывают легенды, Бригитта, вдохновенная дочь барда Дутака, стала святой. Она основала монастырь для рабынь, выкупленных ею, и посвятила Господу свою арфу, голос и сердце. В одном из дошедших до нас гимнов, сочиненных Бригиттой, есть такие слова: «Подай мне, Господи, полные чаши милосердия, чтобы излить его на страждущих; подай мне, Господи, пещеры, полные милостей Твоих, для тех, кто со мной». Однажды Бригитта увидела, как к ее обители приближается поседевший Патрик. «Я выполнил свою миссию, – сказал святой, – я крестил всю Ирландию. И я уже стар, мои руки и ноги ослабели, глаза стали плохо видеть. Возьми же арфу и спой мне, чтобы в твоих песнях я увидел луч света, прежде чем я увижу бессмертное солнце». Бригитта ответила ему: «Я пела так давно. Я освободила множество сестер, но арфа моя больше не слушается меня. Душа моя полна печали, ведь ты проклял моего отца, Дутака, и древних героев, спящих под древними камнями в месте вечного пребывания праведников». Патрик грустно улыбнулся и сказал: «Пришло время. Я отправляюсь к ним. Прощай, дочь моя!» Когда Бригитта подняла голову, святой исчез. Тогда она расплакалась и сказала: «Почему я отказалась выполнить его просьбу? Почему я не смогла утешить в последний час того, кто утешил меня? Ведь я больше никогда его не увижу. Мы отдали наши жизни за других, и оба умрем в одиночестве! Я жажду попасть на поля, где больше не будет разлук, где сердце понимает сердце, где глаза, жаждущие света, утоляют жажду в других глазах!»

Патрик бесследно исчез на одном из островов, куда он имел обыкновение удаляться. Место его захоронения осталось неизвестным, как и расположение могилы друида. Спустя какое-то время Бригитту посетило видение. Она увидела св. Патрика, сидящего рядом с ее отцом в легкой лодке, подобной лодке Дианы. Оссиан, и Финн, и множество древних героев окружали их. Ангел-Победитель с арфой в руках правил этой лодкой, а паруса лодки были наполнены мечтой и песней, похожей на песнь морской птицы. Мало-помалу над лазурными волнами поднялся туман, и корабль с душами вознесся на небеса. Он поднимался к звезде волхвов, к солнцу Христа, выросшему над зодиакальным кругом в созвездии Девы. – После этого видения Бригитта спокойно умерла.

IV. Рыцарская Бретань. – Лес Броселианд и легенда о чародее Мерлине

Это случилось в окрестностях Плоэрмель. Весь день я шел по пустынным дорогам через леса, горы и равнины. Полуденное солнце обжигало безлюдные заросли, когда в голубой дымке я увидел колокольню Конкоре. Она расположилась в широком, заросшем лесом амфитеатре Долины фей, или, как ее назвали труверы, Долины, из которой нет возврата . Наконец-то я добрался до древнего леса Броселианд, древнего кельтского святилища, называемого Коатбрек-хел-леан , что означает «Лес могущества друидов», который воспела и обессмертила средневековая рыцарская поэзия. Прямо передо мной находился источник, около которого возвышались два огромных камня, заросших мхом. На камнях высился крест из источенного червями дерева. Это был знаменитый источник Барантона и могила Мерлина. Именно там, согласно бретонскому преданию, фея Вивиан наслала на Мерлина волшебный сон, навсегда закрывший веки великого чародея. Сколько пилигримов приходит сюда, привлеченных волнующей тайной этой легенды, величием и загадкой этого великого волшебника! Но ни иронический плеск источника, ни качание цветущего дрока, ни странная форма камней не сказали им ничего о кельтском Орфее. Бретонский пророк так и остался величайшей загадкой для бардов, а лес Броселианд до сих пор усердно хранит его секреты. Старейший из труверов, Робер Вас, сказал с горькой улыбкой: «Безумием было отправляться туда, таким же безумием было возвращаться оттуда».

Кельтское святилище в лесу

Я отправился, как и Робер Вас, к источнику, когда увидел пастушку лет пятнадцати-шестнадцати. Она сидела у камня и, казалось, была его частью. Она была одета в лохмотья, лицо ее было болезненно худым, черные волосы распущены. Ее голова была склонена к веретену, на который была намотана шерстяная кудель, а ее коза щипала листья утесника. Я спросил у нее дорогу. Девушка осмотрелась – глаза у нее оказались зеленовато-голубыми – и веретеном указала мне направление. Она не говорила по-французски, но вполне меня понимала. «А это источник фей?» – спросил я ее, заметив родник Барантон. Она ответила мне по-бретонски. Тех двух-трех слов, которые я выучил во время путешествия, было явно недостаточно, чтобы понять. Но я решил, что, судя по тому, как она покачала головой, это было не то место. Заметив, что девушка куда-то отправилась, я подумал, что она собирается проводить меня к другому источнику, который, согласно ее мнению, должен быть именно тем, который я искал. Я долго шел за ней по каменистой дороге. В одной руке девушка держала веревку, к которой была привязана коза, а другой она размахивала веретеном, как оружием, перепрыгивая босыми ногами с камня на камень. Но она ни разу не улыбнулась. Она не доверяла незнакомцу, и взгляд ее глаз, синих, как море, и зеленых, как лес, остался напряженным. Она была все той же дикой и печальной дочерью этого края. Наконец, мы вошли в тенистую дубраву и пошли по ковру зелени, никогда не видевшей солнца. Дубрава сверкала, как изумруд, оправленный в темный лес. В глубине дубравы на поляне прятался маленький бретонский замок в один этаж, с единственной квадратной башенкой с четырехскатной крышей. Зеленые ставни были наглухо закрыты. В глубине небольшой лощинки в зарослях ольхи, в свою очередь спрятавшихся за могучими деревьями, поблескивало зеркало озерка, образованного источником, откуда к замку бежал весело журчащий ручеек. Там девушка напоила свою козу и, встав на колени на заросшем высокой травой берегу озерца, зачерпнула несколько капель воды. Поднявшись, она выпила воду и, осенив себя крестом, сказала: «Homman hи feuteun ar hazellou», что означало: «Именно здесь находится источник фей». Потом, все еще непонятная и быстрая, она вернулась в свой лес.

Я сел на ствол ольхи у источника и тоже пил эту вкусную свежую воду, прося у духов этого места поведать мне что-нибудь о душе великого Мерлина. Этот образ, обладающий двумя ликами, один из которых подозрителен церкви и дорог народу, демонический для одних и божественный для других, всегда казался мне одним из вместилищ кельтского духа и живым средоточием его судьбы. Солнце сместилось направо по богатым кронам дубов, а поскольку я смотрел на них против света, деревья становились все чернее и чернее, а тень, которую они отбрасывали, все более непроницаемой. Однако слева открывалась сияющая дорога в огромный лес из трехсотлетних вязов и кленов. Дорога поворачивала, окруженная цветущим дроком, и терялась в зарослях легких берез, похожих на платья фей. И вдруг мне показалось, что в луче света через лес на рослых белых конях и в сияющих доспехах едут рыцари короля Артура. Их кольчуги и шлемы отбрасывали яркие блики, а щиты были окрашены оранжевым и лазурью. Рядом с королем Круглого стола гарцевала великолепная золотоволосая Гиневра, познавшая добро и зло. Она приветливо улыбалась, а взгляд ее глубоких глаз был добрым и мягким. Следом за ними двигались парами, след в след, герои приключений и любовных похождений – Эрик и Энида, Ивен и повелительница Бросилиана. Держась за руки, шли Тристан и Изольда, опьяненные приворотным зельем. После них ехал великолепный кортеж. Персиваль, рыцарь ордена Храма, замыкал шествие. Он ехал в одиночестве в серых доспехах, покорившийся своей доле воин, мечтающий о чаше любви и причастия, Граале, который дарует божественную силу, очищает от всех грехов и врачует любые раны.

Тристан и Изольда

(с картины Д. Дункана, нач. XX в.)

Прекрасное и воздушное видение рыцарского мира исчезло в золотых лучах заходящего светила. Солнце садилось за дубы, и я снова посмотрел на лес справа от меня. Последние лучи солнца сделали его совсем черным и подавляюще-мрачным. Мне показалось, что между колонн древнего леса на сером ковре из опавших листьев я увидел галльских и арморикских бардов с боевыми топорами на перевязи и ротой или арфой на плече. Длинные седые волосы падали им на плечи из-под венков из березовых ветвей. Мне показалось, что среди них я рассмотрел могучую фигуру Талиесина и Ливарха Старшего, вдохновенного Анурина и борца с проклятиями Гвенхлана. Их лица искажены, их глаза широко открыты, словно их посетили ужасные и многоцветные видения. Из их уст вырываются ритмичные заклинания. Слова этих заклинаний звучат отрывисто и звонко, как удары мечей друг о друга во время бесконечной схватки или как биение волн, осаждающих берег. В конце концов, я понял значение их слов. Они восклицали: «Проклятие неблагодарным! Проклятие тем, кто не умеет помнить! Блестящий отряд, прошедший перед тобой, эти великолепные воины, рождены из наших слез, нашей крови, наших битв и вековых сражений с чужаками, саксами и франками. Люди, которых ты видел, принадлежат нашему народу. Они жили среди нас, и мы воспевали их. Мы приняли их и вырастили их, сынов нашей радости, дочерей наших печалей. Но мы проиграли битву, и вы отняли их у нас, нарядили в чуждые им одежды, а нас покрыли забвением. Что привело нас сюда? Человек и все его изобретения – лишь напрасная тень. Ведь человека оживляет дух, лишь он живет и изобретает новые формы, как подскажет ему его добродетель и способности. Забытые, мы не жалуемся. Но из-за вашей несправедливости и вашей неблагодарности мы не оставили вам и крупицы нашей мудрости и наших тайн. Вы даже правду предали забвению. Вы не понимаете скрытых сил природы, вы ничего не знаете о трех кругах бытия, где путешествует и изменяется душа. Вы не знаете даже, как играть на нашей арфе. – Мы их разбили! Ты, пытающийся разгадать секрет нашего брата Мерлина, ты ничего не узнаешь, хотя он стал божественным духом этого источника».

