Поиск-85: Приключения. Фантастика

— Да вы что!? — вскочив со стула и работая под дурачка, плаксиво запричитал Сытин. — Дело хотите пришить?! Никого я не убивал. Наговорил на меня кто-то! Я буду жаловаться! Это произвол!

Струнин нажал кнопку звонка.

— Введите Шарикова, — приказал он вошедшему сержанту.

Когда Сытин увидел спокойного и в эту минуту даже немного торжественного Шарикова, он понял, что возмущаться и твердить: «Я этого человека впервые вижу» — бесполезно. И единственное, что может продлить его дни и, возможно, позволит продержаться до немцев, — это говорить, говорить и говорить…

Допросы Сытина вел Радомский.

— А почему этот человек обратился именно к вам?

— У него очень меткий глаз, гражданин следователь. Он прямо подошел ко мне среди бела дня на улице и сказал: «Я вижу, вы сильно опасаетесь представителей этой власти». — «С чего это вы взяли?!» — возмутился я. «А это очень заметно, — ответил он. — Когда вы проходите даже мимо уличного регулировщика, то низко опускаете голову. Видимо, боитесь, что у них могут оказаться ваши фотографии?» — «Ну и дальше что?» — сказал я, а сам уже финку в кармане ухватил. «Да ничего. Мог бы сдать вас в руки НКВД, если бы не одно маленькое обстоятельство… Вы мне нужны». Потом мы зашли в «Прибой», выпили немного, закусили. И обо всем договорились. Он дал мне крупный аванс, а я ему — расписку. Все просто.

— Приметы сходятся, — выслушав Радомского, уверенно сказал Струнин. — Это Густав Беккер. Из фирмы «Борзиг». Мы тогда его почти засветили, но он это вовремя сообразил, и фирма быстренько отозвала своего «представителя». Значит, Беккер нас все же обвел. Слишком доверяли ему поначалу.

— Обидно, — вздохнул Алексей. — Из-под носа улизнул!

— А ты что, думал, враг нас глупее? — возразил Струнин. — И у них в активе кое-что есть. Иначе Гитлер бы давно свою разведку разогнал.

— Слабое утешение, товарищ капитан.

— А сейчас нам, Алеша, не утешение искать надо, а «завхоза», связь с которым Беккер дал Сытину.

— Я разве спорю?! Были бы в отделе все ребята, мы быстро бы с этим «завхозом» и его «хозяйством» разделались, — сказал Радомский и взглянул на два пустующих стола, вплотную придвинутых к стене. До войны их в этом кабинете сидело трое. Он, Володя Дубровин и Коля Козаков. Коля уже убит под Вязьмой, а от Володи давно нет никаких вестей…

Струнин тоже подумал о том, что сотрудников осталось совсем мало, а забот выше головы, и помрачнел.

— Ребята наши на фронте, Алеша, — сказал он. — А раз нам здесь пока велено оставаться, значит, мы и за них должны работать. Начнем по двум направлениям. Первое: мы знаем теперь, что в Среднекамске существовала явочная квартира. Сам Демин умер, а дочь перебралась в Нижнеуральск. Обрати внимание — там же имеем ЧП на полигоне. Что это, просто совпадение? Проверку поручим Вотинцеву. На заводе он пока не может найти мало-мальской зацепки. Второе — «милиционер». Его личность, контакты и цель прибытия в глубокий тыл. Этим пока придется заниматься тебе.

Глава 5

В эти дни под Харьковом стояла жара. Потная, распаренная солдатня шагала по проселку, расстегнув воротники и по-мясницки закатав рукава серо-зеленых френчей. До победы оставалось месяца два. Так сказал фюрер. И они тянулись по нашим дорогам уверенно, неторопливо, заранее зная, что все решено и, возможно, ушедшие вперед бронетанковые «клинья» уже раздавили русских…

Успешное развитие наступления на Юго-Западном направлении замутило головы не только генералам. Самый захудалый писарь интендантской службы, и тот с упоением строчил домой: «Слава богу, все кончилось. Они сломлены, и мы победили!»

