Убитый манекен

— Ничего сенсационного.

— Ну а я… — заговорил тот.

Он недоверчиво огляделся вокруг, остановив взгляд на своем покорном пленнике:

— …теперь знаю, откуда эта особа!

— А! Кто вам сказал?

— Никто. Но две кумушки только что задержались поболтать у этого приоткрытого окна, и мне стоило лишь прислушаться к тому, что они говорили. Сегодня ночью манекен был украден у…

— …г-на Девана, торговца-портного, — закончил за него Малез.

4. «Лучше спросите у Барб!»

— Берите стул, комиссар! — с жаром произнес апоплексичный г-н Деван. — Вас посылает само Провидение… Вы верите в Провидение? Я да… Только вчера я говорил Барб: «Ни один узел не завязывается и не развязывается без воли Провидения…» Вы, конечно, выпьете рюмочку портвейна?.. Да, да, одну капельку!.. Как все случилось?.. Хотите верьте, хотите нет…

— Я вам поверю! — вздохнул Малез.

— Ну что же, тем лучше!.. Что касается меня, то я никогда не терпел лжи или преувеличений… Но вернемся к нашим делам. Как всеща, Барб и я поднялись в спальню вскоре после ужина… Это принцип, который я никогда не нарушаю: рано ложиться и рано вставать… лучше спросите у Барб!

Комиссар вынул из кармана трубку, набил ее. У него хватит времени ее докурить, прежде чем г-н Деван доберется до конца своего рассказа. Но не следует останавливать этого болтуна, нет… Опыт научил Малеза, что быть слушателем такого типа людей утомительно, но полезно. Из-за своего многословия они обычно не упускают ни одной подробности.

— Здешние вечера — да и ночи — поразительно тихие. Ни дорожного движения, ни кино, ни радио… Вам это понравилось бы? Мне да… Это, впрочем, одна из причин, побудивших меня пожертвовать интересами ради спокойствия и отказаться от устройства в городе… У нас мало потребностей, я ненавижу любую суету… Как только Барб пожелает мне спокойной ночи, я укладываюсь на бок — согласен, скверная привычка! — и мгновенно засыпаю. Нужно ли это говорить, но я не предвидел того, что нас ожидало. Я не склонен к мечтательности, будь то наяву или во сне… Поэтому, когда громкий шум разбитого стекла внезапно разбудил меня, я мог поручиться, что чувства меня не обманывают. К тому же Барб открыла глаза одновременно со мной… «Ты слышал?» — «Конечно».— «Это внизу!» — «Да, в лавке!» Я уже поднялся. «Спущусь посмотрю!» Но вы же знаете женщин, комиссар! Барб громко запротестовала. Понятно, она боялась за меня. «А если это взломщик?» — без конца повторяла она. В глубине души и я почти был в этом убежден, но еще ребенком я не боялся ни Бога, ни черта… Проклятие, что это такое?

— Ничего, — сказала г-жа Деван. — Упал гроссбух.

— Ты меня напугала! Так где я остановился?

— Вы собирались выйти из комнаты, — терпеливо напомнил Малез.

— Ах, да. В спешке я натянул штаны, схватил карманный электрический фонарик и мой браунинг из ящика ночного столика, открыл дверь спальни… Не удивляйтесь, что у меня есть браунинг! В деревне приходится быть настороже из-за бродяг, и осторожность не синоним робости. Думаю, напротив, истинная храбрость — результат здравого размышления, дело разума. А вы нет? Оказавшись в магазине, я сразу же увидел размеры разрушений… Через разбитую ветрину врывался ветер, на полках страшный беспорядок…

— Один вопрос! — вмешался Малез. — У вас нет опускающихся металлических ставен?

— Да… нет! Со среды они не действуют, и я еще не добился, чтобы их починили… Вы же знаете песенку: вам не жалеют обещаний, заверяют, что явятся сегодня, ну, самое позднее завтра, проходит неделя… короче говоря, мои ставни опускаются лишь до половины, и мой вор этим воспользовался.

— Удивительный вор! — заметил Малез. — Если верить слухам, он удовольствовался тем, что унес один из манекенов?

Г-н Деван поднял свой стакан:

— За ваше здоровье, комиссар!.. Да, совершенно верно, и это меня тем сильнее поразило, что я, признаюсь, забыл вынуть ключ из кассы! Мои полки были завалены — все еще завалены отрезами ткани высшего качества, из лучшей шерсти: шевиотами, импортным английским материалом… Вот еще один мой принцип — торговать только добротным материалом, я сказал бы, наилучшим… К тому же повсюду на плечиках висят новые костюмы, которые могли бы ввести бродягу в искушение… Я даже начал сомневаться в своем рассудке, можете мне поверить, когда зажег свет и убедился, что все цело!