Я жадно вслушивался в их слова, но тени растаяли, а голоса поглотил ковер из мертвых листьев. Я вздрогнул. По долине пронесся порыв холодного ветра, и я обернулся. Поверхность воды была черна, как и ольха, прятавшая источник. В потускневшем свете уходящего дня, золотившего листву, я увидел на другой стороне озерка нечто, чего прежде не замечал. Под сводом леса на пьедестале стояла женская скульптура. В воде, на фоне проплывавших по небу облаков, отражалась ее стройная фигура и прекрасная голова. Нагота тела прекрасно просматривалась в ночи леса, но лицо было спрятано за маской тени от нависавших ветвей. Неужели это кельтская фея, древняя жрица, женщина, которой интуиция раскрыла все тайны природы, та, что могла стать ясновидящей, повинуясь непонятным силам, но одновременно была слепой и всемогущей повелительницей темных сил, влекущей человека видениями к смерти и мраку? Неужели это Вивиан, обладавшая великим могуществом, но превращенная труверами в хитрую кокетку? Не из-за нее ли Мерлин потерял свою арфу, свой дух и чуть не лишился памяти?

И из глубины ложбины раздался голос, без сомнения принадлежавший пастушке из замка. Она пела бретонскую песню, мелодия которой была странной и беспокойной, а слова летели над полууснувшей поляной. Слов понять я не мог, но колдовство музыки переводило ноты в слова, звучавшие в моем сознании. Это были слова народной песни из Нанта о колдунье, которая унесла своего возлюбленного в дикие края:

Она больше не смеется,

Зато она стала мудрее;

Она повелевает дождем и ветром,

Она может заставить землю расцвести! [36]

И по мере того, как звучала песня, печальная и вкрадчивая, воздух постепенно заполнили звуки колокола. Звук раздавался от ближней церкви. Сколь же чистыми и небесными были эти звуки, разлившиеся над равниной, лесом и всем миром! Как они сочетались с дикой песней! И вдруг я понял, что тайна Мерлина откроется мне. Ведь всю свою жизнь душа великого волшебника была разделена между этими голосами, земным и небесным, и между двумя мирами, языческим и христианским. Лес, источник и камни спели мне настоящую легенду о Мерлине. Я аккуратно записал ее.

В V веке в монастыре в Камбрии жила очень благочестивая сестра по имени Кармелия. Дочь некоронованного короля, она укрылась от жестокостей века, предавшись созерцанию за крепкими стенами монастыря, затерявшегося в лесной чаще. Ее тело было не запятнано грехом, а душа подобна серафиму. Но что удивляло и даже пугало ее духовных сестер, так это жалость Кармелии ко всем низким созданиям: людям, растениям и животным. В каждом из них она чувствовала душу. Она жалела грешников и злодеев, которых почитала несчастнейшими из людей. Ее привлекали те, кто страдал, искупая вину. Когда она бодрствовала, ее чувствительное сердце звало ее сочувствовать чужому несчастью. Когда она спала, ее душа возносилась в высшие сферы.

Во время одного из экстазов она увидела семь Архангелов, окружавших Бога. Ее поразило их величие, но сердце осталось нетронутым. «Они счастливы, – подумала она, – что они для меня, и что я для них? Я хочу увидеть падшего ангела, обреченного, томящегося в преисподней без надежды». Вдруг она упала в бездну. Она увидела падшего ангела, летящего на темном облаке, прекрасном, как комета, отбрасывающая мрачноватый свет. На горизонте горела красноватая звезда. Черная змея Смерти, пожирающая миры, людей и прочие творения, трижды обернулась вокруг ее тела. Из неподвижных глаз змеи вырывались молнии неосуществленных желаний. Вдруг из ее глаз покатились алмазные слезы от бесконечного горя. Эти слезы были воспоминанием о потерянном рае. И из слез появлялись мрачные миры и печальные души.

– Кто ты? – спросила Кармелия.

– Я тот, кто не сгибается перед Вечностью. Я тот, кто хотел существовать и узнать все самостоятельно. Я Бунт и Проклятие. Тем не менее, без меня ни земля, ни видимые миры не существовали бы. Я держу колонну пространства и времени. Я царь воздуха и подземного мира. Я несу свет во тьму. Все изгнанные из рая вынуждены возрождаться на земле, они блуждают по моему царству. Я искуситель, и души должны пройти через мое сито, прежде чем смогут подняться наверх. Страдания, которые я несу, необходимы для жизни вселенной, но сам я страдаю во сто крат больше. Опала душ временна, мои же страдания вечны.

– Бедный падший ангел! – вскричала Кармелия. – Я возьму одну из твоих слез и отнесу ее твоим братьям ангелам, живым словам Элохима. Когда они увидят эту слезу, они пожалеют тебя.

– Нет. Они не могут ничего сделать для меня. Но если ты любишь тех, кто страдает, может, ты хочешь спасти душу, бродящую в мире воздуха, усыновив ее?

– Да, я хочу это сделать, ведь я люблю тебя! – сказала неосторожная монахиня.

– Хорошо, мы еще встретимся! – сказал князь тьмы, исчезая, как метеор.

Ночью Кармелия спала беспокойно в своей келье. Ей привиделся пилигрим, опирающийся на посох, его лицо было скрыто капюшоном. Он казался очень уставшим. Смиренным и умоляющим голосом он попросил убежища. «Что же, ложись на плиты, – сказала Кармелия без страха, – и отдохни». Гость опустился перед Кармелией на колени и будто начал горячо молиться. Но мало-помалу Кармелите стало казаться, что фигура коленопреклоненного монаха начала расплываться. Что же это было, живое существо или тень? Постепенно это нечто стало подобно туману, а потом медленно изменило форму, и, сбросив клобук и рясу, во всей своей красе монахине явился Падший Ангел. Во лбу его горела звезда познания и гордыни. Он расправил свои кожистые крылья, и они коснулись потолка. Кармелия задрожала от ужаса. В его неподвижных глазах она увидела все. Но она неподвижно сидела на своем ложе, завороженная змеиным взглядом. Дух охватил неподвижную деву. Его глаза горели, руки были огромны, крылья увеличились. Он захватил ее, подобно мощному потоку, двигавшемуся резкими толчками. Кармелия падала и падала с ним в бездну, и это была сладкое мучение. Мало-помалу келья наполнилась странным туманом, и монахиня не видела больше ничего, кроме горящих глаз и звезды Падшего Ангела. Вдруг она почувствовала его губы, горячие, как раскаленный металл, на своих. В то же мгновение огненный поток проник в нее, и змей смерти устремился в ее сердце. Усилием воли она испустила крик и вскочила. Она была одна в келье. Снаружи бушевала гроза, а через окно ее жилище покинула тень, обернувшаяся птицей, которая растворилась в ночи. Но печальный и завораживающий голос князя тьмы звучал в завываниях осенней бури: «Ты любила меня, поэтому ты станешь матерью Мерлина. От меня он получит знания, проклятые церковью, и станет величайшим пророком». [37]

С этого момента жизнь Кармелии заполнило беспокойство, мучения и страхи. Она чувствовала, что ее поцеловал Падший Ангел. Как огненное кольцо, этот поцелуй запер ее в царстве князя тьмы. Ее больше не посещали экстазы и небесные видения. Тревога гнала ее из монастыря в лес, где ее окружали тысячи непонятных и пугающих звуков, тысячи чарующих и нежных голосов. «Боже, что же со мной будет?» – говорила она, падая в гроте, где бил родник, или под дубом фей. И, словно шепот невидимых листьев, до ее слуха донесся хор воздушных духов. Они успокаивали ее и говорили: «Все будет хорошо, чистая и добрая дева. Ты дала приют одному из нас. Ты родишь великого чародея!» И вот, когда самые черные страхи почти захватили ее душу, Кармелия вдруг почувствовала, какое это счастье – быть матерью. Ей казалось, что она уже видела сына, которого носила под сердцем и чья душа уже носилась вокруг нее. Разве это не он смеется на вершине березы так радостно? Разве это не он, легкий и невидимый, как дуновение, касался ее и искал возможности проникнуть в ее тело, этот маленький демон, шептавший ей: «Милая мать! Я не буду ничего бояться, если ты будешь укачивать меня. Я знаю все на свете и расскажу тебе о чудесах!»

Уже не в силах скрывать беременность, Кармелия решила рассказать все епископу Гильду, ведь в то время в некоторых диоцезах Британии к провинившимся монахиням применяли закон весталок с той лишь разницей, что их не закапывали живьем, а сбрасывали со скалы в пропасть. Сначала Гильд решил пощадить королевскую дочь, но узнав, как странно ее соблазнили, он объявил, что она поддалась хитрости инкуба и попалась на изобретения демона. Он запретил остаться в монастыре деве, носящей адский плод нечестивого союза с проклятым и злокозненным духом. «Иди же, – сказал ей непримиримый монах, – иди же прочь, невеста ветра, проклятая любовница князя тьмы, оскверненная Сатаной! Ты найдешь убежище лишь у язычников». Отец Кармелии уже умер, церковь отреклась от нее. К счастью, она была знакома с Талиесином, главой союза бардов, находившегося под защитой вождя гэлов. Эти барды, называвшие себя христианами, остались верны старым обрядам, верованиям, основам древнего учения и традиционному посвящению. Клирики видели в них бунтарей и возмутителей спокойствия, они называли их язычниками, отступниками, еретиками и нападали на них особенно жестоко. Но наследие друидов было еще слишком сильно, вожди оказывали бардам покровительство, народ чтил их. Кармелия укрылась у них. Талиесин принял изгнанную монахиню и обещал помочь вырастить ребенка.

Некогда в стране гэлов был грот, исчезнувший в наши дни под обвалом и называвшийся гротом Оссиана. Как и грот Фингэла на одном из Гебридских островов, он состоял из базальтовых колонн, опиравшихся друг на друга, а вход в него терялся среди таких же гротов в горе. Именно там в тайне собирались древние барды. Именно там прошел посвящение их пророк, тот, кому суждено было сыграть важную роль в истории кельтов. Этому обряду, как и всем подобным событиям, предшествовали знаки.

У подножия священной горы на выходе из грота Оссиана расстилалась дикая равнина, которую позже монахи назовут проклятой землей. Там возвышался круг из камней друидов. В центре этого круга стоял один особенно большой в форме пирамиды. Природа или человек проделали в нем углубление, куда вела лестница из камней, поставленных друг на друга. Этот менгир называли камнем доказательства или камнем вдохновения. Именно под этим камнем ночевал тот, кто должен был проходить обряд посвящения. Когда вставало солнце, группа бардов выходила из горы через грот Оссиана, чтобы разбудить кандидата. Некоторые кандидаты при звуке хора поднимались к встающей звезде и, дрожа от экстаза, передавали свои сны ритмичной песней. Тогда кандидат удостаивался титула барда-пророка. Считалось, что им владеет Авеннизиу , то есть божественный дух, его Авенн , летает над бардом и передает волю богов через барда. Так гласит древнее предание. Но часто случалось и так, что кандидат еще до рассвета уходил со священной скалы, бормоча непонятные слова. В таком случае его не принимали в барды. Народное предание страны гэлов сохранило память об этих испытаниях через века в легенде о черном камне Сноудон: любой, кто провел ночь на горе Сноудон около черного камня вдохновения, просыпался или поэтом, или безумцем и оставался таковым до конца своих дней.