Один вид этой самоуверенной орды действовал на нервы и без того раздраженному Штайнхофу. Он намеренно гнал бронетранспортер по середине дороги, заставляя встречных солдат суетиться и испуганно прыгать к обочине.

— Скоты! — бормотал он про себя. — Разомлевшее стадо. До них еще не дошло, что настоящая война только начинается…

Адски болела забинтованная голова, но майор не бросал управление — любил водить машину сам. Одуревший от езды и зноя водитель клевал носом в глубине бронетранспортера. Рядом со Штайнхофом сидел сопровождающий из штаба группы армий обер-лейтенант Кельнер и тоже устало дремал.

Эта короткая поездка их здорово вымотала. Штайнхоф затеял ее с целью знакомства с промышленностью захваченных районов и с контингентом свежих русских военнопленных.

Одна из теорий, разработанных им вместе с Гельном, носила название «теория мозаики». Суть ее вкратце сводилась к тому, чтобы из осколков и крупиц сведений самого различного характера аналитически воссоздать общую картину в целом. Людям, далеким от разведки, подчас и невдомек, что, казалось бы, случайный набор сведений позволяет опытному шпиону прийти к вполне определенным выводам.

Перед войной Штайнхоф какое-то время изучал советские газеты, но, в отличие от коллег, занятых обработкой англо-американской прессы, не мог похвалиться достигнутыми результатами. Объективности ради офицер абвера мысленно воздал должное тем, кто отвечал за выпуск советских периодических изданий. И теперь, отчасти, эта поездка была вызвана уязвленным профессиональным самолюбием. Майор не был в России больше шести лет и как разведчик должен был выяснить для себя, что же скрывалось за скупыми строчками советских газет и журналов.

Знание русского языка, вежливое обращение и штатская одежда позволяли рассчитывать на успех миссии. Надо было спешить. Вслед за армейскими группами двигались части СС и СД, а их действия Штайнхоф квалифицировал как грубую, неинтеллигентную работу. По личному мнению майора, неприкрытые зверства эсэсовцев только сплачивали русских, волею обстоятельств оказавшихся в плену. Его тактика, как он считал, была тоньше и перспективнее. Люди — главный кладезь информации, и надо только суметь раскрыть его.

Пленным Штайнхоф рекомендовался бывшим советским работником, добровольно перешедшим на сторону германского рейха, и искренне предлагал свою помощь. Как соотечественник — соотечественникам. Многие в ответ угрюмо молчали, а некоторые называли его предателем и изменником, но господина майора такие выпады не смущали. Он спокойно, терпеливо внушал, что умным людям не к лицу быть догматиками и долбить большевистские лозунги. Тем более, в безвыходном положении.

Номера слишком упрямых собеседников, откровенно высмеивающих его тезисы, Штайнхоф педантично заносил в записную книжку и с сочувствием произносил: «Ваша логика вызывает восхищение, и весьма жаль, что вы отказываетесь помогать нам в создании нового порядка».

Покидая наскоро сформированный лагерь, Штайнхоф вырывал из записной книжки несколько мелко исписанных листочков и небрежно вручал их коменданту.

Комендант с готовностью козырял, а, отъехав километра два, майор слышал позади, там, где остался покинутый им лагерь, слегка приглушенные расстоянием автоматные очереди. Но иногда и не слышал. Все зависело от расторопности комендантов. А в том, что указание будет выполнено и занесенные в книжку «номера» будут расстреляны, Штайнхоф ни секунды не сомневался. Документ, подтверждающий его особые полномочия, был подписан такими лицами рейха, при одном упоминании которых у комендантов отваливались челюсти.

Были и удачи у майора. Номера «умных» людей он записывал в другую книжечку и устно отдавал коменданту соответствующие указания. Этому контингенту предстояло пройти первое испытание в качестве осведомителей лагерного начальства. Выживших и сумевших на деле доказать свою преданность рейху надлежало впоследствии незаметно изъять из лагерей и направить в спецшколы. Для тренажа и окончательной шлифовки.

