Поиск-85: Приключения. Фантастика

— Ну что же, пока на боковую. — Сытин откровенно зевнул, вытащил из кармана наган и сунул его под подушку.

— Папа, а кто это у нас спит? — наутро поинтересовался сын.

— Это земляк мой, сынок, — отвернувшись, чтобы не выдать свой страх, ответил Шариков. — Из одной деревни родом. Зовут его дядя Паша. Погостить приехал да купить что…

К вечеру, вернувшись из мастерской, Шариков услышал в комнате оживленные голоса и осторожно приоткрыл дверь. Вся кровать была завалена подарками, а Вася с Сытиным весело мастерили большой планер. Остановив взгляд на лоснящейся от водки физиономии Сытина и его цепких волосатых руках, Шариков содрогнулся.

Через месяц Сытин вручил Шарикову пачку денег, наказал купить Ваське велосипед и уехал. Велосипед Шариков покупать не стал, деньги спрятал в сарае и к ним не прикасался. Адрес в Среднекамске, который ему дал Сытин «для связи», запомнил, но никаких писем на имя Тихонова не посылал. Однажды пришло письмо со среднекамским штемпелем, но он его сжег, не читая.

Так прошло несколько лет. Началась война. Шариков вместе со всеми стоял на покрытой брусчаткой площади имени 9 Января и слушал глуховатый, но уверенный голос, падающий из репродуктора: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Все стояли молча и сурово, и такая скрытая могучая сила исходила от окружающих его людей, что Шарикова, несмотря на жару, взял озноб. На немцев ведь работать обязался. Знала бы толпа — в мелкий порошок бы стерла прямо здесь, на площади.

Через пару недель радостный и возбужденный Василий объявил, что уходит добровольцем на фронт. Зная характер сына, Федор понял, что перечить ему бесполезно и, повалившись головой на стол, шумно, по-бабьи заплакал. После отъезда Василия Шариков подолгу отрешенно смотрел в одну точку и с опаской и надеждой заглядывал в почтовый ящик. Похоронной боялся.

На фронте шли кровавые бои, а писем от Василия не было. Шариков совсем раскис и опустил руки. Однажды, взглянув на себя в зеркало, он заметил, что зарос бородой и вся она рыже-седая… О Сытине он как-то забыл, все прежнее казалось жутким и неправдоподобным сном.

Первое письмо от сына пришло только в сентябре. Он писал, что жив-здоров, успел немного повоевать, а сейчас обучается на курсах комсостава. По такому случаю Шариков побрился в парикмахерской.

Зиму и весну он пережил в надежде, что война кончится и Василий вернется домой…

Шариков, наконец, собравшись с духом, снова подошел к огромной двери, но вдруг решил на прощанье перечитать самое последнее письмо сына, апрельское. Письмо Шариков получил только позавчера утром и сейчас боялся, что его отберут при аресте.

«Папа, у меня полный порядок, — бодро писал сын. — Правда, лежу пока в госпитале, но чувствую себя в норме и скоро вернусь опять на фронт. Меня наградили орденом Красной Звезды и присвоили звание лейтенанта. Так что по моему аттестату ты теперь будешь получать больше. Фашистов мы обязательно разобьем! Так и скажи всем на нашей улице».

Шариков, подумав, бережно спрятал письмо под стельку ботинка, посидел немного в скверике, потом встал, огляделся по сторонам и решительно зашагал к подъезду управления НКВД.

— Я — немецкий агент, — распахнув дверь и увидев дежурного, громко выкрикнул Шариков, словно боясь, что его не поймут или не услышат.

Решение явиться в НКВД окончательно созрело сегодняшней ночью. Поздним вечером в ставень раздался негромкий стук. Три раза и два. Так всегда предупреждал о своем приходе Сытин. Шариков затаил дыхание, но стук настойчиво повторился.

— Кто там? — хрипло спросил он, выйдя во двор.

— Я пришел за часами, которые вы обещали починить к первому, — ответил за забором незнакомый голос.

— Это… они еще не готовы, — пролепетал Шариков, — но я закончу ремонт при вас.

— Хорошо, я подожду, — уверенно произнес неизвестный.

Шариков помедлил немного, постарался взять себя в руки, понимая, что если выдаст свое смятение каким-нибудь неосторожным словом или жестом, его прирежут без разговоров.

— Милости прошу, — выпалил он, отодвигая засов. — Я уж вас совсем заждался.

Во двор резво шагнул рослый мужчина и, оттеснив Шарикова плечом, сам закрыл калитку.

— В доме есть кто-нибудь?

— Никого, — цепенея от страха, пробормотал Шариков, — один живу.

* * *

…Часа через два, уже немного успокоившись, он сосредоточенно смотрел на следователя и рассказывал о том, что заставило его прийти с повинной. Хотя Шариков и сидел сейчас перед чекистами, о которых был наслышан всяких небылиц, в нем не было больше смутного страха и куда-то ушло чувство безысходной тоски и обреченности.

Война, уход в армию сына, сурово изменившаяся жизнь города что-то повернули в психике Шарикова, заставили задуматься над тем, что ему Советская власть, собственно, худого сделала. Хозяйство отцово отняла — это правда, но зато Ваську человеком вырастила. Командиром! И русский человек он, Шариков, на русской земле уродился, а фрицы ему эти, как собаке пятая нога. А Сытина бы встретил — своими руками задушил…

Думал так Шариков длинными одинокими ночами, но в милицию все равно не шел: боялся.

…В кабинет вошел высокий военный с тремя шпалами в петлицах и орденом Красного Знамени на гимнастерке. По тому, как вытянулся следователь, Шариков понял, что это начальство, и, вскочив со стула, машинально поздоровался.

Капитан госбезопасности взял со стола листки протокола допроса и внимательно проглядел их. Потом спросил строго:

— Вы уверены, что этот человек вам поверил?

— Навроде поверил, — подтвердил Шариков. — Я держался, как мог. Даже самогон выставил. А он больно усталый был. Спал на ходу.

Высокий покачал головой и неопределенно усмехнулся.

— Значит, под утро он ушел, назначив вам завтра в девять вечера встречу у вокзала?

Шариков кивнул.

— А он интересовался, почему вы не ответили на письмо из Среднекамска?

— Это он спрашивал, но я сказал, что никакого письма не было. Почте нынче работенки хватает. Могло и потеряться.

— Логично, — секунду подумав, сказал капитан. — Что вы ответили ему насчет Сытина?

— Сказал, что сам в недоумении.

— С Сытиным вы скоро встретитесь.

— Понимаю, — опустив голову, произнес Шариков. — Чего же мне еще ждать…

— Сытина доставят сюда. Мы проведем вам очную ставку, — бросил военный и снял трубку внутреннего телефона.

— Архив. Струнин говорит. Дело Сытина, осужденного в тридцать шестом, и дело об исчезновении секретаря райкома Гвоздева вернуть на доследование в наш отдел.

«Так, — обрадовался Шариков, — попался, гад!»

Струнин положил трубку и, сказав следователю: «Продолжайте работать», вышел.

У кабинета Струнина ждал Радомский. Форма ладно сидела на его худощавой фигуре, и весь облик лейтенанта дышал особой педантичной аккуратностью. Радомский доложил, что всем службам сообщены приметы «визитера», а место жительства Шарикова и часовая мастерская взяты под наблюдение. Запросили и Среднекамск. Оттуда получен ответ: по этому адресу в тридцать втором — тридцать восьмом годах проживали Николай Иванович Демин с дочерью Тоней 1921 года рождения. После смерти отца Антонина Демина переехала в Нижнеуральск, где, закончив педучилище, преподает в начальных классах школы-семилетки.

— Хорошо, Алексей, — одобрительно сказал Струнин. — Шарикова к вечеру выпустим. Хоть он и трусоват, будет лучше, если под нашим надзором завтра на вокзал пойдет он сам. Неплохо бы узнать, что намерен этот «визитер» предпринять дальше.

— Узнаем, товарищ начальник, — слегка возбужденно в предчувствии стоящего дела произнес Радомский. — Никуда он от нас не денется.

Алексей Радомский пришел в органы госбезопасности перед финской войной после окончания Института иностранных языков. Он увлекся чекистской работой, но был нетерпелив и сетовал на то, что начальство поручает ему только неинтересные расследования, где никак нельзя проявить свои лингвистические знания. К чести Радомского надо сказать, что немецким он владел отлично, но, несмотря на это, два раза в неделю брал платные уроки разговорного языка у старенькой учительницы, немки по национальности.

— Не беги галопом, товарищ лейтенант, — хлопнув Радомского по плечу, пошутил начальник отдела. — Что-то больно гладко эта история начинается. Прямо как на блюдечке преподнесли… Если так и дальше пойдет, ты скоро, чего доброго, самого Канариса будешь допрашивать. Вот когда тебе твой немецкий на все сто пригодится.

Тонкое лицо Радомского удивленно вытянулось, но ненадолго. Лейтенант верил, что все пойдет Как надо.

Глава 3

Лунев в диагоналевой парадной гимнастерке с двумя орденами и медалью «XX лет РККА» на груди, прохаживаясь по тесной комнатке аппаратной, диктовал текст телеграммы.

Четко стучал СТА, подвластный уверенным движениям молоденького красноармейца.

«…Отступлений от технологического процесса, утвержденного Наркоматом вооружения, при производстве 45-миллиметровых пушек не установлено. Орудия, предназначенные для комплектования 103-го и 105-го артполков, согласно Вашей директиве от 1.5.1942 года, испытаны вторично. Несоответствия требованиям технических условий не обнаружены. В настоящее время заканчивается формирование 112-го артполка. Старший представитель ГАУ завода 29 полковник Лунев».

Полковник вытер лоб платком, дождался, пока телеграфист получит подтверждение приема, и вышел.

В сборочном цехе его поджидала группа командиров. Среди них выделялся пышными усами черноглазый артиллерист с массивной тростью в руке. Командир вновь формируемого артполка подполковник Кочубей еще заметно прихрамывал после ранения.

Сборка орудий, стоящих колесами на широком железном желобе, пока шла согласно графику.

Рабочие, занятые делом, не обращали внимания на командиров: присутствие в цехе военных давно стало привычным явлением.

— Что, товарищи фронтовики, — подойдя вплотную, спросил Лунев, — познакомились с нашим главным конвейером?

Командиры задумчиво, по единогласно кивнули. Они, конечно, понимали, что деревянная коробка цеха, стволы, которые вручную ставили на лафеты, мало напоминают современное оборонное производство, но они видели и другое: готовые орудия, ждущие своей очереди у выездных ворот. Там «сорокапятки» прицепляли к полуторке, и она буксировала пушки на полигон для контрольных стрельб.

Кочубей, подкрутив кончик усов, ответил за всех:

— Все ясно, Владимир Николаевич. В тылу несладко приходится, но у нас ведь приказ: получить материальную часть и прибыть к месту сосредоточения такого-то, во столько-то ноль-ноль. И никаких!

— Технику получите точно в срок, — уверенно сказал Лунев, глянув на циферблат часов. — За нами задержки не будет. Не ваш полк первый, не ваш последний…

Лучи заходящего солнца, отражаясь от орудийных щитов, немного ослепляли, и Климов не сразу понял, что произошло.

— Немедленно прекратить огонь! — крикнул военпред и резко склонился над орудием.

Даже невооруженным глазом артиллерист заметил на стволе тонкую извилистую трещину.

— Так, — сухо произнес лейтенант. — Давайте следующие.

Отстреляли остальные пушки батареи. Военпред осмотрел стволы и направился к телефону.

У всех пяти «сорокапяток» после первых же выстрелов обнаружились повреждения стволов. С вмиг посеревшим лицом начальник полигона приказал оцепить стрельбище и никого не выпускать…

Всякое случается на полигонах, особенно при испытаниях новой техники, но выход из строя серийного изделия — это чрезвычайное происшествие. Вскоре у контрольно-пропускного пункта остановилась черная потускневшая «эмка». Из нее вышли Лунев, главный инженер завода Санин и парторг ЦК Захаренко. Следом на мотоцикле подъехал уполномоченный НКВД, коренастый, плотный лейтенант Мигунов.

Осмотр поврежденных орудий занял несколько минут. Картина была ясная.

— Эшелон задержать, — приказал Лунев. — Снять с каждого дивизиона по два орудия и произвести пятикратную испытательную норму выстрелов.

— Алексей Петрович, — обратился он к Санину. — Если эти пушки выдержат стрельбу, прошу вас полностью укомплектовать полк. Его ждут на фронте. А брак срочно на экспертизу.

Лунев устало козырнул и, сутулясь, пошел к машине.

* * *

Экспертиза установила, что «нарушение целостности орудийных стволов вызвано локальными перенапряжениями в структуре металла, вероятнее всего возникшими в результате кратковременного изменения температуры стали при закалке».

— Черт знает что! — недовольно сказал Санин, протянув Луневу заключение экспертизы. — Просто вредительство какое-то…

— А что? Совсем не исключено, — потирая лоб, заметил главный технолог. — Хотя контрольный образец этой партии прошел экспертизу нормально.

— Может, кто-то прекрасно осведомлен, что о качестве литья орудийных стволов судят по контрольным образцам, — грубовато вмешался Мигунов, просматривая заметки, сделанные на полигоне. — И уловил момент, когда эта партия уже прошла выборочный контроль.

Санин пожал плечами: дескать, чекисты во всем обязательно видят руку врага.

— Не будем заранее разводить панику. Сейчас вызову начальника литейного цеха. Разберемся, что у него там за порядки. Возможно, просто не уследили за техпроцессом. Мы же неделю назад все проверяли.

— Наистраннейшие заявления для главного инженера оборонного завода делает наш уважаемый Алексей Петрович, — вскипая яростью, бросил доселе угрюмо молчавший Захаренко. — Опять, значит, не уследили за техпроцессом! А куда, позвольте спросить, смотрит ОТК? Для выполнения плана пропускают заведомый брак? Чушь!

— Тоже верно, — согласился Санин.

— Товарищ главный технолог, — обратился к Ковалеву парторг ЦК, — популярно объясните присутствующим, что может означать «кратковременное изменение температуры при закалке?»

— Возможны разные варианты, — чуть помедлив, ответил Ковалев. — Ну, например, достаточно плеснуть на стволы, когда их переносят из печи в ванну, любой подвернувшейся под руку жидкостью — и готово. Возникает микротрещина, которая в динамике приводит к разрыву ствола. Способ, правда, кустарный, еще демидовских времен, но безотказный.

— Что, можно и прямо из чайника? — спросил Мигунов.

— Можно и чаем, — подтвердил главный технолог. — Для стали это не имеет значения.

— Охо-хо, — нахмурившись, вздохнул Санин и обратился к чекисту. — Вы связались с областью?

— Так точно, — ответил лейтенант. — Оперативная группа из управления НКВД уже в пути.

Снятые с эшелона по приказу Лунева для повторных усиленных испытаний орудия отстреляли уже близко к полуночи. «Сорокапятки» выдержали стрельбу, и военпред, придирчиво осматривающий при свете мощной фары каждый сантиметр еще горячих стволов, весело сообщил Кочубею:

— Порядок, товарищ командир полка. Можете забирать свои пушки.

Кочубей, забывшись, схватил Климова за руку, с горячностью хотел пожать ее и густо покраснел от своей бестактности. Пальцы ощутили только холод кожаной перчатки. Словно устыдившись того, что руки-ноги у него пока «в наличии», подполковник неловко хлопнул военпреда по плечу и сказал:

— Давай ко мне зампотехом! Беру не глядя.

Военпред не видел в темноте смущения подполковника, но чувствовал в его словах искреннюю благодарность, хотя и не понимал, за что именно. Война есть война, и каждый служит там, где приказано. А о руке своей, потерянной в боях под Ельней, лейтенант вдруг на миг забыл, ощутив радость оттого, что не списан пока из артиллерии и, может, со временем еще сумеет попасть на фронт.

— Спасибо, товарищ подполковник, — благодарно выдохнул он. — Климов моя фамилия. Жду вызова! — и побежал к телефону: Лунев ждал доклада о результатах повторных испытаний.

…Небо было низким и беззвездным, а земля слегка подстыла, и шаги часовых у полигона раздавались гулко и четко. Кочубей нетерпеливо прохаживался вдоль эшелона и поглядывал на часы. Вдали, наконец, вспыхнули фары машины, и подполковник вздохнул с облегчением. До двадцати четырех ноль-ноль оставалось еще семь минут. Значит, приказ выполнен, полк сформирован точно в срок и ни один час не потерян.

Фашистская Германия имела пока большое преимущество в танках, и успешно противостоять танковым и моторизованным ударам врага могли только соединения нашей артиллерии.

— Торопитесь, подполковник? — усмехнулся вышедший из «эмки» Лунев.