Именно сюда однажды вечером старый Талиесин, окруженный коллегией бардов, привел своего ученика Мерлина и сказал ему: «Мы научим тебя тому, что знаем сами. Мы решили показать тебе ключ к трем жизням: жизни бездны, жизни земли и жизни неба. [38] Это знание тайное, оно скрыто ото всех. Ты мог спокойно жить среди нас, но ты захотел подняться до вершин. Ты хочешь получить ключ к тайнам и пророческому вдохновению. Знаки благоприятствуют тебе. Тебя ожидает великая миссия. Но, сын мой, из любви к тебе я должен предупредить тебя. Я думаю, что ты рискуешь потерять разум и жизнь. Любой, кто хочет подняться в высшие сферы, очень легко падает в бездну. Тебе предстоит бороться со злыми силами, и вся твоя жизнь будет подобна буре. Ведь ты станешь пророком, и люди, и демоны будут нападать на тебя. Тебя ждет величайшее счастье, ибо тебя коснется божественный свет. Но также тебя подстерегают безумие, бесчестие, одиночество и смерть».

В это мгновение на проклятой земле показался монах епископ Гильд с пасторским посохом в руке. Он с неприязнью оглядел собрание бардов и сказал их ученику: «Мерлин, я знаю тебя. Ты грешный сын грешной матери. Ты одержим злым духом. Горе тем, кто ищет истину без покровительства церкви и вдохновения без ее позволения! Ты испил яда ереси и неумолимо движешься к гибели. Несмотря на это я хочу помочь тебе. На твоем месте я поступил бы в монастырь, стал бы послушником, а потом и монахом. Тогда, под моим руководством, ты исправишь все свои ошибки и ошибки твоей матери, а я причащу тебя святых тайн и плоти Христовой».

На это Талиесин спокойно ответил Гильду: «Как и ты, мы поклоняемся единому живому Богу. Но мы верим, что он даровал человеку свободу найти истину самостоятельно. Ты предлагаешь проторенный путь. Мы же предлагаем путешествие в хрупком челне по бесконечному Океану к земле обетованной, путь к которой полон опасностей. Мерлин волен выбирать. Если он предпочтет путь сквозь бурю, с ним будет благословение всех бардов».

До этого момента Мерлин был погружен в собственные мысли. Предложение епископа он встретил презрительной улыбкой. Но благородные слова учителя зажгли в глазах ученика свет смелости и энтузиазма: «Я не стану получать причастие из рук монахов в длинных платьях! Я не принадлежу к их церкви! Пусть Иисус Христос сам причастит меня! Я буду рисковать своей жизнью ради божественной арфы, ради небесного света, ради венка поэта! Паду ли я в бездну, поднимусь ли в небеса, я выбрал свой путь! Я чувствую, что в моей душе теснятся непонятные созвучия. Я слышу грохот ада, плач людей и пение ангелов. Какой же дух мой? Какая звезда поведет меня? Я этого не знаю, но я верю в гений и в звезду! Да, я буду искать своего Бога в трех мирах, я познаю тайны загробного мира. Я пожертвую своим телом, жизнью и рассудком, чтобы знать, чтобы трепетать, чтобы играть на струнах душ!»

«Ты воистину сын Люцифера! – вскричал Гильд и отвернулся от Мерлина в гневе. – Что ж, следуй своей дорогой. Церковь больше ничего не может сделать для тебя». И он ушел, полный беспокойства за свое влияние и гнева на бунтаря.

Ночь опустилась на землю. Мерлин взобрался на камень доказательства и слушал удаляющееся пение хора бардов, просивших за него солнечных духов, чьи белые широкие крылья несут небесный огонь. Их песня затихала в сердце горы под сводами грота и стала похожа на отдаленное бормотание волн, и сама гора казалось, тихо шепчет низким голосом, идущим прямо из ее глубины: «Спи, дитя людей, пусть духи войдут в твой сон, проснись сыном богов!»

Вскоре на землю опустился туман. Его длинные языки взобрались на камень вдохновения и поглотили его целиком. Мерлину показалось, что в тумане он видит, как гримасничают посланцы ада и улыбаются феи. Спал ли он или бодрствовал? Иногда его лица касалось нечто, похожее на крылья летучих мышей. Вскоре страшная буря обрушилась на проклятую землю. Мерлин вжался в камень, чтобы ураган не унес его с собой. Вдруг из земли поднялось надменное и мрачное существо. Во лбу его горела звезда, и ее неверный свет осветил высокий лоб, пересеченный глубокими морщинами. Рука существа придавила, как скала, плечо спящего, и глухой голос сказал ему: «Ты не узнаешь меня?» «Нет, – пробормотал Мерлин, охваченный смешанным чувством ужаса и симпатии. – Что ты хочешь от меня?» «Я твой отец, повелитель воздуха, Ангел бездны, царь земли и князь тьмы. Я предлагаю тебе все, чем владею: земную мудрость, управление стихиями, власть над людьми». – «Ты подаришь мне также знание будущего, понимание душ и секрет Бога?» «Мир химер мне не подвластен. Я предлагаю тебе власть над временным и преходящим». – «Тогда ты не тот дух, которого я призывал на этой скале. Мои желания более возвышенные, поэтому я не пойду за тобой». – «Гордец! Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Когда-нибудь ты об этом пожалеешь! Но, несмотря ни на что, ты принадлежишь мне. Стихии, из которых ты состоишь, привязанности смертных, вулканические испарения земли, бегущие в твоих жилах, притягивающие течения атмосферы, желания, сжигающие тебя, – все это делает тебя моим сыном. Хоть ты и отказался от меня, я оставлю тебе напоминание о себе. Однажды ты познаешь силу и магию». Ужасная рука, давившая, как скала, на плечо Мерлина, от чего он задыхался, поднялась. Он почувствовал, как вокруг его шеи стягивается цепь и что-то металлическое падает ему на грудь. Фигура Демона исчезла, как страшный сон. Земля задрожала, и из разверстой пропасти до слуха Мерлина доносились его слова: «Ты принадлежишь мне, сын мой, ты принадлежишь мне».

Еще более глубокий сон овладел Мерлином, дав ему необычное блаженство. Ему приснилось, что его тело омывают волны Леты и очищают его тело от всех земных воспоминаний. Потом он увидел прозрачный и мягкий свет, похожий на дрожание далекой звезды, а потом ощутил присутствие сверхъестественного и нежного существа, которое открыло глубины его сердца и очистило глаза его души. На вершине скалы сидело существо, похожее на человека. Оно было обернуто в крылья и прекрасно, как ангел. Мерлин ощутил, что он приближается к этому существу. Под крылом из света это существо держало серебряную арфу. Его взгляд был словом, его дыхание – музыкой. Слово-взгляд прозвучали: «Я тот, кого ты ищешь, я твоя небесная сестра, твоя половина. Раньше мы были вместе в небесном мире, помнишь? Ты всегда звал меня твоим Светом! [39] Когда мы жили на Атлантиде, золотые плоды мудрости падали тебе на грудь, и мы разговаривали с гениями, одушевляющими все на земле. [40] Нас разлучили, чтобы ты прошел предначертанные тебе испытания и стал мастером. С тех пор я оплакиваю тебя, я жду тебя, и небесное блаженство не радует меня». «Если ты любишь меня, – пробормотал Мерлин, – сойди на землю!» – «Став земной женщиной, я утрачу память о небе и божественную силу. Я попаду во власть стихий и железного скипетра неумолимой судьбы. Но, оставаясь твоей небесной сестрой, я буду освещать твою бессмертную душу. Если ты захочешь услышать меня, я стану твоей Силой, Музой, Гением! [41] » – «Услышу ли я твой голос в потоке жизни?» – «Я стану твоим внутренним голосом. Я буду являться тебе во сне. Я буду любить тебя».… – «Ты любишь меня? Божественный дух, оставь знак твоего присутствия!» – «Ты видишь арфу, что заставляет рыдать людей и ангелов? Это знак божественного вдохновения. С ней ты будешь чаровать людей, вести короля и предсказывать судьбу народа. Когда ты коснешься ее, ты ощутишь мой вздох. С помощью этой арфы я буду говорить с тобой. Никто не узнает моего имени. Ни одному человеку не будет дано увидеть меня. Но ты, ты сможешь призвать свой Свет!» – «Свет?..» – выдохнул Мерлин, словно эхо, вторя этому кристальному голосу, охваченный божественным воспоминанием. Он хотел еще раз взглянуть на нее, прикоснуться к ней. Но все, что он увидел, это два крыла у себя над головой. Поцелуй в лоб, луч света, растворяющийся вдали… – и он снова оказался в одиночестве.

Когда королевские барды вышли из грота Оссиана, Мерлин уже встал с первыми лучами солнца. Они увидели в его руках серебряную арфу, [42] а на шее у него висела пятиконечная металлическая звезда на медной цепи. По этим знакам Талиесин понял, что его ученику были дарованы способности мага и прорицателя. В торжественной песни Мерлин предсказал бриттам многочисленные победы и рост могущества королю Артуру. Он получил синюю перевязь, венок из березовых ветвей и был посвящен в барды-прорицатели в гроте Оссиана.

Мерлин рассказывает о деяниях короля Артура летописцу.

(с манускрипта XIV в.)