Малез показал на небрежно завернутый пакет, лежавший на соседнем кресле:

— Может быть, этот манекен очень ценен? Его лицо сделано из воска, и даже сейчас видно, что работа превосходная.

Г-н Деван пожал плечами:

— Смешно об этом говорить! Я раскопал его у старика Жакоба, держащего лавку на Церковной улице. Его голова торчала, как утопающая, среди груды старой мебели, пригодной только для растопки. Он даже не был мне особенно нужен, но раз уж старик Жакоб в виде исключения оказался сговорчивым, такой случай нельзя было упустить.

— И давно вы сделали это приобретение?

— Да нет. Совсем недавно. Едва ли десять дней назад. Спросите лучше у Барб… И я его установил в витрине, когда перекладывал там товары, то есть позавчера…

— А сказал вам старик Жакоб, почему он отделывается от него по такой дешевке? Попытайтесь припомнить: не показалось ли вам, что этот человек желал избавиться от интересующего нас предмета?

Г-н Деван хлопнул себя по лбу:

— Теперь, когда вы заставили меня об этом подумать, ну конечно! Он не просто предложил мне его всего лишь за корку хлеба, как я вам уже сказал, но и хотел, чтобы я сразу же его унес.

— Естественно, спустившись этой ночью в лавку, вы не видели, как кто-нибудь убегал?

— Естественно, никого. Когда я вошел, там все было тихо-спокойно. Если бы не разбитая витрина и не исчезнувший манекен, я мог бы подумать, что…

— Можете ли вы уточнить время кражи?

— Точно не скажу, нет. Но примерно было около одиннадцати часов с четвертью, одиннадцати часов двадцати минут… Помню, посмотрел на часы, поднимаясь в спальню, чтобы успокоить Барб. В этот момент пробило половину.

«Значит, — подумал Малез, — как раз в тот момент я раздевался у себя в трактире, повторяя себе, что жители этой деревни вскоре столкнутся с замечательным преступлением… если оно уже не совершено!»

— Еще капельку портвейна, комиссар?

Малез не ответил. Он ушел в свои мысли…

Он думал о необычайной загадке, предложенной ему обстоятельствами. Он думал о разбитой витрине, об украденном манекене… Зачем понадобилось его красть, если не было намерения его присвоить и извлечь из него выгоду, если намерением было бросить его, истерзанного и зарезанного, на железнодорожном пути?

— Г-н Деван, последний вопрос! Знаете ли вы поразительно худого человека со спутанными рыжими волосами, с остановившимся взглядом, хромающего на левую ногу, одетого в…

— Еще бы! — воскликнул г-н Деван. — Это Жером…

— Жером?

— Деревенский дурачок… несчастный малый, попрошайничающий и приворовывающий, ночующий то в амбаре или в каморке под лестницей, то под открытым небом… Случается, что он неделями пропадает, и нужно быть очень проницательным, чтобы угадать, вде же он укрылся… Его часто видят по ночам бредущим, будто нераскаянная душа… Лучше спросите у Барб!

Малез подавленно опустил голову.

Жером… Дурачок…

Значит, несмотря на прекрасные предзнаменования, приключение обрывалось… Значит, все уже получало свое объяснение!

5. У старьевщика

Да, все получало свое объяснение… Одно лишь слово развеяло тайну…

Дурачок!

Не его ли встретил Эме Малез накануне, за двадцать минут до совершения кражи, когда тот направлялся на улицу, где жил торговец-портной? Не его ли отпечатки следов он зафиксировал на железнодорожной насыпи? Тот обувался в подбитые гвоздями башмаки, и отпечаток именно таких башмаков сохранился на сыром песке?

Девяносто девять процентов из ста, что замеченный Малезом из окна постоялого двора «шагающий крест святого Андрея» был силуэтом Жерома, несущего на плече украденный манекен.

Но почему совершена эта кража, зачем понадобилось это глумление?

И снова все объяснялось одним словом: дурачок!

Чего только нельзя ожидать от умалишенного с его непредсказуемыми реакциями? Убить манекен! Не следовало ли в этом деянии видеть поступок именно безумца? Это было, несомненно, самое бесспорное решение: подчиняясь побуждению, известному только ему — и непонятному, неразумному в глазах простых смертных, — Жером, дурачок, камнем или булыжником разбил витрину, схватил манекен, предмет его неприязни, изрезал его ножом и отнес на железнодорожный путь. Может быть, в его восковом лице он узнал кого-то из своих врагов, порождаемых его больным воображением?