Это было компенсацией за то неожиданное разочарование, которое постигло его в русских городах. Большевики сумели эвакуировать или полностью уничтожить все то, что, по мнению специалистов, имело отношение к промышленному потенциалу. Такая предусмотрительность при отступлении озадачила кадрового разведчика. Значит, русские, несмотря на тяжелейшие условия первого года войны, всерьез думают о завтрашнем дне…

В одном из лагерей с майором произошел инцидент, едва не стоивший ему жизни.

Он беседовал с летчиком, молоденьким младшим лейтенантом, и в душе посмеивался над его незадачливостью. Летчика сбили в первый же боевой вылет. Собственно, он даже и взлететь еще не успел. «Мессершмитты» подожгли его самолет прямо на взлетной полосе. Едва он выбрался из горящей машины, как тут же попал в руки немецких десантников. Случившееся, казалось, надломило что-то главное в летчике, и он покорно, даже с каким-то облегчением принял предложение майора.

Удовлетворенный Штайнхоф по русскому обычаю протянул ему руку, а лейтенант вдруг шумно, словно в последний раз, вздохнул, рванул с пола табуретку и с силой ударил майора по голове. Штайнхофа спасла только хорошая реакция: удар у летчика вышел скользящий. Майор несколько раз аккуратно выстрелил в пленного и, зажав платком рассеченную голову, объявил вбежавшему коменданту, что приема больше не будет.

Размышляя в отдельной госпитальной палате, Штайнхоф понял, что задача, стоящая перед отделом, адски трудная и многое в разработанной стройной схеме придется пересматривать.

Перед небольшим мостом бронетранспортер пришлось затормозить. Один пролет моста почти полностью рухнул в воду, и десятка три пленных под окрики конвойных занимались ремонтом.

— Часок придется постоять, — доложил сбегавший на разведку Кельнер. — Можно поразмяться.

Река была неглубокая, и из воды торчал кузов армейского грузовика. У самой реки догорал остов разбитой бомбой машины. Оставшиеся целыми грузовики отогнали в поле, и солдаты натягивали на них маскировочные сетки.

— Опять могут прилететь, — задрав голову к небу, пояснил Штайнхофу рыжий унтер. — Пилоты у них упрямые.

Майор понимающе кивнул и подошел ближе к берегу. Прибрежная вода была вся затянута тиной и водорослями. Пленные работали, стоя почти по горло в этом болоте. Штайнхоф рассеянно обвел их взглядом и вдруг насторожился. Лицо одного из пленных показалось ему определенно знакомым. Майор присвистнул от удивления и, еще отчетливо не сознавая, зачем он это делает, поманил пленного пальцем.

Пленный нехотя отдал топор товарищу и устало двинулся к берегу.

Так и есть. Тот же крупный с горбинкой нос, близоруко-внимательные глаза, а под щетиной хорошо угадывался знакомый, чуть скошенный подбородок.

— Здравствуйте, товарищ Коробов, — по-русски сказал майор.

Пленный немного помедлил с ответом.

— Вы ошибаетесь, господин. Моя фамилия Соловьев. Военнопленный рядовой Соловьев. Номер двести тринадцать.

— Не надо, Андрей Иванович… Вы Коробов! Начальник цеха с Урала. А я тот самый Беккер, и мы с вами прекрасно знакомы. Даже в шахматы играли в вашем кабинете и пили водку у вас дома. Как поживают ваши прелестные дочурки? — приветливо улыбаясь, произнес майор.

Пленный угрюмо молчал.

«Странно, — лихорадочно думал Штайнхоф. — Почему он в плену?! Неужели его призвали?! Ерунда! Насколько мне помнится, он сердечник, да и они не настолько богаты кадрами, чтобы посылать на фронт начальников ведущих цехов. Значит, случайность. Наверное, был в отпуске или в командировке».

