Помоги проекту - поделись книгой:
Казалось, старик Жакоб ищет подходящее слово. Малез ему его подсказал:
— Ничтожную сумму.
— Посфольте, — живо возразил тот.
— Не надо, давайте дальше, если угодно.
С видимым сожалением старьевщик смирился. И все же намеком возразил:
— Што пы фы оп этом ни тумали, парышня Лекопт, сама понимая, как мало штоят предлагаемые ею феши, приняла мое претлошение пес фосрашений. Она только спрошила: «Кохта фы фсе заперете? Я хотела пы попыстрее от фсехо этово оттелаться». Я ей отфетил, што приду сапрать грус со сфоей рушной телешкой на тругой тень утром.
— Следовательно, во вторник третьего?
— Именно.
«Любопытно», — подумал Малез. Пока что в рассказе старика ничто не оправдывало его виляний и лжи, ничто не позволяло догадаться, почему ему так не хотелось признаться, откуда манекен. И еще одна заслуживающая внимания подробность: желание барышни Лекопт совпадало с желанием еврея — поскорее избавиться от проданных вещей.
— Итак, на тругой тень я фернулся к Лекоптам и, как и накануне, меня фпустила старая Ирма. «Парышни нет тома, — шказала она мне. — Но фы мошете потняться и сапрать фсе сфое. Ошипиться фы не мошете: фсе, што фы должны запрать, слошено в кучу на чердаке справа от твери. Ключ ф шамке». Фы фитите, старому Шакопу доферяют! Естестфенно, мне пришлось потняться и спуститься много раш. Я спешил, стараясь закончить до обета, и потому фсе запихал ф мешки…
Малез, начиная понимать, улыбнулся. «Старая лиса!» — подумал он не без восхищения.
Еврей, однако, без тени смущения продолжал:
— Какофо ше пыло мое утивление, когта, фынимая тома феши из мешков, я опнарушил ф отном иш них фоскофое лицо, которое не жаметил накануне, а ф тругом — терефянный манекен, которого я тоше не фидал раньше… Я поштавил рятом опа претмета и опнарушил, што голова прекрасно фстает на фыступающую из торса ось.
Воспоследовавшая пауза была слишком коротка, чтобы можно было вставить реплику:
— Што пы фы стелали на моем месте, комиссар? Парышня Лекопт, а потом и старая Ирма мне ясно скашали: «Фсе, что вы должны запрать, сложено спрафа от твери». К тому же фо фремя пеглого осмотра накануне я мох и не заметить фосковую голофу и манекен. К тому ше парышня Лекопт не захотела соштафлять описи, и я мог фполне законно сшитать, што эти дфе фещи принатлешат мне… Заметьте, я и сейчас так шитаю… И фсе же, штопы успокоить сфою софесть, я решил при перфой ше фосмошности справиться у парышни Ирэн оп этом теле… Но фы ше знаете погофорку: «Челофек претполагает, Пог располагает»? Тфа слетуюших тня я пыл совершенно поглошен телами лафки, а ф пятницу шестого г-н Теван, прохотя мимо, заметил манекен и проявил к нему польшой интерес… И снофа я фас спрашиваю, комиссар, как пы фы поступили на моем месте? Я его уступил по ошень ниской цене, оговориф сепе прафо его выкупить, если парышня Ирэн потрепует его назат.
— Извините! — сказал Малез. — Вы высказали эту оговорку, заключая сделку с господином Деваном?
Старик Жакоб принял огорченный вид:
— Фы слишком многого от меня хотите! У меня уше не та память, что пыла десять лет назат. К тому же я часто грешу рассеянностью… Может так пыть, што оп этом потумал, может пыть такше, што я…
— Что-то мне подсказывает, что вы об этом не подумали!
Малез поднялся и открыл дверь, с радостью вдыхая всей грудью свежий после дождя воздух. В конце концов, было совершенно неважно, заметил ли старьевщик манекен в момент, когда собрался его унести, или когда распаковывал свои покупки, было неважно и то, собирался ли он его вернуть. В одном можно было быть совершенно уверенным: он его не украл, иначе говоря, не забрал из другого угла чердака. В этом случае даже самые страшные угрозы не заставили бы его сознаться.