Получив признание своих учителей, Мерлин отправился ко двору короля Артура, где стал приближенным бардом, что соответствует чину советника и первого министра. Артур вел жестокую войну с саксами, вторжение которых, по словам хронистов, напоминало огненный вал, заливший Британию от Западного моря до моря Восточного. Мерлин поддерживал короля своими предсказаниями. Он стал душой войны, Артур же был ее мечом. Этот восхитительный меч, как говорили барды на своем символическом языке, назывался Пламенеющий, он был выкован на земном огне бесстрашными людьми. Его рукоять была сделана из оникса, лезвие – из стали, сверкавшей, как бриллиант. Меч останавливал руку труса и злодея, но когда сильный и добрый человек, укрепленный верой, брал его, меч награждал его непоколебимой отвагой. В битве он сверкал, как живой, всеми цветами радуги, отбрасывал искры и поражал врага. Этот волшебный меч находился на острове Авалон, расположенный в самом центре страшного моря. Дракон охранял остров, орел держал меч в своих когтях на вершине горы. Мерлин, сообщают барды, знал о свойствах меча, он знал остров и проводил туда Артура. Подобно Орфею, он заворожил дракона звуками своей арфы, усыпил орла песней и, пока птица слушала музыку, освободил меч. После волшебный меч тоже был очарован музыкой. [43] Вскоре после этого Артур одержал великую победу над саксами у Аргоэда, где Мерлин сражался бок о бок с королем. Во время триумфального возвращения в крепость Керлеон пажи несли на красной подушке скрещенные меч и арфу перед королем и волшебником, которые шли, держась за руки. И барды пели в своих песнях, что в ту ночь Мерлин видел в славе свою небесную сестру Свет, ангела вдохновения, которая часто говорила с ним, но являлась лишь в особые моменты его жизни. Свет одела на палец Мерлина кольцо и сказала: «Это наше обручальное кольцо, которое мы будем носить всегда. Но остерегайся земных женщин, они захотят лишить тебя этого кольца. Это знак небесной любви, хранитель нашей веры. Никому не давай его!» И Мерлин, полный восторга, дал своей небесной невесте обет вечной любви.

Это был момент наивысшей славы Мерлина и Артура. Но два демона в человеческом обличии уже кружились вокруг них. Жена Артура, королева Гиневра, прятала под благородством, изысканностью и жизнерадостностью пустоту души, надменной и наполненной низменными желаниями. [44] Поскольку король, ее супруг, бывший значительно старше Гиневры, не выказал должного восхищения ее благородством, она обратила свой взор на его племянника, Мордреда, амбициозного, хитрого и дерзкого молодого человека. Мордред, заключивший для короля союз со скоттами и пиктами, пользовался полным доверием дяди. Любовники тайно встречались годами, но поскольку боялись, что их застигнут врасплох, они задумали свергнуть короля и даже убить его. Мордред стал бы его наследником, а Гиневра надеялась править вместе с ним. Чтобы добиться своей цели, королева и ее любовник тайно готовили свержение короля с трона и бунт. Великая победа Артура привела их в ярость, ведь это могло помешать их планам. Поскольку Мерлин мог разгадать их замысел, королева и Мордред решили избавиться от чародея.

Однажды вечером, когда король спал, устав на охоте, Гиневра и Мордред приблизились к Мерлину, который сидел, погруженный в свои думы, перед огромным камином в совершенно пустом зале замка Керлеон. «Знаешь ли ты, – сказала Гиневра с улыбкой, – что по закону королева может каждый вечер требовать у королевского барда спеть ей песнь о любви, чтобы развеселить ее. Но я, великий волшебник, не буду досаждать тебе подобными глупостями. Я хочу другого. Мне рассказывали, что есть столь могущественное зелье, что, стоит лишь женщине дать его мужчине, они окажутся неразрывно связаны. Мне нужно это зелье для подруги. Ты можешь его достать?» Мерлин посмотрел на королеву и Мордреда своим всевидящим оком. Его обожгло ненавистью, исходившей от этой пары, и в отсвете этого чувства он проник в жестокий заговор, который они плели против короля. Тогда он сказал: «Королева, я знаю, что такой напиток существует. Но это я не знаю, как это делается, я не смогу его приготовить». Тогда Мордред сказал: «О великий чародей! Позволь мне сказать тебе кое-что. Знай же, что в Арморике, в лесу Броселианд, есть источник. Магия друидов вызвала его из воздуха и бездны. Сейчас там живет фея, женщина. Это самая прекрасная и могущественная волшебница. Чтобы вызвать ее, нужно горячее желание и сильная воля. Никому еще не удавалось призвать ее. Только ты можешь это сделать. Именно у нее хранится напиток, который ищет королева. Эта фея сможет открыть тебе такие тайны, которых ты не знаешь». «Волшебница Броселианда? – сказал Мерлин. – Почему это имя вселяет страх в меня?» «Потому, – сказал Мордред, – что это единственная женщина, что может соперничать с тобой и ответить на твой призыв». «Мерлин, мой милый Мерлин! – вскричала Гиневра. – Найди эту волшебницу и исполни мое желание!» И они оставили барда, погрузившегося в мечты.

Первой мыслью Мерлина было рассказать королю о своих подозрениях и поколебать его веру в Мордреда. Потом он подумал, что преждевременное раскрытие заговора может быть опасным, и решил сам проследить за племянником Артура. Но желание более сильное, чем его разум, завладело чародеем. Он захотел встретить женщину равную себе, покорить ее и, может быть, полюбить. Как же преступная пара смогла разбудить в его душе желания, о которых он сам не знал? Душа его воспламенилась страстью и спесью. Он направился на поиски. Если Свет была воплощением светлой части его души, если она вызвала воспоминания о небесной жизни, то имя волшебницы Броселианд будило бурю земных воспоминаний, ужасных наслаждений, адских мук. Сын Люцифера проснулся в душе Мерлина! Напрасно он вспоминал советы мудрого Талиесина, предупреждения Света, столь любившей его. Таинственная незнакомка возникала перед его взором, беспокойная соперница, неизбежное искушение! Захваченный этой мыслью, Мерлин не мог спать. Он сказал себе: «Поняв природу женщины, я пойму самое природу. Но что мне скажет по этому поводу мой учитель?» Он отпросился у короля под предлогом встречи с Талиесином и сел на корабль, отплывавший в Арморику, которую называли тогда «землей странной и пустынной».

И вот Мерлин добрался до тенистого леса друидов, он нашел источник, который одни называли источником Молодости, а другие – Смерти. Ведь из его глубин могли подняться прекрасные или ужасные видения, все здесь зависело от того, кто обращался к источнику. Мерлин бросил камень в зеркало источника. По водной глади пошли круги. Вода забурлила. Земля зашевелилась. Потом по лесу раздалось низкое ворчание, и разразилась столь сильная буря, что деревья клонились к земле, а ветви дубов скрипели. Оглохший от шума бури Мерлин увидел, как из источника показалась рука, державшая знак Люцифера. «Этим знаком, – сказал он, – во имя сил земли, воды, воздуха и огня, пришедших из глубины веков и глубин земли, я призываю грозную Женщину!.. Ко мне, чародейка!..» После долгих призывов буря улеглась. Над бурлящим источником поднялся туман, и в этом тумане Мерлин разглядел разрушенную башню, всю увитую плющом. Прекрасная женщина спала под зеленым пологом плюща. На ней было легкое зеленое платье, на котором подрагивали розы. Она спала, положив голову на белую, как снег, руку. Ее волосы, подобные золотому потоку, ниспадали на шею и руки. Все в ней дышало захватывающим изяществом лесов, мягкими поворотами рек. Мерлин не осмеливался приблизиться к ней. Он взял несколько аккордов на арфе. Она открыла глаза. Их влажная лазурь была полна печали забытых источников, отражающих бег времени. Она посмотрела на Мерлина и сказала: «Это ты, Мерлин? Я ждала тебя, старый друг». «Кто ты? – сказал Мерлин, вздрогнув». «Как, – сказала фея, – ты меня не узнал? Некогда я была жрицей и правила людьми. Я повелевала стихиями. Увы, серые монахи и черные проповедники заточили меня в подземном мире. Ты вернул мне мою власть, разбудив звуками арфы. Я галльская фея. Я твоя Вивиан!» «Вивиан? – вскричал Мерлин. – Я не знаю этого имени, но его музыка мне знакома и притягательна, как и ты». «Ах! – продолжила она, – твоя арфа вернула меня к жизни. Но я заставлю каждую ее струну звучать по-новому!..»

Вивиан попросила Мерлина спеть ей о чудесах трех миров. Пока раздавалась песнь барда, фея внимательно слушала. Ее жесты, взгляды, малейшие движения будили в памяти певца воспоминания, объясняли его видения. Он видел в ней воплощение своих мечтаний. Когда вдохновение ушло, Мерлин замолчал и увидел фею, стоящую около него на коленях. Она была в восторге. Она поднялась и положила руку на плечо Мерлину. Он даже не заметил, как его серебряная арфа оказалась в другой руке Вивиан. Чародей видел лишь ее. Мгновение спустя он обнаружил, что сидит в башне на постели из нарциссов. Все более веселая и ласковая, Вивиан сидела на коленях чародея и обеими руками держалась за свою добычу. «Я люблю тебя!» – сказал Мерлин. «Ты любишь меня настолько, чтобы доверить мне страшный секрет?» – «Все, что ты хочешь». – «Есть такое заклятие, магическая формула, при помощи которой можно усыпить человека и возвести вокруг него невидимую стену, чтобы навсегда отделить его от живых. Ты скажешь мне это заклятие?» Мерлин слабо улыбнулся. Он разгадал скрытое намерение Вивиан. Но он без колебаний прошептал тайное заклинание в милое ушко феи и добавил: «Но не совершай ошибки, моя Вивиан. Это сильное заклятие подействует на любого человека, кроме меня. – О! – сказала фея. – Неужели ты думаешь, что я когда-либо осмелюсь применить это заклинание?» «Ты попытаешься применить его против меня, только это будет бесполезно, – серьезно сказал Мерлин. – Меня защитит это кольцо. Этот талисман дал мне мой дух-вдохновитель… мой Свет, моя небесная невеста! Это кольцо обладает мощью, превосходящей любую магию!»

В глазах Вивиан блеснул недобрый свет, облачко омрачило ее лицо. Она склонила голову и погрузилась в размышления. «Что случилось?» – сказал Мерлин. «Ничего, друг мой», – сказала фея. Долгое время она сидела, погрузившись в мир мыслей, в бесконечную бездну. Но вдруг снова став веселой, она склонила свою очаровательную головку на плечо чародея с томностью, во сто крат более опасной, чем ее улыбка. Мерлин почувствовал, что ее руки обыскивают его. Он пробежал своими музыкальными пальцами по волосам феи, как по струнам нового инструмента. Он навил ее косу вокруг своей руки и воскликнул, охваченный непонятной дрожью: «О Вивиан! Ты моя живая арфа! И другая мне не нужна!» И Вивиан задрожала в его объятиях. Лес пел у них над головами, вселенную заполнили нарастающий шум океана музыки, а в их глазах открылось бесконечное небо.…Она прошептала: «Поцелуй нашего обручения!..» И, глаза в глаза, они сидели в отрешении на берегу залива, не решаясь прыгнуть в его воды.

Фея Моргана, легендарная кельтская волшебница, одна из хранительниц острова Авалон

(с картины А. Сандиса. XIX в.)

Вдруг Мерлин поднял голову и вздрогнул. Мимо пролетел ворон, а вслед за вороном несся звук, который в неестественной тишине был похож на звук трубы далекого сражения. «Артур! Артур!» Этот зов перекрывал шум битвы. Прерывистый, яростный, безнадежный, этот зов раздавался так мощно, словно в нем слился крик всех народов, не желавших умирать. В конце концов, он растаял в воздухе, и лишь лесное эхо повторяло: «Артур! Артур!» Охваченная ужасом, Вивиан плотнее прижалась к Мерлину. Но он мягко отстранил ее, резко выпрямился и поднялся с распростертыми руками, вдыхая воздух. И вдруг в мертвой тишине леса откуда-то сверху раздался небесный глас: «Мерлин, что ты сделал со своей арфой?! Мерлин! Что ты сделал со своим королем?» И дрожащий и потерявший голову Мерлин вскричал: «Ко мне, мой Свет! Ко мне, моя арфа!» Потом он оглянулся и замер от ужаса. Вивиан, башня, роща – все исчезло. У источника был лишь он, а его серебряная арфа исчезла. Из глубины вод до него донесся страстный голос: «Прощай, Мерлин, прощай!.. Прощай!..» Как безумный, он склонился над источником. В темном зеркале воды он увидел лишь свое искаженное отражение и безумно пылавшие глаза. Тогда Мерлин, охваченный ужасом, схватился за голову, стал рвать волосы и бросился прочь из дикого леса.

Бриттские историки рассказывают, что в это время Мордред, племянник короля Артура, бежал в Шотландию вместе с королевой Гиневрой, чтобы поднять на восстание против короля пиктов и скоттов. В первой битве Артура разбили восставшие. Во время второй к нему присоединился Мерлин, но бегство королевских войск было еще более поспешным и страшным. Король погиб в сражении, его тело затерялось среди павших. Найти его так и не удалось, как и его знаменитый меч. Легенды перенесли обоих, и короля, и меч, на остров Авалон. Что же касается Мерлина, поражение стало для него ударом. Он сошел с ума, ведь его преследовали угрызения совести и ужасные видения. Его обвинили в том, что он стал причиной разгрома войск Артура. Гильд публично проклял его, назвав сыном дьявола и порока. Люди, обожествлявшие пророка, находившегося в зените славы, забрасывали пророка, потерпевшего поражение. Зрелище было ужасным: избранник бардов, вдохновитель Артура, предсказатель побед носился, как безумец, по полям, требовал вернуть ему арфу, потерянную в лесах, призывал по очереди Бога и Люцифера, Вивиан и Свет, но добрый гений и голоса духов его оставили. Именно тогда он отправился к Кармелии, своей бедной матери, которая жила в уединении. Лишь она верила в его силы, лишь она пыталась его успокоить, говоря: «Мой милый сын, искупи свою ошибку. Прими страдания молча, но не теряй надежды. У тебя еще осталось кольцо Света. Не потеряй его, ибо оно поможет тебе вновь обрести твои знания, твою арфу и твоего гения!» Но темная страсть влекла Мерлина к Вивиан. Он знал, что Вивиан была причиной его несчастий. Он проклинал ее сотни раз. Но его сердце наполнялось яростью при одной лишь мысли: он даже не овладел очаровательной и губительной волшебницей и потерял ее. Вновь увидеть ее! Именно это следовало сделать, но не для того, чтобы ее наказать или убить! И здесь снова мы обращаемся к арморикской легенде.

Когда Мерлин вернулся в лес Броселианд, он нашел Вивиан в ее ольховой роще. Она полулежала, а ее руки крепко держали арфу чародея. Ее волосы падали на струны. Глаза феи были опущены, сама она спала в полном изнеможении. Мерлин осыпал ее упреками, обвинил ее в том, что она лишила его вдохновения, мудрости, отняла у него душу и жизнь. Вивиан не шевелилась и ничего не отвечала. «Отдай мне хотя бы арфу! Мне нужна лишь арфа и ты!» «Я сохранила ее для тебя, – сказала фея, не поднимая глаз, голос ее дрожал и был едва слышим, – но ты отверг меня, я этого никогда не забуду. Мы должны расстаться». Мерлина охватил ужас, он начал умолять фею, совершенно потеряв голову от любви. Она долгое время молчала и не двигалась. Наконец она сказала: «Есть лишь одна вещь, которая поможет мне забыть обиду, разбившую мое сердце. Это кольцо, которое ты носишь на пальце». «Кольцо Света?» «Да, – сказала фея страстно, – оно мне нужно! Обручальное кольцо, которое дарует мне бессмертие и вернет в круг постоянных умираний и возрождений!» «Лучше вырви душу из моего тела, но кольцо я тебе не отдам», – сказал Мерлин. «Ты совсем не любишь свою Вивиан, если не хочешь поделиться с ней частью твоего бессмертия! Тогда зачем ты разбудил меня? Зачем ты снова пробудил в моей душе желания? Чтобы снова бросить меня на растерзание демонам? Я снова отправлюсь в залив вселенского страха, из которого вырвалась с таким трудом!» И Вивиан скатилась со своего ложа и, как показалось Мерлину, растворилась в буре слез и судорожных вздохов.

Мерлин смотрел на рыдающую женщину, и, залитая слезами, она показалась ему еще более очаровательной, чем в те моменты, когда она улыбалась. Он смотрел на нее и не двигался, он разрывался между двумя мирами, висел между жизнью и смертью. Ведь эти заломленные руки, эти глаза, полные слез, этот нежный голос взывали к нему безумно. «Не будь таким жестоким, – говорили они, – не будь безумцем! Не отвергай чашу жизни. Получи поцелуй забвения Вивиан! Ведь в нем молчание и счастье, высшее наслаждение! Получи поцелуй забвения Вивиан! И ты снова станешь могущественным чародеем!» Но внутренний голос говорил ему: «Не отдавай кольцо, залог небесной любви! В нем разум, вера, божественные надежды! Не разрывай небесной цепи!» Громким голосом Мерлин сказал: «Падшая фея, вечный призрак, женщина нижнего мира, я уже потерял моего короля, мой народ, мою земную славу и всю мою жизнь. Ты хочешь отнять мою душу своими слезами! Ты ее никогда не получишь! Свет зовет меня! Я хочу закончить свою жизнь в одиночестве, и все, что мне нужно, – это моя арфа! Я найду небо внутри себя, а моего доброго гения – в ином мире!»

При этих словах Вивиан вскочила, как жрица, охваченная яростью: «Тогда я обрету бесконечность с другим, с Мордредом, – сказала она. – Он некогда любил меня, но я оттолкнула его. Я смогу отнять его у королевы; он вернется ко мне, и поцелуй забвения, тот поцелуй, которого ты так жаждешь, достанется ему, а я наконец-то умру!»

Мерлин и нимфа Нимуэ, околдовавшая Мерлина и забравшая у него волшебную книгу

(с картины Э.　Берн-Джонса, кон. XIX в.)

Эта угроза, брошенная с такой яростью, обеспокоила Мерлина. Он представил себе, как прекрасная фея забывается в объятиях Мордреда, и чародея поразил приступ ревности. В глазах Вивиан горел недобрый огонь, в ее голосе звучала безнадежность, ее тело излучало такую страшную энергию, что все чувства Мерлина смешались. Сострадание смешивалось с пламенем ревности, обжигавшей его сердце, и от жалости к фее плавилась его железная воля. «Я не хочу этого!» – вскричал Мерлин и схватил Вивиан за руку. Она ответила с нарастающей яростью: «Слишком поздно! Все это слишком поздно! Ко мне, Мордред!» Тогда Мерлин, забыв все на свете, надел кольцо Света на палец феи.

Вскоре она успокоилась. Она ощутила, как новые жизненные силы растекаются по ее телу. Она медленно встала, провела пальцами по волосам и улыбнулась. В тот же миг Мерлину показалось, что все лучшее, что было в его жизни, перешло от него к Вивиан, его память уходила через все поры его тела. Полностью уверенная в своих силах, волшебница схватила Мерлина, взглянула в глубины его глаз и прошептала заклинание забвения, которому он научил ее сам. Он пытался сопротивляться страшным чарам, охватывавшим его, как поток, но у него больше не было ни сил, ни воли.…Еще один раз перед глазами Мерлина скользнул образ Света,…потом исчез, как луч света в облаках. Он почувствовал, что сознание оставляет его, и забылся. Сияющая, великолепная Вивиан хищно держала свою добычу. Трижды ее губы коснулись глаз Мерлина, уст чародея.…Вскоре на его ослепшие глаза пала пелена. Море забвения подхватило его тело, поглотило его члены – и исчезло небо со звездами и духами!..

В тот же день Талиесин со своими учениками сидел на берегу моря около грота Оссиана в стране гэлов и созерцал бесчисленные видения, бесчисленные, как и его воспоминания, и слушал ветер. Его руки лежали на коленях, его усталая душа была охвачена беспокойством. Вдруг он сказал: «Я вижу Мерлина, пророка бриттов. Его усыпила женщина. Он погружается, погружается в бездну вместе с ней. Он летит на мертвенно-бледном облаке, его окровавленная арфа погружается в пропасть вместе с ним. В небе я вижу ангела в слезах. Он говорит: ЈМерлин, несчастный Мерлин! В какой же бездне мне тебя искать?“» И Талиесин продолжил, будто во сне: «Увы! Где же теперь арфа пророка? Я вижу, как падают ветви и цветы. С ними уходит мудрость. Время бардов скоро пройдет».

И оно прошло уже давно. Но песни и легенды все еще помнят Мерлина и сожалеют о нем. Он спит, говорят они нам, в лесу Броселианд. Он околдован и окружен непроходимой стеной, его голова покоится на коленях Вивиан. Чародея зачаровали. И никто не сможет разбудить его, кельтского Орфея, никому не дано прервать его вечный сон.

V. Легенда о Талиесине. – Обобщение. – Миссия кельтского Духа

Легенда о чародее Мерлине подобна волшебному зеркалу, в котором кельтский дух вызвал образ своей души и своей судьбы.

Артур, герой, разбуженный вдохновенным бардом, стал воплощением долгой героической борьбы кельтов с другим. Этот народ, говорит Мишле, два столетия сопротивлялся с помощью оружия и еще тысячу лет – с помощью надежды. Покоренный, он покорил своим идеалом завоевателей. Артур стал для всего средневекового мира идеалом совершенного рыцаря. Свершилось отмщение, на которое бритты не могли и рассчитывать, тем не менее, победоносное и плодотворное. – Что же касается Мерлина, в нем воплотился поэтический и пророческий дух народа. И если в средние века и даже в наше время его не поняли, то это случилось лишь потому, что смысл поэзии и пророчества во много раз глубже идей героизма и потому, что в легенде о Мерлине и бардах речь идет о явлениях психологических, в тайну которых современный дух лишь начал проникать. Когда вожди кимров и галлов, такие, как Овенн и Ориан, и их барды, подобных Анурину, Талиесину и Ливарху Старшему, оказывали жестокое, фанатичное и свирепое сопротивление чужакам, дело было не просто в ощущениях народов или племенной ненависти. Дело было в том, что несмотря на все просчеты кельтов, отсутствие у них политического и практического чутья это племя обладало чувством морального и интеллектуального превосходства. Да, за неукротимой надеждой была непобедимая истина. Кельтская душа могла ошибиться в выборе метода к достижению этой цели, но сама цель, Истина, всегда была верной. Кельтская душа обладала интуитивным сознанием, тайным, но верным, того, что она является вместилищем священного наследия предков, и пониманием своей религиозной и общественной миссии.

Древние друиды обладали тайным учением. Некоторое углубление и развитие их теоретических построений позволяет сравнивать это учение с учением Пифагора. Как и создатели Вед, друиды поклонялись символу огня, единому Богу и бессмертной душе, способной путешествовать с небес на землю и с земли на небеса. Учение о трех мирах, в которых действовал закон иерархии душ, позволял примирить материю и дух в живом слове природы человека. Эта интуитивная философия не противопоставляла себя другим религиозным системам, но объединяла их, поэтому неудивительно почтение друидов к философам Греции и Рима. Преследуемые и истребляемые римлянами, друиды передали часть своих знаний бардам. Когда на территории, заселенные кельтами, пришло христианство с его человечностью и милосердием, как его понимали св. Патрик и его ближайшие ученики, друиды с восторгом приняли слово Христа. Однако вскоре барды выказали неприятие Римской церкви. Это произошло не только потому, что христианство проповедовали римские, франкские и англо-саксонские монахи, но и потому, что для Римской церкви была характерна религиозная узость и принцип политического главенства, что привело к бунту бардов. Все в природе кельтов противилось клерикальному гнету: нежность к природе, обвиненной церковью в испорченности, жажда свободы, желание понять и найти всему разумное объяснение, наконец, мистицизм, под которым я понимаю прямое проникновение в тайны души, требующее личного откровения, а не принятия авторитета. Наследники друидов, барды чувствовали себя носителями вероучения, которое было шире и свободнее, чем то, что предлагали монахи. Мерлин был для них воплощением их собственного духа, влюбленного в природу и чудеса. С одной стороны, он всеми фибрами своей души стремится к своей невидимой сестре, мистическому гению, музе, говорящей с ним из высшего, божественного мира. С другой стороны, магнетическая сила тянет его к опасной волшебнице, прекрасной фее Вивиан. Его кельтской душе тесно в оковах догмы, монастырь для нее – тюрьма, ведь он одержим желаниями, ностальгией по природе, по женщине. Обладать и Светом, и Вивиан – разве современный дух не разрывается так же между небом и землей? Но когда барды утрачивают пророческий дар, когда священный огонь поэзии гаснет, кельтский гений забывает свои божественные видения, как Мерлин, забывший Свет в объятиях Вивиан. Он позволяет уйти в глубины чародейству и засыпает глубоким сном без сознания.

Будет ли он спать вечно? Неужели справедливы слова Эрнеста Ренана, сказанные о всем народе: «Увы, он тоже приговорен исчезнуть, этот изумруд западных морей! Артур не вернется с зачарованного острова, а св. Патрик был прав, сказав Оссиану: „Герои, которых ты оплакиваешь, мертвы. Могут ли они возродиться?“» Неужели он прав? Неужели у счастливого Просперо было право так легко утешиться после смерти Ариэль? Неужели Свет так и не снизойдет к барду, спящему в бездонной лазури? Неужели ангел навсегда утратил свои крылья, когда замолчала серебряная арфа? Любое обновление происходит из великой тайны души, из ее способности любить, верить, действовать. Эти способности пока нельзя исследовать методами современной науки. И если кельты уже исчезли как народ, может быть, кельтская душа продолжает жить во французах? И если эта душа, как я считаю, действительно является основой сознания и высшим духом, может ли она приблизить будущее своим возрождением, неким блестящим возвращением, как это не раз случалось в истории?

Да будет мне позволено поискать ответы на вопросы, которые ставит легенда о Мерлине, в легенде о Талиесине, которая, несмотря на то что была создана раньше, основана на древнейших элементах учения друидов и передает тому, кто умеет слушать и слышать, завет кельтской души, рассказ ее гения, слово ее предназначения. И все это будет иметь общечеловеческое значение. Святому предшествовал бард, барду – маг. Св. Патрик, Мерлин, Талиесин – в этих трех героях кельтский дух явил свои силы наиболее ярко. И Талиесин объединяет в себе все лучшее, что было свойственно его преемникам.

Легенда о Талиесине подобна второму пришествию исторического персонажа, который благодаря своей науке и мудрости оставил глубокий и яркий след в галльской мифологии. [45] Подобно тому как легенда о Мерлине оживает в тенистой чаще леса Броселианд, легенда о Талиесине восстает во всем своем блеске и величии на севере земли гэлов, на диких вершинах из порфира и базальта, откуда открывается вид на узкие долины, спящие лазоревые озера и просторы далекого моря. Несколько лет назад я оказался у мирного озера Ллинбери. Его насыщенно-синяя поверхность была неподвижна. Игра света и тени на окружавших озеро скалах создавала впечатление, что они сотворены из опала. В соседнем ущелье огромные камни, срываясь со скалы, с ужасным грохотом падали вниз, будто на небесах невидимые духи возводили город богов. Одетая в фиолетовое платье, гора Сноудон то показывала свою серую вершину, то прятала ее под капюшоном облаков. Священная гора бардов в ореоле радуги сама казалась величественным бардом, погрузившимся в глубокий сон, который не смогли прервать бури веков. Здесь родилась легенда о Талиесине. Я все яснее различал эпизоды этого великого предания. Особенно отчетливо я запомнил первый и последний эпизод этой истории, а именно: как нашли ребенка и как бард преобразился в короля. Эта странная история раскрывает нам самые тайные надежды и самые верные предвидения кельтской души.

Бард (с картины Т. Джонса, кон. XVIII в.)

Давным-давно король Гвиддно правил в Гвиннеде, стране, расположенной недалеко от залива Аверисвит в земле гэлов. У него был сын по имени Эльфинн. Мальчик был слабым, робким и замкнутым. Отец не знал, что с ним делать, поэтому выделил ему рыбный промысел, как простому фермеру. Когда Эльфинн первый раз посетил свои угодья, он увидел, что волны несут какой-то предмет, похожий на бурдюк. Когда он приблизился, он понял, что это действительно был бурдюк, а к нему была привязана корзина, обтянутая кожей. Он попросил сопровождавшего его смотрителя затона выловить корзину и посмотреть, что там внутри. Когда кожаную крышку сняли, все увидели, что в корзине спит прекрасный младенец. Каким течением его принесло? Кто доверил его волнам? Никто этого никогда не узнал. Так душа несется по волнам океана сна и смерти, чтобы перенестись из одного мира в другой, и проснуться в совершенно незнакомом месте. Младенец открыл глаза и протянул свои маленькие ручки к спасителю. Почти неземной свет исходил из его глубоких глаз и сиял на его белом челе. «О! ТАЛЬ-ИЕСИНН!» – вскричал смотритель затона. В переводе с кельтского языка его возглас означает: «Какое сияющее чело!»

– Назовем его ТАЛИЕСИНОМ, Сияющим челом! – сказал Эльфинн.

– Нет, этот королевский сын так и останется неудачником, – сказал смотритель затона. – Над ним тяготеет проклятие. Там, где другим удавалось выловить две сотни лососей, он поймал лишь подкидыша!

Эльфинн же вскочил на коня и пустил его самым медленным шагом, чтобы не повредить свой ценный груз. Он еще никогда не был так счастлив, не любил ни одно человеческое существо так сильно, как этого ребенка, чьи глаза, казалось, проникали в душу и читали мысли. Этого взгляд говорил: «Мой Эльфинн, не печалься. Тебя не понимает ни единая живая душа, но мы давно знакомы, я утешу тебя. Из дальних морей, с высоких гор, из глубоких рек Бог принес счастливым людям здоровье. Пока я буду маленьким, я получу высокий дар. Да будет благословенно твое доброе сердце. Счастье придет к тебе через меня, ведь я принесу тебе в моих глазах все чудеса огромного мира!»

Эльфинн передал младенца своим друзьям, бардам, чтобы ребенок тоже стал бардом. Как только Талиесин научился говорить, он поразил своих учителей разумностью. Казалось, что он знает все, чему его хотели научить, и даже больше. Ничто в науке о природе и человеке не удивляло странного ребенка, поскольку он обладал внутренним знанием вечных вещей. То, что вечно изменяется, нельзя объяснить тем, что не изменяется никогда. В пятнадцать лет мудрость друидов и христиан изливалась из его уст. В двадцать лет он стал учителем своих учителей. Он проникал в тайны прошлого и предсказывал будущее.

Однажды вечером наследник престола и его бард сидели на вершине горы. Ветер сплетал языки тумана, клубившегося у их ног, в фантастическую музыку, прерывавшуюся вздохами. Эльфинн был печальнее, чем обычно. После долгого молчания он сказа Талиесину: «Почему я один и отвержен всеми, хотя я сын великого короля? Почему лишь рядом с тобой я обретаю радость и спокойствие?» Талиесин поднялся и указал на небо, где дрожали первые звезды: «Ты не знаешь, кто я, ты не знаешь, откуда я, но я пришел издалека. Однажды ты узнаешь меня». «А зачем ты пришел?» – «Мой милый господин, я пришел на землю, чтобы научить тебя спокойствию». – «Как же ты будешь учить меня?» – «Я помогу тебе найти душу». – «А как я найду ее?» – «О Эльфинн! Я знаю, что уже было, и знаю, что будет. Я прибыл по морю, по горам я уйду». И глаза юного барда светились так ярко в сумерках, что Эльфинн слушал его затаив дыхание.

Спустя какое-то время Эльфинн полюбил Фаэльмону, дочь короля Гвалиона, и женился на ней. Сердце молодой женщины было капризно и переменчиво, как море. Эльфинн обожал свою жену, но поскольку он был неуклюж, косноязычен и некрасив, сердце Фаэльмоны осталось глухо к его великой любви. Вскоре Талиесин понял душу своего господина, ведь она была подобна душе его молодой жены. Она вызывала то надежду, то нежность звуком арфы и очарованием голоса. Талиесин сказал Фаэльмоне: «О Фаэльмона, ты думаешь, что ты знаешь все, ибо дух твой быстр, но ты ничего не знаешь. Ты считаешь, что ты всемогуща, потому что ты прекрасна, но власть эта призрачна. До встречи с тобой душа Эльфинна была беспокойной, и этот сын короля напоминал последнего раба. Его печаль сильнее твоей радости, и он обладает силой, которая покорит тебя. Ведь Любовь правит миром!» Фаэльмона ответила радостно и легкомысленно: «Чтобы покорить меня, он должен быть, по меньшей мере, так же красноречив, как и его бард!» «Он станет таким!» – ответил Талиесин.

Вскоре Эльфинн был разлучен со своей женой, ведь отец направил его ко двору короля Маэльгуна. Король Маэльгун был невоздержан, тираничен и высокомерен. Как-то раз он в присутствии всех своих придворных стал восхвалять свою супругу, утверждая, что в мире нет женщины более прекрасной, изящной и добродетельной. Эльфинн встал и сказал: «Королю пристало соперничать лишь с королем, но я утверждаю, что моя жена Фаэльмона ни в чем не уступит твоей жене. В этом можешь убедиться сам». Маэльгун был в ярости от подобной дерзости и приказал бросить Эльфинна в тюрьму. Он приказал своему сыну Матольвику отправиться к Фаэльмоне и попытаться соблазнить ее.

Когда сын Маэльгуна отправился к Фаэльмоне, она впала в отчаяние от долгого одиночества и скучала, ее охватили дурные мысли. Она с радостью встретила мнимого посланника своего мужа и усадила его рядом с собой. Когда Матольвик, чьи речи были хитры, лживы и льстивы, сказал, что Эльфинн изменил своей жене и собирается жениться на родной сестре Матольвика, Фаэльмона побледнела и вскричала в ужасе: «Я ведь знала, что он слаб и труслив! Зачем я вышла за него замуж?»

В этот момент арфа, которую Талиесин повесил в комнате, чтобы присматривать за супругой своего господина, издала протяжный стон. Лопнула самая высокая струна, и в крике струны жена Эльфинна услышала дважды свое имя: «Фаэльмона! Фаэльмона!», словно это ее возлюбленный звал ее в отчаянии. Она так испугалась, что потеряла сознание. Матольвик воспользовался моментом и состриг два локона ее темных волос.

Когда к Фаэльмоне вернулись чувства, рядом с ней был Талиесин. «Почему ты поверила этому лжецу? – спросил юный бард. – Почему ты предала царственную душу Эльфинна, моего господина? Нет никого, кто был бы нежнее, величественнее и сильнее его. Ты не поняла его сердца, потому что оно молчаливо и умеет только любить. Эльфинн сейчас находится в темнице из-за тебя. Он погибнет, чтобы защитить твою честь!» «Докажи мне, что он не отказался от меня, как последний трус!» – сказала встревоженная Фаэльмона, разрываемая противоречивыми чувствами». «Пойдем со мной, – сказал Талиесин, – и ты увидишь. Поторопись, ибо времени мало». Они оседлали двух лошадей и понеслись галопом.

Замок короля Маэльгуна был расположен в узкой долине, окруженной высокими и дикими горами. Когда Талиесин и принцесса вступили в большой зал, король восседал на троне в окружении бардов и рыцарей. В зал ввели Эльфинна, закованного в цепи, и Матольвик показал ему локоны Фаэльмоны и обвинил ее в неверности. «Именем Бога, ты лжешь! – сказал Эльфинн. – Ты раздобыл эти локоны обманом. Я знаю, что душа Фаэльмоны чиста, как небесный свет! Пусть только снимут с меня цепи и отдадут мой меч, я докажу тебе это с помощью оружия!» Сказав это, Эльфинн стал прекрасен, как день. Его глаза горели как факелы. Фаэльмоне показалось, что она видит его первый раз в жизни. Ее сердце билось изо всех сил. Она была готова выбежать из угла, где пряталась вместе с Талиесином, но бард удержал ее. Эльфинн убил Матольвика в сражении. Но король приказал своим людям схватить победителя и отрубить ему голову. Тотчас же выступил Талиесин и сказал: «Ты не убьешь моего господина. Твой сын умер, поскольку оскорбил эту женщину. Локон был срезан, когда она была без чувств. Эта женщина честна и незапятнанна. Я тому свидетель». Фаэльмона бросилась к ногам Эльфинна и вскричала: «Я совсем не знала тебя! Но Талиесин показал мне, какой ты на самом деле. Он разбудил мое сердце болью! Он привел меня сюда, и я увидела тебя во всей красе. Пусть теперь король отрубит мне голову, ведь я сомневалась в тебе! Из моей красной крови моя душа выйдет белой, как голубка. Я люблю тебя!» «Слава Талиесину! – сказал Эльфинн. – Ведь он предсказал мне, что однажды ты полюбишь меня!» Маэльгун хотел захватить пару в плен, но вдруг в зал ворвался ужасный смерч. Казалось, что рушится замок, и никто в зале не решился сойти со своего места. «Поскольку ты веришь лишь в силу и предательство, – сказал Талиесин, – все и все в этом замке погибнут. Останется лишь моя арфа!» И он бросил свою арфу в центр зала. Никто не посмел пошевелиться, а буря нарастала и ревела, как водопад.

И Талиесин ушел. За ним последовала счастливая чета. Ни Эльфинн, ни Фаэльмона, утонувшие в радости от встречи, принесшей им больше счастья, чем первое свидание, не услышали бури. По мере того как они поднимались на гору, дождь и ветер затихали. Полная луна вышла из-за сдвоенной вершины горы, достигла зенита и отбрасывала на влюбленных свой мягкий свет. Они поднимались на гору, влекомые ее светом, охваченные волшебством весенней ночи, и смотрели друг на друга. Их глаза сияли, их души, отразившиеся на их лицах, соединялись и смешивались. «Ты чувствуешь, – сказал он, – ты чувствуешь, о Фаэльмона, ароматы земли! Поток твоей любви несет меня!» «Посмотри, о Эльфинн! – сказала она. – Посмотри на серебряную звезду, которая так влечет меня! Это твой взгляд, омывающий мою душу!» Каждый взгляд был лаской, каждое слово – мыслью, каждый поцелуй – музыкой. Они поднимались на гору, словно ветер нес их на своих крыльях. Но они не могли догнать Талиесина, чье чело сияло и чья фигура, казалось, увеличивалась по мере того, как он поднимался на гору. Когда они добрались до середины склона, они крикнули барду: «Талиесин, подожди нас, мы не успеваем за тобой! Остановись, великолепный бард, позволивший нам родиться заново! Позволь нам даровать тебе счастье, которого ты достоин!» Талиесин обернулся. Его высокая фигура возвышалась, словно из моря, на холмах, залитых лунным светом. Влюбленные остановились в ошеломлении, ведь вместо юного барда они увидели величественного человека в длинном льняном одеянии, седые волосы водопадом ниспадали на его плечи, его голову обнимала золотая змея, словно он был египетским жрецом. В руке его был жезл Гермеса, кадуцей. Он сказал им спокойно: «Следуйте за мной!» и продолжил свой путь. Пройдя еще немного, супруги выбились из сил и снова закричали ему: «Талиесин! Куда ты ведешь нас?» Таинственный провожатый, стоя на скале, снова обернулся. Теперь он был похож на ветхозаветного пророка. Два тонких луча света исходили из его головы. Он воздел руку и сказал: «Следуйте за мной до вершины горы!» Когда они оказались на самой вершине, бард-пророк показался им теперь древним друидом. Его лысая голова была увенчана венком из плюща и вербены, редкие волосы развевались на ветру. Он был старше, чем самые старые дубы.

Охваченные священным ужасом, Эльфинн и Фаэльмона пали перед ним на колени и сказали: «О учитель, ведущий нас, ты таинственный дух? И чего ты хочешь от нас?» Талиесин ответил им: «Вам не дано узнать ни мои древние имена, ни мое происхождение. Но мы любили меня, вы следовали за мной, а это и есть настоящее знание. Сейчас я должен покинуть вас, но прежде я скажу вам, кто я. Я посланник божественной мудрости, что прячется за сотнями покровов и живет среди суетных народов. Из века в век мы возрождаемся и облекаем древнюю истину в новые слова. Нас редко обожествляют, еще реже нас прославляют, но мы продолжаем исполнять свой долг. Все знания мира собраны в мудрости, свет которой мы несем. Я знаю, что рождался много раз. Я жил во времена Еноха и Илии, я помню времена Христа, и я получил крылья доброго духа с креста света. Последний раз, когда я появлялся на земле, я был последним бардом, бардом-королем, великим Талиесином. В этот раз я прибыл для того, чтобы передать вам свои знания и соединить вас друг с другом, о Эльфинн и Фаэльмона!» – «Так кто же ты, век от века меняющий язык и облик?» – «Я маг». – «А кто такой маг?» – «Это тот, кто владеет мудростью, волей и силой. Объединив эти три силы, он повелевает стихиями. Но он может даже больше: он повелевает душами. Многие люди доверяются магам, но еще больше их доверяются тем, кто магами не является». – «А по какому знаку можно узнать настоящего мага?» – «Настоящий маг – это не тот, кто обращает свинец в золото, кто вызывает бурю или духов, ведь все это может быть соткано из обмана и миража, и ад создает их. Настоящий маг – это тот, кто может видеть души, спрятанные в теле, и может заставить их расцвести. Заставить душу расцвести значит создать ее заново. Создать душу заново значит вернуть ее к истокам и их изначальному гению, как говорили наши предки друиды. Настоящий маг – это тот, кто может любить души ради них самих и распознать те из них, что предназначены друг для друга, создав из них бриллиантовую цепь любви, что сильнее смерти! Именно это я сделал для вас. А теперь – прощайте!» – «Ты хочешь покинуть нас?» – «Так надо. По морю я пришел, по горам я уйду. Моя родина там, где летние звезды. Но я оставлю вам напоминание о себе. Смотрите перед собой!»