— Не надо меня опасаться, Андрей Иванович, — доброжелательно продолжал майор. — Я такой же инженер, как вы, и наше дело строить, а не разрушать. Но ничего не попишешь, — вздохнул он. — Война. И мне, сугубо гражданскому человеку, уже пришлось пострадать от ваших бомб, — невесело усмехнулся Штайнхоф, погладив бинт на голове.

Пленный смотрел куда-то в сторону.

— Я понимаю вашу осторожность, Андрей Иванович, но я не виноват, что родился немцем.

— Некоторые немцы воюют на стороне России… если чувствуют стыд за действия своей нации, — горько обронил пленный.

— Я не герой, Андрей Иванович, — с готовностью ответил Штайнхоф. — Я боюсь гестапо. Я обыкновенный человек, брошенный в этот водоворот помимо своей воли. — Он сокрушенно вздохнул и положил руку на плечо Коробова-Соловьева. — Но я не могу забыть то время, когда мы бок о бок строили уральский гигант. Тогда мы понимали друг друга, и я верю, что это прекрасное время вернется.

— Можно ехать, господин майор, — доложил подошедший Кельнер.

— Да, да, едем, — недовольно бросил в ответ Штайнхоф. — Одну минуту. Желаю вам всего доброго, Андрей Иванович. Главное — выжить. У меня есть приятели в вермахте. Я попробую что-нибудь для вас сделать.

Потом он подозвал к себе фельдфебеля из охраны.

— Откуда эта толпа? — спросил он, провожая взглядом сутулую фигуру Коробова.

— Из Ряшина. Километров двадцать отсюда. Временный лагерь, — отрапортовал фельдфебель.

— Отлично. Теперь запоминайте, фельдфебель. За жизнь пленного Соловьева отвечаете головой. Доложите коменданту, что так приказал человек из бронетранспортера. И ждать дальнейших указаний.

Садясь за руль, он сердито выговорил Кельнеру:

— Вам надо быть внимательным, обер-лейтенант, и обращаться ко мне при посторонних в строгом соответствии с моим штатским костюмом.

— Виноват, господин майор.

Глава 6

Под петлицей милицейской гимнастерки застреленного агента Радомский обнаружил потайной кармашек. Петлица не пришивалась, а искусно пристегивалась. В кармашке лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Алексей осторожно развернул его.

Листочек оказался квитанцией о сдаче на хранение ручной клади и был выдан три дня назад камерой хранения центрального вокзала города на имя Мылова В. С. Алексей, не найдя никаких признаков тайнописи, сразу же отправился к Струнину.

Капитан сидел за столом злющий и держался рукой за челюсть.

— Извини, Леша, — виновато буркнул он. — Зуб. Болит, подлец, под коронкой; жаль из-за него весь мост ломать.

Радомский протянул капитану багажную квитанцию и сказал:

— «Милиционер» мог там и мину оставить. Разнесет всю камеру вдребезги.

Струнин так и сяк повертел в руках квитанцию и поморщился:

— Не вижу цели диверсии: у нас не прифронтовой город. Однако взрывчатка и оружие там вполне могут оказаться. И еще, — что-то прикинув в уме, озабоченно произнес капитан, — кроме саперов, обязательно возьми с собой бактериолога. От этих мерзавцев всего можно ожидать.

И без того сердитое лицо Струнина ожесточилось. Перехватить инициативу у тайного противника пока не удалось, и это давило на психику: обороняться всегда много труднее, нежели наступать.

— Ладно, поезжайте, — бросил капитан и поднялся из-за стола. — Я предупрежу управление железной дороги. Они будут наготове.

Через десять минут камеру хранения закрыли на «санитарный час». Старшина железнодорожной милиции предложил гражданам очистить помещение. Толпа в ответ недовольно загудела. Намаявшиеся в дороге, издерганные люди с узлами и чемоданами знать ничего не хотели. Желание хоть ненадолго избавиться от вещей, оттянувших не только руки, но и «все нервы», выйти в город, помыться, накормить детей, а уж потом ехать дальше, было столь велико, что на старшину посыпался град упреков.

— Нашли время! — напористо возмущался дородный детина, как флагом, размахивая проездным билетом. — А ежели у меня за это время поезд уйдет?!

— Не волнуйтесь, товарищи, — успокаивал людей старшина. — Несем за ваше убытие полную ответственность.

— Знаем мы вашу ответственность! — не унимался детина. — Когда людям надо, так у вас всегда закрыто.

— Ну, как знаете, — безразлично сказал старшина. — Для вас же старался. Глотайте тогда хлорку. Сейчас дезинфекция будет.

Дезинфекции боялись едва ли не больше бомбежки, и в камере хранения мигом не осталось ни одного человека. Даже самые любознательные и охочие до зрелищ и те отошли от помещения на почтительную дистанцию.

Вскоре к служебному входу в камеру хранения подкатила машина. Из нее вышли четверо. Двое были в белых халатах и с плоскими, как у художников, ящичками. Третий держал в руках завернутую в тряпку длинную трубку с утолщением на конце.

Через восемнадцать минут приехавшие вернулись к «эмке». Радомский осторожно нес довольно тяжелый упакованный чемодан средних размеров.

— Езжай потише, — сказал он водителю, кивнув на добытый груз. — Еще рванет.

Выехав на пустырь за город, чекисты понесли чемодан и открыли отмычкой. Прорезиненный плащ, мужской костюм, три куска мыла, бритвенный прибор, несколько консервных банок аккуратно выложили на плащ-палатку и тщательно обследовали. Потом эксперт взвесил на руке уже пустой чемодан и удовлетворенно хмыкнул.

— С двойным дном посуда, — сообщил он, раскрывая перочинный ножик. Внутреннюю перегородку чекисты осторожно вынули и обнаружили во втором отделении специальные ячейки с зажимами. В ячейки были вставлены коробки карандашей «Пионер», толстые пачки бывших в употреблении советских денег и двадцать железных ампул.

Одна коробка карандашей была завернута в лист бумаги с русским машинописным текстом. Это была инструкция.

— Знакомая техника, — произнес сапер. — Карандаши начинены термитным зарядом. А ампулы — мины большой мощности. Взрываются через сутки после свинчивания колпачка.

— Поехали в управление, — сказал Радомский. — Нас уже, наверное, потеряли.

Старший опергруппы управления Сергей Вотинцев и лейтенант Мигунов из местного горотдела НКВД вернулись с завода за полночь и теперь пили кипяток из казенных кружек. Вотинцева поселили в маленькой голой комнатке старого двухэтажного здания, до войны принадлежавшего спортобществу «Спартак», а теперь наскоро приспособленного под общежитие. Поскольку здесь регулярно останавливались военные, прибывшие за материальной частью, старик-комендант, заработавший еще в ту германскую Георгиевский крест, солидно именовал общежитие спецгостиницей.

— Може, заварочки дать, ребятки, — предложил он, заглянув в комнатку. — У меня малость еще есть. Довоенная.

Жильца из седьмого номера комендант сильно уважал: раз ночами не спит, значит, большая забота на него сверху возложена.

— Спасибо, батя, — отозвался Вотинцев. — Напились уже. Больше не лезет.

— Ну, ну, извиняйте, — согласился комендант. — Тогда не буду мешать, — и старательно закрыл за собой дверь.

— Сейчас бы водки стакан, — неожиданно заявил Мигунов. — Напряжение сбросить.

— Да, водочка бы не помешала, — ответил Сергей. — Но выпьем мы с тобой, Ваня, только когда эту сволочь выловим!

Вотинцев стянул через голову рубаху и, помедлив, спросил товарища:

— Ты у меня останешься или домой пошагаешь?

Иван Мигунов, несмотря на молодость, был человеком многосемейным: троих детей имел.

— Чего я домой пойду?! Только детишек беспокоить. Как-нибудь ночку у тебя перебьюсь. Да и помозговать еще надо…

Сергей кивнул и улыбнулся. Иван сутуло восседал на единственном в комнате табурете, подперев ладонью голову.