— Комиссар, я натеюсь, фы ферите ф мою ишкренность?
Малез был суров:
— С оговоркой относительно описи, да.
Он захватил небрежно завернутый манекен, который, входя, поставил у двери, и перекинул через плечо. Он иной раз не отказывал себе в удовольствии вызывать изумление простаков:
— До свидания, господин Эберстейн. Пусть же фортуна вам улыбнется!
— То сфитания, комиссар. Неушели я ничего не могу тля фас стелать?
— Нет, ничего.
Малез уже миновал кузню, когда передумал:
— Или все-таки да! Скажите, как короче всего пройти на Церкофную плошат?
7. Проклятый дом
Четыре этажа большого здания с шестью окнами по фасаду на углу Церковной площади, находившегося в собственности Лекоптов много поколений, господствовали над всеми остальными окрестными домами. Некогда наполненный детскими голосами и смехом, звучащими тише и серьезнее по мере того, как дети подрастали, кипящий весь день жизнью от погреба до чердака, словно улей, дом теперь выглядел погруженным в сон, который ничто не могло бы нарушить. С первого взгляда в нем угадывалось богатство, приглушенное коврами и обоями, заключенное в витринах, где на золоте и эмалях ярко вспыхивала
Странное проклятие с каждым днем все тяжелее нависало над домом на Церковной площади, не щадя никого из его обитателей.
Вот почему звонок комиссара Малеза произвел на всех впечатление разбившего окно камня.
Словно бы вырвался из сна господин Лекопт, покидающий лишь ради кровати кресло, которое каждое утро подкатывали к окну его комнаты. Помимо воли за время своего мученичества он научился различать звонки колокольчика: поставщиков, постепенно утративших свою первоначальную настойчивость, словно атмосфера дома, вырывающаяся за его порог, действовала наподобие вредоносных газов; нетерпеливый звонок почтальона, когда он шесть раз в году приносил заказное письмо; дружественный — доктора Фюрцеля; сдержанный, но с намеком звонок господина кюре, который вскоре получит возможность принести Лекопту бесполезное утешение; звонок… Старик хотел было приподняться, открыть окно и высунуться, но от водянки его бедные ноги наполнились свинцом, став навсегда неподвижными.
Пышная зелень запущенного сада отбрасывала мятущиеся тени на длинную веранду, где Ирэн и ее двоюродная сестра Лаура обменялись удивленными взглядами над пустым столом, отложив работу, которой были заняты их умелые руки. И они тоже знали, что обычные посетители всегда появлялись и стучали в одно и то же время, и не ожидали никого и ничего.
Старая Ирма внезапно перестала раздувать свою плиту в огромной кухне в подвале, где давно уже больше не ловила похитителей варенья, на которых могла бы поворчать, и замерла с одной рукой на бедре, внимательно прислушиваясь.
У всех в мыслях возник один и тот же вопрос: «Кто звонил?»
И вот, еще более настойчиво и еще дольше, снова зазвонил колокольчик.
Подумать только, ошибки больше быть не могло. Кто-то стоял снаружи и нетерпеливо ждал. Надо было идти открывать…
Отложив кочергу, старая Ирма наконец не без сожаления решилась и сменила свой обычный фартук на белый передник, чего давно уже не делала.
Когда случайно в дом заезжал г-н Арман, он объявлял о своем прибытии способом, который невозможно было спутать. И даже г-н Эмиль всегда нажимал на кнопку звонка два раза подряд и самым кончиком пальца… в то время, когда он еще приезжал.