Эльфинн и Фаэльмона посмотрели в пропасть, заполненную туманом. Там их ожидало новое чудо. Долина, из которой они только что поднялись, была залита водой. На месте замка Маэльгуна лежало неподвижное и глубокое озеро. Его воды достигали середины гор. В самом центре озера, как перо, выпавшее из крыла ангела, лежала серебряная арфа. Струны сияли в темной воде как вереница лучей. И в небе заблестела звезда, словно возлюбленная света. Казалось, она тянется к арфе потоками волшебных искр. «Ты видишь? Это арфа Талиесина!» – вскричали в один голос влюбленные, склонившись над озером. Голос позади них сказал: «Она ваша. Берегите ее!»

Они обернулись в поисках учителя. Но Талиесин исчез. Вершина горы была пуста. Влюбленные остались одни под звездным небом.

Обладающий глубоким разумом и вселенским словом, Талиесин парит над временем в недоступной вышине и созерцает будущее и прошлое. Он созерцает величественное явление. Он видит, как гений вдохновения и любви объединяет древнюю науку и христианскую духовность. В нем воплощается источник тайн кимров, соединенных с народами-братьями или предками. Ведь кимры сохранили в своих арканах квинтэссенцию поэзии и религии кельтов. Скорее мистик, чем рационалист, скорее восторженный созерцатель, чем ловкий хитрец, скорее руководствующийся интуицией, чем навыками ремесленника, скорее музыкант, чем художник, скорее поэт, чем философ, добрый гений кельтов – великий знаток душ и их тайн. Это пророк, а не завоеватель. Именно поэтому он разделил трагическую судьбу всех пророков, гонимых и преследуемых теми, кому они говорили правду, несмотря на то, смогли ли гонители воспользоваться ею или нет. Угнетенный жесткостью римлян, подавленный энергией саксов, непонятый суровостью франков, осмеянный легкомыслием галлов, кельтский дух не исчез в веках. Мягкий и неукротимый, возвышенный и одетый в лохмотья мечтатель всегда возвращается из своих тайных укрытий, всегда подтверждает жажду познания бесконечности и иных миров, свою веру в идеал, дарованный божественным миром, всегда остается прежним даже во времена черной печали, в моменты самых тяжелых поражений и горьких разочарований. Это его проклятие и слава.

Ирландские феи

Согласно древнему кельтскому обычаю, утвержденному кодексом Оэля, существует три вещи, которые не может удержать человек: Книга, Арфа и Меч. Ибо что такое Книга в системе символов бардов и древних посвященных? Это предание, простонародное и священное, это тайны и цельное знание. Что такое Арфа? Это живое слово души, слово во всех его проявлениях, способное разъяснить тайны Книги; это Музыка, Поэзия, божественное Искусство. И что такое Меч? Неважно, кто владеет им, Версингеторикс, Артур или Жанна д’Арк. Обретенный героем, освященный рыцарем и преображенный девой, он всегда есть деятельная воля, мужество и отвага, сила справедливости, претворяющая в жизнь истины Книги и вдохновение Арфы. Но чтобы направлять эти три силы, нужна Звезда веры или знание Души и основ Духа. Нашему поколению не хватает веры в Дух, в высшее знание. Именно этому не стали учить нас наши духовные наставники, не в силах поверить в это сами. Да оставят нас пророки материи и великие проповедники отрицания. Нам необходим Талиесин, способный пробудить в душе ее глубинные порывы, заставить ее расцвести, избавить ее от скептиков или нигилистов, усыпивших ее, разорвавших ее на части и подвергающих ее мучениям. Ведь когда Звезда Разума загорается на человеческом небосводе, чудесная Арфа божественного Искусства появляется из волшебного озера жизни. Стоит ей побледнеть, Арфа снова уходит под воду вместе с Книгой и Мечом!

Примечания

1

Шепфлин в книге «Иллюстрированный Эльзас» (Schoepflin. Alsatia illustrata) ошибочно полагает, что стена была возведена галло-римлянами. Швайгхаузер и Левро считают, что ее построили кельты, что более вероятно. (Здесь и далее　– примечания автора. – Т.К. )

2

М. Вуло нашел восемь захоронений на пространстве, ограниченном языческой стеной. Он описал их в своей книге «Доисторические Вогезы» (Voulo. Les Vosges avant l’histoire. – Mulehouse, 1872). Костяки, топоры, ожерелья и кольца, найденные им в этих захоронениях, находятся сейчас в археологическом музее Эпинал. М. Вуло является хранителем в данном музее.

3

Кирнек , ручей, протекающий в долине Барр, Кракс , соседняя гора, Менельштейн, Элльсберг – названия кельтского происхождения. Труттенхаузен , местность, расположенная у подножия горы св.　Одили, означает Дом друидов . Возможно, здесь располагалась одна из коллегий друидов, которая защищала гору и служила богам. Позже, чтобы «очистить» это место, здесь был возведен монастырь, развалины которого видны и поныне.

4

Часть горы, где находится Плато Фей , до сих пор называется Эллсберг (гора Элла).

5

Песнь Аваона, сына Талиесина, галльского барда («Мивириан»).

6

Наиболее древний источник, в котором содержится текст легенды, – манускрипт «Lombardica Historia» («История Ломбардии»). Помимо этого, текст помещен в хронику Шильтера, добавленную к хронике Кенигсховена, и в хронике Герцога. Об изучении сюжета и археологических изысканиях см. книгу Левро «Святая Одиль и Гейденмауэр» (Levrault. Sainte-Odile et Heidenmauer.　– Colmar, 1855).

7

Версии легенды о Ришарди церковного происхождения собраны в монографии Шарля Деарпа «Св.　Ришарди, ее монастырь в Андлау, ее церковь и крипта» (Charles Deharpe. Sainte Richarde, son abbaye d’Andlau, son église et sa crypte. – Paris, typographie Renou, 1874). Специалисты-историки найдут, к чему придраться в этой работе, но в ней собраны наиболее интересные документы по данной теме. Благодаря стараниям и заботам того же аббата Деарпа восстановлена замечательная статуя Ришарди в славе, которая украшает источник в Андлау. На пьедестале расположены два рельефа с изображением арфы. Смиренный монах, посвятивший свою жизнь прославлению святой, не пожелал, чтобы на памятнике было его имя. Все, что он себе позволил, это изображение двух арф (deux harpes) , поскольку звучание этого словосочетания напоминает его имя, Деарп. Невинная игра слов подчеркивает одновременно скромность человека, возвратившего имя Ришарди, и его чувства по отношению к ней.

8

Обязательно посмотрите рассказ об этом путешествии в интереснейшем труде Р. Рюсса «Большая Стрельба в Страсбурге в 1576　году» (R. Reuss. Le Grand Tir strasbourgeois de 1576. – Strasbourg, 1876).

9

Юлиус фон Викеде «История войны Германии с Францией» (Julius von Wickede. Geschichte des Krieges von Deutschland gegen Frankreich). Этот и предшествующий рассказы позаимствованы из «Дневника осады общества для воссоединения жителей и бывших офицеров» (Journal du siège par une réunion d’habitants et d’anciens officiers. – Fishcbacher, 1874).

10

Обязательно посмотрите блестящую монографию Рудольфа Рейса «Колдовство в Эльзасе в XVI и XVII　вв.» (Rodolf Reuss. La Sorcellerie en Alsace au XVI et au XVII siècles. – Paris, Fischbacher).

11

За уточнениями и деталями произошедшего обратитесь к истории Марсельезы в монографии Руа де Сант-Круа «Военная песнь рейнской армии» (Le Roy de Sainte-Croix. La Chant de guerre pour l’armèe du Rhin. – Strasbourg, Hagemann, 1880).

12

Обязательно прочитайте морально-этический труд м. де Помероля «Ламартин» (m. de Pomairol. Lamartin).

13

Nobli porto del mondo e di fortuna

Di sacri e dolci studi alta quiete,

Silenzi amici, e vaghe chistre, e liete!

Laddove e l’ora, e l’ombra occulta, e bruna.

14

Факты, о которых я сообщу вам, почерпнуты из замечательной книги Альбера Дюбуа «Гранд-Шартрез» (Albert Duboys. La Grande-Chartreuse.　– Grenoble, 1845), основанной на лучших источниках. Это историческое описание монастыря.

15

Монталембер «Монахи Запада» (Montalambert. Les Moines d’Occident).

16

Дюбуа «Гранд-Шартрез» (Duboys. La Grande-Chartreuse).

17

Жюль Буассе (Jules Boissй). Около двадцати лет тому назад он издавал журнал в Латинском квартале, а потом сам стал картезианцем.

18

Ils sont nés sans désirs, pour parler sans paroles.

Leurs formes sont des mots, leurs corps sont des symboles

Inutile et muet, le moine doit montrer

Que l’espoir а lui seul peut faire vivre un homme;

Li accepte, vivant, de devenir fantôme

Et de vaincre la tombe avant que d’y rentrer.

19

Le Couёsnon, dans la folie,

A mis le Mont en Normandie.

Si bonne n’était Normandie

Saint Michel ne s’y serait mis.

20

Монастырь построен в 1228　г., с 1877 по 1888　г. в нем велись реставрационные работы, которыми руководил г-н Коррое (Corroyer). Работы проведены с большим вкусом.

21

Beau mariner, qui marines,

Vive l’amour!

Apprens-moi а chanter,

Vive le mariner!

Entrez dans mon navire,

Vive l’amour!

Je vous l’apprendrai.

Vive le mariner!

22

Quand la belle fut dans le navire,

Vive l’amour!

Elle se prit а pleurer,

Vive le marinier!

Et qu’avez-vous, la belle,

Vive l’amour!

Qu’avez-vous а pleurer,

Vive le marinier!

23

Перевод Адольфа Пикте (Adolphe Pictet), Женева, 1854. Аутентичность текста оспаривается. Считается, что эти высказывания были сочинены теологами в XVI　века. Это мнение напоминает нам суждение о том, что в книге Гермеса нет ничего египетского, а Каббала была изобретена раввином в ХIII　веке. Совершенно естественно, что традиция бардов за века претерпела определенное воздействие христианства. Но базовые идеи, составляющие основу и смысл учения друидов, такие, как идея о путешествии душ или идея о трех мирах не имеют ничего общего с христианской теологией средневековья. Происхождение этих идей может относиться только ко временам друидов и великой эзотерической традиции древности.

24

La chandelle de Dieu est allumée,

Au saint nom de Dieu soit alizée,

Au profit du maоtre et de l’équipage.

Bon temps, bon vent pour conduire la barque,

Si Dieu plaоt! Si Dieu plaоt!

Борепер «Исследование народных песен в Нормандии» (Beaurepaire. Étude sur la Chanson Populaire en Normandie. – 1856).

25

«Анналы Горы Сан-Мишель» (Les Annales du Mont-Saint-Michel) опубликованы Преподобными Отцами в 1876　году.

26