Так размышлял Эме Малез, машинально направляясь в сторону вокзала. От придуманного им романа, от всей этой мрачной и великолепной истории «самого значительного преступления в мире» не оставалось решительно ничего… Все рухнуло, все свелось к пошлейшему событию, где нелепость разъяснялась нелепостью! У расстроенного и разочарованного комиссара не оставалось другого выхода, как под издевательскими взглядами начальника станции сесть в поезд, отправляющийся со всеми остановками в семнадцать десять.

Снова он тщательно просеял в уме все сказанное г-ном Деваном, стремясь обнаружить хотя бы малейший предлог для продления следствия.

И он его нашел.

Почему этот старик Жакоб, истинный потомок Шейлока, избавился от манекена задешево? Почему он так настаивал на том, чтобы торговец-портной забрал манекен с собой? В этом поведении не было ни малейшей связи с бессмысленным деянием Жерома, но само по себе оно было достаточно неестественно, чтобы пробудить подозрение.

Малез решил допросить старика Жакоба. Если этот ход окажется бесполезным, у него еще будет время подумать об отъезде.

Так размышляя, комиссар вышел на Церковную улицу. Он принялся искать упомянутую лавку и обнаружил ее зажатой между кузней и забегаловкой. Ее дверь была приоткрыта, словно под натиском старья, наваленного внутри и вываливающегося на тротуар. Ж-к-б Эб-рс-йн, ант-к-р, только эти буквы вывески пощадило время.

— Эй, кто-нибудь! — выкрикнул Малез, запутавшись ногой в древнем трансатлантическом корабле, коварно поставленном поперек прохода.

Беспорядочная груда вышедшей из употребления мебели поднималась до низкого потолка, и было бы невозможно пройти в глубь лавки, не вызвав опасных для жизни обвалов. Со всех сторон были навалены хромающие столы, стулья с оторванными сидениями или спинками, кресла с торчащими пружинами, сломанные и разрозненные игрушки. Манекен — и эта мысль сразу же приходила на ум — должен был быть самым ярким украшением лавки, и от этого еще более подозрительным выглядело желание владельца поскорее от него отделаться.

— Входите, входите! Не бойтесь! Еще ништо никогхта ни на кохо не патало! Што моху вам протать?

Из-за высокой резной спинки кресла вынырнул старик в черной побуревшей ермолке. Его маленькое увядшее личико напоминало высохшее яблоко, и он беспрерывно потирал свои длинные, скрюченные артритом, одеревяневшие пальцы.

— Што вам уготно? Штол Лутовика XVI? Комот эпохи Вожроштения? Если нушно, я привету вешшь в поряток.

— Мне нужен манекен, — сказал Малез.

С руками в карманах, с потухшей трубкой в зубах, со сдвинутой на затылок шляпой, большой и напористый, он уточнил:

— Портновский манекен!

Старик Жакоб не обнаружил ни малейшего волнения. Он лишь провел рукой по подбородку, а его мохнатые брови нахмурились от напряжения мысли.

— У меня ешть то, што вам нушно! — внезапно воскликнул он, подняв скрюченный указательный палец. — Уникальная вешшь с лицом ис вошка, в натуральную велишину… Минутку потерпите… Я фам доверяю макасин… Только спегаю за претметом…

Малез не верил своим ушам.

«Каков нахал! — с возмущением подумал он. — Этот бесстыжий сын Сима хочет ни больше ни меньше, как выкупить манекен у Девана и по высокой цене перепродать мне! Но в скобках замечу, что если у него действительно такой замысел, значит, он решительно ничего не знает о ночных событиях…»

Старик Жакоб уже выбегал из лавки с резвостью двадцатилетнего юноши, когда голос комиссара приковал его к месту:

— Остановитесь, господин Эберстейн! Бесполезно бежать к Девану… Проданный ему вами манекен был сегодня ночью украден и найден утром изуродованным и изрезанным на железнодорожном полотне! К тому же желательно, чтобы вы, больше не откладывая, узнали, в каком качестве я у вас нахожусь… Вот мое официальное удостоверение комиссара полиции.

Эта масса потрясающих признаний восторжествовала над невозмутимостью старика. Перестав потирать задрожавшие руки, он окинул собеседника плаксивым взглядом.

— Я жанимаюш шестной торховлей! — заговорил он трепещущим голосом. — Вы не мошете пришинять мне неприятношти иж-жа этофо!

— У меня и нет такого намерения! — спокойно возразил Малез. — Я только хочу знать, как и где вы раздобыли этот манекен…

Старый Жакоб покачал головой.

— Фы меня профели! — с упреком произнес он. — Я фаш принял за шестнохо клиента и пыл хотоф, чтопы тоштафить вам удовольштвие…

— …одурачить другого, не так ли, господин Эберстейн?

Отодвинув старьевщика, Малез встал между ним и дверью:

— Предполагаю, что в моей скромной особе вы узрели посланца самого Провидения, если, конечно, как ваш почтенный клиент г-н Деван, вы верите в Провидение? Вы с трудом переносили — по причине, которой я еще не знаю, но которую вы мне раскроете — вид и особенно присутствие манекена в этих местах… Вам удалось от него избавиться, уступив торговцу-портному… Тот живет в двух шагах… Я же чужой в деревне… Не говоря уж о деньгах, которые вы положили бы в карман, если бы ваш маленький фокус удался, разве вам не было бы лучше, г-н Эберстейн, если бы компрометирующий вас манекен оказался где-нибудь подальше от этих мест, чтобы о нем больше никогда не было слышно? Увы! Провидение со мной, не с вами…

Он наклонился к старику и схватил за отворот его затертого редингота:

— Давайте-же, я вас слушаю! Как и где вы раздобыли этот манекен?

Старик обхватил голову обеими руками, как если бы хотел укрепить ее, опасно качающуюся, на своих плечах:

— Клянушь фам…

Малезу тут удалось совершить двойной подвиг: не только раздобыть стул, не вызвав одновременно обвала, но и усесться на него, несмотря на отсутствие сидения. Может быть, и не слишком удобно, но все же у него появилось чувство господства над положением.

— Выслушайте же меня, господин Эберстейн! — произнес он размеренным голосом. — Я не очень спешу, но ненавижу слишком долго упрашивать людей даже вашего возраста. Даю вам пять минут для ответа на мой вопрос. По истечении этого срока мы отправимся с вами в участок. Может быть, там атмосфера вам покажется более подходящей для откровенности.

Старик Жакоб доблестно продержался четыре с половиной минуты, в течение которых метался по своей берлоге, как крыса, которая видит поднимающуюся вокруг нее воду. Затем он подошел к двери, закрыл ее и, в свою очередь опустившись на качающийся стул, подавленно пробормотал:

— Я фам вше шкашу…

6. Кончик нити

Закрытая дверь не пропускала дневной свет, который пробивался лишь через единственное, серое от осевшей пыли, окно, а потому старик Жакоб начал свою исповедь почти в полном мраке. Он говорил низким, приглушенным голосом, не переставая двигать длинными, худыми руками, в то время как комиссар в душе сожалел, что не может раздвоиться и насладиться в качестве зрителя зрелищем их странных переговоров среди неподвижных и призрачных очертаний наваленной старой мебели.

— Фее нашалось тве нетели нашат… Рофно шетырнатцать тней… Ф понетельник, понетельник фторого… Я тышал сфешим востухом на пороге тома, кохта потошла ошаровательная парышня и попросила в тот же тень фешером захлянуть к ней; она хотела пы протать штарые фещи с шертака.

— Уточните, господин Эберстейн, эту очаровательную барышню звали?..

— Лекопт, Ирэн Лекопт.

— Так вы с ней знакомы?

— Фител раньше. Она шивет в самом польшом томе терефни, на Серкофной площати. Кохта около шести я пошел туда, мне открыла Ирма, штарая слушанка, которую сдесь жовут «догом». Вот уш пятьтесят лет, как она служит в той шемье, и фитела роштение фсех тетей. «Парышня Ирэн фас ищет», — скашала она мне. Тейстфительно, парышня Ирэн шерес секунту фышла ис капинета, потошла ко мне и пригласила потняться фслет са ней по лестнисе…

— Короче, господин Эберстейн! Итак, вы поднялись на чердак?

Резкий и глубокий голос комиссара поднялся, как порыв ветра, нарушая ничтожные гармонии минуты.

— Та, польшой, ошень польшой шертак, иштинная сокрофищница замешательных фещей. «Фот феши на проташу», — скасала мне парышня Ирэн, профетя фпрафо от тфери. «Хошпотин Эперштейн, наснаште фашу цену». Што фам скасать, комиссар? Это пыло штарье, рашросненные харнитуры, колшеногий штул, эташерка, тва сатовых шломанных крешла, куча грошевых пестелушек. Я жанялся примерной ошенкой и, нешмотря на шифейшее шелание не ушемлять интересоф парышни Лекопт, смох претлошить ей лишь… лишь…