Так рассуждала старая Ирма, с большим трудом поднимаясь из подвала и ковыляя по бесконечному вестибюлю. Значит, коробейник, нищий? Нет, люди этой породы не успевали вступить в деревню, как добрый десяток доброжелателей их предупреждал: «Бесполезно звонить в дверь большою углового дома на Церковной площади. Они ничего не покупают, ничего не дают…» И, вероятно, каждый из этих десяти добавлял свой комментарий, способный остановить самого дерзкого…
И вот старая Ирма, все еще нерешительно, подошла, задыхаясь, к двери. Ее трясущаяся рука коснулась дверной ручки. А ведь она не спешила. Не поддалась ли она внезапному волнению?
Да, это волнение. Бессмысленная надежда, против которой до сих пор она восставала, вновь овладела ею. Ей явилось лицо. Узкое, бледное, увенчанное спутавшимися волосами, искаженное жутким страхом. Лицо взрослого-ребенка с подавленным взглядом, с нежными губами, залитое потом. Неумолимое лицо, лишающее ее сна, лицо, которое она гонит и призывает. Лицо, которое заменяет ей алтарь, когда она часами молится в могильном холоде церкви без паствы.
Старая Ирма начала поворачивать дверную ручку, но остановилась.
А что, если это… Ну конечно, а если это Леопольд хотел бы войти в дом? Леопольд, ее возлюбленный сын, наконец-то примчался к ней? Освобожденный или — кто знает? — убежавший Леопольд?
Ах! Скорее узнать, скорее узнать!
«Здравствуйте, Ирма!»
Старуха в испуге отступила.
С большим, скверно перевязанным свертком под мышкой, оскалив в беззвучном смехе все зубы, перед ней стоял крупный, плотный мужчина.
Он вошел, сам закрыв за собою дверь. Его маленькие живые глазки высматривали, минуя Ирму, мрачные тайны дома. Он машинально вытер ноги о половичок:
— Ведь вас зовут Ирма?
А когда служанка, покоренная, склонила голову:
— Предупредите своего хозяина, что комиссар полиции Эме Малез хотел бы с ним побеседовать.
Пауза. Затем из мрака прозвучал музыкальный голос:
— Прошу прощения, сударь. Мой отец болен и больше никого не принимает. Но, может быть, я сама?..
8. Жильбер первый и Жильбер второй
Малез галантно поклонился, что было совершенно необычно для человека, скупого на проявления вежливости. Но, может быть, он обнаружил такую почтительность к своей собеседнице лишь для того, чтобы лучше скрыть недобрую улыбку, игравшую на его губах?
— Вы — мадемуазель Ирэн, конечно?
Дрожанием ресниц девушка подтвердила догадку, мгновенно загасив огонек недоумения в светло-серых глазах:
— Если вам будет угодно пройти за мной?..
Малез снова склонил голову. Может быть, он ошибся? Ему показалось, что Ирэн исподтишка бросила беспокойный взгляд на его сверток.
Следуя на ней, он прошел на веранду. Ему мешал манекен. Он избавился от него, поставив у стены.
По другую сторону стола сидела еще одна девушка. Крупная, высокая, одетая, как и Ирэн, в черное, но не такая бесцветная. Гладко зачесанные волосы открывают чистый смуглый лоб, опуская карие глаза, она тщетно пытается скрыть вспыхивающее в них пламя.
— Моя кузина Лаура Шарон, — неловко представила ее Ирэн.
Она подала стул, но Малез продолжал стоять. «Скрытое пламя», — подумал он, удостаивая Лауру последним взглядом. Затем он стал вызывающе разглядывать другую. Не хороша, нет. Во всяком случае, на первый взгляд. Расплывчатые черты, слишком длинный нос, тусклые светлые волосы. «Лицо, словно стертое ластиком», — опять подумал Малез.
— Не хотите ли присесть?
Голос
Не обращая внимания на пододвинутый к нему стул, Малез подтянул к себе другой и уселся на нем со свирепой решимостью. Он предчувствовал, что борьба, которая ему предстоит против атмосферы старого дома, будет трудной и, может быть, завершится не к его чести.
Обе девушки следили за каждым его движением. Кажется, им трудно осознать его присутствие, в реальности которого они все еще сомневались.
«Все во мне должно их раздражать! — с досадой подумал Малез. — И мое круглое лицо здорового человека, и мои грязные башмаки, и мой затрепанный воротничок… И этот отвратительный сверток, который их изящные ручки вместо моих грубых лап превратили бы в произведение искусства!»
И еще он переспросил себя:
«Неужели они останутся стоять?»
И в то же мгновение Ирэн присела на краешек стула, сплетая и расплетая на коленях пальцы и краснея:
— Что от нас… Что вам нужно от моего отца? — с мучительным смущением спросила она.
— Я хотел бы задать ему несколько вопросов.
— О?..
На этот раз заговорила Лаура Шарон, и одного простого слова, затрепетавшего, как вонзившаяся в цель стрела, было достаточно, чтобы обнаружить в ней противника.
— Ну… о его жизни, о… о его домашних…
Малез путался и сам это сознавал. Не охватят ли и его замешательство, смущение Ирэн, не будет ли и он парализован, сможет ли ясно высказать то, что хочет? Стоит посмотреть…
— Мне бы также хотелось ему показать… кое-что! Один предмет…
Что бы только ни дал Малез за возможность вынуть из кармана трубку, плотно прижать табак твердым ногтем, раскурить, сделать две-три затяжки, что сразу вернуло бы ему уверенность в себя, которой сейчас так недостает?
— Этот предмет, — неожиданно закончил он, — находится здесь… в этом свертке…
И он с такой силой, так резко хлопнул по свертку, что едва его не опрокинул; ему пришлось стремительно протянуть руку, чтобы его удержать.
Он исподтишка поглядывал на девушек, из которых одна сидела, а другая оставалась стоять, одинаково молчаливых и неподвижных. Он испытывал ощущение, что имеет дело с судьями. Эта мысль приводила его в бешенство.
— Мы слушаем вас, — выговорила наконец Лаура.
Малез бросил в ее сторону раздраженный взгляд. «Мы слушаем вас»! Неужели эта девушка, которой, наверное, нет еще и двадцати пяти лет, навяжет ему свою волю? Он снисходительно разглядывал ее, ища уязвимое место в ее броне. Кокетлива? Нет, в ее тусклом платье нет ничего, что привлекало бы взгляд, кроме, пожалуй, бегущих от бедер вниз тяжелых складок и маленького круглого воротничка монастырской воспитанницы, застегнутого золотой брошью. «Разве Лаура Шарон не сознает своей красоты или же ею пренебрегает?»
Малез принял неожиданное решение.
Поднявшись, он заявил:
— Сейчас я разверну этот сверток.
И его неловкость, на этот раз притворная, дала ему дополнительные козыри.
Он не торопился. Его ногти цеплялись за тесемки, грубые пальцы рвали бумагу. Работая, он наблюдал за реакцией Лауры и Ирэн, замечал, как они обмениваются взглядами, в которых мелькало опасение, это точно!
Точно ли? Вдруг статуя ожила, Лаура чуточку нагнулась, взяла из корзинки с шитьем ножницы и протянула Малезу.
— Ножницы… — проговорила она. — Так будет быстрее…
Быстрее… В одно мгновение серая бумага прорвана, тесемки перерезаны.
Избавленный от сшитого г-ном Деваном костюма, манекен предстал в своей жалкой наготе. Его изувеченное лицо было искажено ужасной улыбкой, улыбкой, не знающей страдания, чудесной полуулыбкой, которой незнакомо…
И Малез, хлопотавший вокруг, стал похож на иллюзиониста:
— Разве не скажешь, что это лицо — верная копия живого человеческого лица? Посмотрите на глаза… Даже при их нынешнем состоянии трудно усомниться в том, что мастер пытался передать их индивидуальное, сиюминутное выражение… Посмотрите на эти светлые усики, на нос с горбинкой, на курчавые волосы… Они заставляют думать не о типе, а об отдельной личности, конкретном человеке…
Почти незаметная пауза:
— Меня заверили, что этот манекен принадлежал вам.
Поделиться книгой: