Собрание сочинений. Тревога и надежда (статьи, письма, выступления, интервью). Том 1. 1958—1986

К вопросам контроля над вооружениями и предотвращения ядерной войны он возвращается почти во всех своих главных работах. Пожалуй, наиболее подробное изложение его взглядов на эти вопросы читатель найдет в его статье «Опасность термоядерной войны. Открытое письмо доктору Сиднею Дреллу».

Я же упомяну только о сахаровской концепции «детального равновесия». Сахаров полагал, что переговоры о сокращении вооружений могут быть эффективны, то есть вести к значительному сокращению ядерных, и не только ядерных, арсеналов, только в условиях стратегического равновесия. Равновесия не только ракетно-ядерного, но и паритета в обычных вооружениях, и, более того, в условиях примерного равенства в различных категориях, т.е., например, в танках и живой силе.

Сахаров настаивает на том, что Запад должен отказаться от ядерного оружия как инструмента сдерживания советской угрозы, в частности в Европе, где силы Варшавского договора многократно превосходили силы НАТО. Вместо этого, для поддержания стратегического равновесия, Запад должен восстановить там баланс обычных вооружений, несмотря на сопутствующие тому социальные и экономические издержки. Любопытно, что Сахаров даже не обсуждает возможность достижения равновесия за счет сокращения советского военного присутствия в Восточной Европе, видимо, полагая это несбыточной мечтой. Только уже гораздо позднее, в 1987 году, когда такая перспектива стала казаться реальной, Сахаров предположил,[11] что сокращение советской армии ускорит переговоры о сокращении ядерных вооружений.[12]

С начала 70-х Сахаров все более склонен видеть в Советском Союзе главную угрозу миру и стабильности. К началу 80-х Сахаров приходит к заключению, что стабильность, основанная на взаимном ядерном устрашении, подорвана, в частности развитием советского наступательного ядерного потенциала. Сахаров не уточняет, какие именно сценарии эскалации конфликта он имеет в виду. Предположительно, это, например, сценарий, в котором СССР, полагаясь на свое стратегическое превосходство, недооценивает готовность США прикрыть Европу «ядерным зонтиком» в случае вторжения туда советских войск или другого крупного конфликта, как советская блокада Западного Берлина 1948 г. Краткое изложение Сахаровым своей позиции можно найти, например, в обращении «По поводу присуждения премии Лео Сциларда»:

«Сегодня мы вновь спрашиваем себя — является ли взаимное ядерное устрашение сдерживающим фактором на пути войны. Почти 40 лет мир избегает третьей мировой войны — весьма возможно, что это объясняется в значительной мере именно ядерным сдерживанием. Но я убежден, что постепенно ядерное сдерживание перерастает в свою противоположность, становится опасным пережитком. Равновесие ядерного сдерживания становится все более неустойчивым <…> В свете этого необходим постепенный и осторожный перенос функции сдерживания на обычные вооруженные силы со всеми вытекающими отсюда экономическими, политическими и социальными последствиями. Необходимо добиваться ядерного разоружения.

Конечно, на всех промежуточных этапах разоружения и переговоров международная безопасность по отношению к любой возможной тактике потенциального агрессора должна быть обеспечена. Для этого, в частности, надо быть готовым к противоборству на различных возможных стадиях эскалации обычной и ядерной войны. Ни одна из сторон не должна иметь соблазна ограниченной или региональной ядерной войны.

Две конкретные проблемы. СССР основную массу своего ядерного потенциала сосредоточил в гигантских ракетах наземного базирования. По существу, это орудие первого удара. Необходимо добиваться их уничтожения или сокращения. Вряд ли это возможно раньше, чем Запад будет иметь аналогичные ракеты и готовность уничтожить их, как и другие средства ядерной войны. Вторая проблема. Вряд ли СССР уничтожит свои мощные ракеты средней дальности, нарушившие ядерное равновесие в Европе, угрожающие Китаю и Японии, раньше, чем Запад развернет аналогичные ракеты».

Таким образом, Сахаров призывал к восстановлению Западом равновесия в обычных и ядерных вооружениях. Он полагал, что при достижении баланса отдельно в обычных вооружениях и отдельно в ядерных вооружениях ядерное оружие «выносится за скобки» стратегического уравнения, и его можно безболезненно и эффективно сокращать, не опасаясь нарушить стратегическое равновесие. И именно отсутствие «детального равновесия» делает столь затруднительными переговоры о разоружении. История, как кажется, подтвердила его правоту.

Советское общество. Идеология, конвергенция, реформы

«Сейчас все это [прошлое — Е. Я.] — безобразное и жестокое, трагическое и героическое — ушло под поверхность относительного материального благополучия и массового безразличия. Возникло кастовое, глубоко циничное и, как я считаю, опасно (для себя и всего человечества) больное общество, в котором правят два принципа: «блат» (сленговое словечко, означающее «ты — мне, я — тебе») и житейская квазимудрость, выражающаяся словами — «стену лбом не прошибешь». Но под этой застывшей поверхностью скрывается массовая жестокость, беззаконие, бесправие рядового гражданина перед властями и полная бесконтрольность властей — как по отношению к собственному народу, так и по отношению ко всему миру, что взаимосвязано. И пока все это существует, ни в нашей стране, ни во всем мире никто не должен предаваться самоуспокоенности».[13]

Такую исчерпывающую, на мой взгляд, характеристику дал Сахаров в 1977 году эпохе Брежнева. Суммируя взгляды Сахарова, высказанные им начиная с 1973 года, можно попытаться нарисовать общую картину советского общества, каким оно ему представлялось.

Советское общество — порождение Сталина и сталинизма, каковы бы ни были его истоки. (Предвоенное советское общество Сахаров назвал фашистским.) Это — система «государственного капитализма», в которой монополия на экономическую деятельность и, как следствие, монополия на принятие решений во всех областях человеческой деятельности принадлежат государству.

«Выдрессированный» властью, «советский гражданин — порождение тоталитарного общества и до поры до времени — его главная опора».[14] Его политическое мировоззрение сводится к «культу государства» и преклонению перед силой.

Советский правящий класс — «номенклатура», или «новый класс» Милована Джиласа, или «внутренняя партия» Орвелла. Советская номенклатура «фактически неотчуждаема и в последнее время становится наследственной». Ее интересы не обязательно совпадают с интересами государства и общества. Сахаров не утверждает, что она заботится только о своих собственных интересах, и, возможно в силу своего опыта, он признавал необходимость управленческих функций номенклатуры. Но ее члены «цепко держатся за свои явные и тайные привилегии и глубоко безразличны к нарушениям прав человека, к интересам прогресса, к безопасности и будущему человечества».

Что, по-видимому, особенно беспокоит Сахарова — это способность власти бесконтрольно мобилизовывать огромные ресурсы для военных и подрывных целей и бесконтрольно применять военную силу. Сахарова беспокоит угроза, которую «закрытое тоталитарное полицейское государство, вооруженное сверхмощным оружием и обладающее огромными средствами и ресурсами, представляет для мира». В связи с этим Сахаров не мог не задаваться вопросами о причинах противостояния между Востоком и Западом. Является ли этой причиной конфликт идеологий (или «цивилизационный конфликт», как мы сегодня бы, наверно, сказали)? Стремится ли СССР к уничтожению западной цивилизации? В чем причина, цели и пределы советской экспансии?

Сахаров не сомневается в угрозе Западу со стороны «тоталитарного социализма» и призывает Запад к единству перед лицом этой угрозы. И это не только военная угроза — Сахаров говорит, например, о попытке использовать арабский национализм для того, чтобы отсечь Западную Европу от ближневосточной нефти и тем поставить ее в зависимость от Советского Союза.

В работах 1974—1975 годов Сахаров говорит о «социалистическом мессианстве» как о причине советского экспансионизма. Однако примерно уже в это время он пересматривает свою оценку роли идеологии во внутренней и внешней политике СССР. В статье «О письме Александра Солженицына "Вождям Советского Союза"» он рассматривает идеологию скорее как удобный фасад для принятия прагматических решений. Позднее[15] он предполагает, что внешняя экспансия необходима для самого существования советской системы, т. е. необязательно связана с идеями мировой революции и мировой социалистической системы эпохи Коминтерна. В статье «Что должны сделать США и СССР, чтобы сохранить мир» он квалифицирует советские намерения как продолжение традиционной русской геополитики:

«Потеряв далекую перспективу (а для ближней — строя личные дачи), партийная власть продолжает традиционную русскую геополитику, но уже во всем мире и используя гигантские возможности тоталитарного строя — унифицированную и тенденциозную, но умную и последовательную пропаганду внутри страны и вовне, тихое проникновение во все щели и подрывную деятельность на Западе; использует возросшие, хотя и односторонние, возможности экономики для безудержной милитаризации».

Сахаров говорит о двух путях разрешения противостояния между Востоком и Западом. Один — это уже упомянутый путь разрушения железного занавеса и либерализации советского общества, основанной на уважении прав человека. Второй путь — конвергенция, т. е. сближение западной и советской моделей социального и экономического устройства.

Конвергенция двух систем упоминается уже в «Размышлениях» 1968 года, и тезис Сахарова о ее желательности или даже необходимости для завершения «холодной войны» — это тезис, вызывающий наибольшее число вопросов. И он тем более интересен, что, в определенном смысле, Сахаров оказался прав — перестройка Горбачева, которую Сахаров воспринял с некоторыми оговорками как начало процесса конвергенции, действительно привела к окончанию «холодной войны».

По-видимому, еще в 1968 году, еще работая в Арзамасе, на секретном объекте, Сахаров уже не верит в официальный лозунг «мирного сосуществования двух систем с различным общественным и государственным строем», провозглашенный Хрущевым в конце 1950-х. Сахаров не верит в безопасность мира, разделенного на два лагеря «железным занавесом», и его теория конвергенции является, по существу, антитезисом к лозунгу «мирного сосуществования». Я предполагаю, что конвергенция была предложена Сахаровым как развитие тезиса Бертрана Расселла, тезиса, который Сахаров приводит в «Размышлениях» 1968 года: «Мир будет спасен от термоядерной гибели, если руководители каждой из систем предпочтут полную победу другой системы термоядерной войне».[16]

Логика Сахарова, как я ее себе представляю, сводилась к следующему: зачем вынуждать кого-либо принимать, под угрозой ядерного уничтожения, иную систему, «капиталистическую» или «социалистическую», если их, эти системы, можно объединить в единую систему, совмещающую преимущества и той, и другой и свободную от их недостатков. Такое видение мира он изложил в футурологической статье «Мир через полвека»:

«Я считаю особенно важным преодоление распада мира на антагонистические группы государств, процесс сближения (конвергенции) социалистической и капиталистической систем, сопровождающийся демилитаризацией, укреплением международного доверия, защитой человеческих прав, закона и свободы, глубоким социальным прогрессом и демократизацией, укреплением нравственного, духовного личного начала в человеке.

Я предполагаю, что экономический строй, возникший в результате этого процесса сближения, должен представлять собой экономику смешанного типа, соединяющую в себе максимум гибкости, свободы, социальных достижений и возможностей общемирового регулирования».

И его взгляд на конвергенцию, как он здесь изложен, оставался практически неизменным в течение следующих 20 лет, за тем важным исключением, что весьма скоро Сахаров начинает склоняться к тому, что «капиталистический мир» уже во многом прошел свой путь по дороге конвергенции, и дело теперь за социалистическим миром.

Конечно, слабым местом сахаровской теории конвергенции, как и тезиса Расселла, было то, что они основывались на одном неявном, но весьма существенном и неочевидном предположении, на предположении, что причиной конфликта Восток—Запад было различие в формах собственности и в политическом устройстве. Т. е., на предположении, что сам факт различия «капиталистической» и «социалистической» моделей порождает конфликт между ними.

Сахаров сам отчасти подорвал свою позицию в вопросе конвергенции, когда, как уже упоминалось, стал склоняться к тому, что не марксистская идеология или, по крайней мере, не только она, и не идеи мировой революции, определяют внешнюю политику СССР. Тем не менее, идея конвергенции, не только как гарантии мира, но и как общественное устройство, основанное на экономике смешанного типа и широких социальных гарантиях, осталась привлекательной для Сахарова на всю жизнь. В одной из последних своих работ — Проекте Конституции — Сахаров, по существу, предлагает России именно проект «конвергентного» общества. Добавлю, что «конвергентным» обществом можно считать и сегодняшнюю Россию, в которой некоторые западные институты наложены на советскую модель. С тем, правда, отличием, что современная Россия, как кажется, усвоила и сохранила худшие черты обеих моделей, а не лучшие, как надеялся Сахаров.

Любопытно сравнить два подхода Сахарова к решению проблемы международной безопасности: первый — конвергенция, и второй — сближение, основанное на свободном «обмене людьми и идеями» и на уважении прав человека («доктрина Сахарова»). Первое, видимо, предполагает «институциональное» или системное сближение, основанное на встречной трансформации экономических и политических систем. Второе — возникновение общих ценностей: свободы и прав человека. Иными словами, первое — сближение институтов, второе — сближение ценностей. Следует, правда, отметить, что иногда Сахаров употребляет конвергенцию в обоих смыслах — в смысле сближения и институтов, и ценностей (идеологии).

Каковы же были надежды Сахарова на реформы, на то, что советское общество вступит на «конвергентный» путь развития? Как мы отмечали, к 1973 году этих надежд, в ближайшей перспективе, у него уже почти не было. Однако в «Размышлениях» 1968 года, обращенных, в том числе, и к советскому правительству, и в совместном с В. Турчиным и Р. Медведевым письме властям, и в «Памятной записке» Брежневу 1971 года Сахаров предлагает некую программу либеральных реформ, в том числе экономических и политических. В основном это не слишком радикальные реформы, не угрожающие прямо монополии партии на политическую власть в стране, но ограничивающие произвол власти в нескольких важных областях. Неудивительно, что многие пункты этой программы реформ вошли позднее в перестройку Горбачева, в частности — пресловутая «гласность».

Мы знаем, что власти прислушивались к мнению Сахарова: его предложения по ограничению противоракетной обороны и ядерных испытаний в атмосфере привели к подписанию соответствующих договоров. Сахаров мог надеяться, что и его программа реформ также будет хотя бы рассмотрена советскими властями. Помимо, заверений помощника Брежнева А. М. Александрова, о чем Сахаров упоминает в своих «Воспоминаниях», ничего неизвестно о том, рассматривалась ли секретариатом Брежнева посланная ему Сахаровым «Памятная записка». Весьма вероятно, что никто, кроме КГБ, реформы Сахарова не рассматривал, хотя «Размышления», например, или, по крайней мере, факт их появления, по-видимому, стали довольно широко известны в высших партийных кругах.

В 1975 году в статье «О стране и мире» Сахаров вновь формулирует программу реформ из 12 пунктов, уже более радикальную, чем та, что изложена в «Памятной записке», и уже включающую, например, многопартийную систему и законодательную защиту многих прав и свобод, частичную денационализацию экономики. Эти реформы он считает «необходимыми, чтобы вывести нашу страну из устойчивого состояния всестороннего кризиса и устранить связанную с этим опасность для всего человечества…». Уже не надеясь на отклик властей, он излагает свою программу как «необходимую альтернативу официальной позиции».

Однако, даже предположив, что власти были готовы принять программу Сахарова, оказались ли бы эти реформы успешны? Прав ли был Сахаров, полагая, что советский строй можно было реформировать? Вот что пишет об этом друг Сахарова, правозащитник Сергей Адамович Ковалев: «Он (Сахаров) долгое время лелеял надежду, что советская власть способна решиться на то, чтобы реформировать себя сама (опыт показал, что он был прав) и что при этом она не рухнет, а укрепится (опыт показал, что здесь он ошибался)».[17]

Возражая Ковалеву, можно, конечно, привести примеры авторитарных систем, которые перенесли реформы и не разрушились в их результате. Как, например, самодержавная Россия, перенесшая либеральные реформы Александра II, а затем провозглашение Николаем II свобод слова и собраний и созыв Государственной Думы.

Более того, «перестройка», затеянная «за пять минут до полуночи», когда страна уже находилась, по многим признакам, на грани экономического и институционального коллапса, вряд ли доказывает невозможность реформирования советской системы. Не исключено, что начнись сахаровские реформы в брежневский период, когда система еще обладала запасом прочности и управляемости, мы могли бы стать свидетелями постепенной либерализации советского общества.

Сахаров в XXI веке

Несомненно, Сахаров сыграл важную роль в событиях, определивших ситуацию в мире к началу третьего тысячелетия. Однако здесь речь не о его роли в них, но скорее о том, какие из идей, выраженных или поддержанных Сахаровым, пережили и Сахарова, и его эпоху, и могут оказать влияние на наше ближайшее будущее. Иными словами, мы постараемся рассмотреть судьбу идей и политических убеждений Сахарова в XXI веке.

Международная защита прав человека — одна из этих идей. Мнение, что права человека не являются внутренним делом государства и их защита не есть вмешательство в его внутренние дела, существенно укрепилось в современном мире. Даже такое традиционно изоляционистское государство, как Россия, стало членом Европейской конвенции по правам человека, а его граждане тысячами обращаются в Страсбургский суд.

Идея «интервенции с гуманитарными целями», т. е. международного военного вмешательства для защиты прав человека, о которой Сахаров упоминает в 1968 году в «Размышлениях», может быть, пока еще не столь популярна, но примером тому может служить военное вмешательство НАТО 1996 года на Балканах в защиту албанского населения Косово. Рискну предположить, что оно было бы поддержано Сахаровым. (Судя по позиции, занятой Сахаровым в отношении американской войны во Вьетнаме, он был бы, однако, противником бомбардировок и сторонником наземной операции сил НАТО.)

Анализ международных процессов, таких, как пресловутая «глобализация», и тем более их оценка, выходит за рамки этого очерка, но представляется, что мы постепенно входим в мир Бора—Кассена—Сахарова. В «открытый мир», в котором государственный суверенитет все более ограничивается в пользу международных организаций или международными соглашениями во имя таких ценностей, как безопасность, права человека, защита окружающей среды. Хотя, вероятно, путь к мировому правительству, о котором мечтал Сахаров, окажется более длинным и извилистым, чем он предполагал.

Весьма вероятно, что в ближайшие годы мы также увидим, приложима ли «доктрина Сахарова» к проблеме исламского экстремизма. В настоящее время США, по-видимому, надеется решить эту проблему путем демократизации Ближнего Востока, т. е. установления там демократических правительств. Станут ли исламские демократии правовыми государствами, уважающими свободу совести и права меньшинств, и уменьшит ли это исламский экстремизм и поддержку им терроризма?

И этот вопрос связан с другим, с «вопросом ценой в миллион долларов»: действительно ли «идеология прав человека» столь универсальна, как полагал Сахаров, что сможет сочетаться с исламом и с идеологией исламского возрождения? Многие из нас хотели бы надеяться на утвердительный ответ.

Уже для совсем отчаянных оптимистов, надеющихся это увидеть своими глазами, можно сформулировать «обобщенную теорию конвергенции Сахарова»: мир будет свободен от войн и насилия, когда все народы мира будут разделять общие ценности — ценности прав человека. Боюсь, что этой теории еще долго ждать своего доказательства или опровержения.

Сахаров возлагал большие надежды на конвергенцию — на сближение «капиталистической» и «социалистической» моделей. И Россия отчасти выполнила его программу, восприняв некоторые западные институты. Однако они оказались во многом неработоспособными, поскольку не были восприняты идеи и идеалы, воплощенные в этих институтах. Приводит ли «институциональное заимствование», в конечном счете, к восприятию обществом новых общественных ценностей и идеалов? Служит ли, например, свободный рынок развитию идей свободы и права, а свободная пресса — уважению свободы слова? Это также один из вопросов XXI века, существенных не только для России, но, например, для Ирака, возможно для Китая, и для многих стран Третьего мира.

И последнее в этом, вероятно неполном, списке. Ядерная энергетика имеет лишь косвенное отношение к политическим взглядам Сахарова, но именно о ней он писал в статье 1977 г. «Ядерная энергетика и свобода Запада». В ней Сахаров призывал Запад развивать ядерную энергетику, чтобы освободиться от нефтяной зависимости от СССР и арабских стран. В последние годы своей жизни он возвращается к теме ядерной энергетики и с увлечением говорит о проекте подземного строительства ядерных электростанций. Энергетическая зависимость Запада от России и, уже в меньшей степени, от арабских стран, несомненно будет серьезным политическим фактором и в XXI веке. И вряд ли можно сомневаться в том, что XXI век будет веком быстрого развития ядерной энергетики, а возможно и термоядерной, основанной на реакторах «Токамак», изобретенных Сахаровым и Таммом.

Альтернативы Сахарова

В заключение о том, что более всего интересует автора и, полагаю, читателя. Какой бы хотел видеть Сахаров Россию? Если когда-нибудь в России возникнет «партия Сахарова», что могло бы быть написано на ее знаменах или в ее политической программе?

В 1968 году в «Размышлениях» Сахаров заявил себя социалистом. И хотя позднее его взгляды на «страну победившего социализма» во многом изменились и он стал противником «тоталитарного социализма», полагаю, что он так и остался социалистом или социал-демократом. Мы точно не знаем, в чем он видел недостатки «капитализма», который он, тем не менее, полагал «ближе к истинно человеческому обществу» при условии проведения социальных реформ,[18] чем «тоталитарный социализм». Предположу, что ему не импонировал чистый капитализм как общество, управляемое законами рынка, спросом и предложением. Или он мог полагать неразумной и расточительной экономику, в которой экономический рост и занятость достигаются искусственной стимуляцией спроса. К тому же Сахарову как человеку эгалитарных убеждений был, безусловно, ближе принцип распределения доходов Джона Роулса, согласно которому дифференциация доходов оправдана только в той степени, в которой она служит всеобщему благу. Примерно такой принцип Сахаров формулирует в «Размышлениях». Более того, он полагал, что вопрос распределения «общественного пирога» со временем потеряет свою остроту благодаря научно-техническому прогрессу, который обеспечит материальное изобилие.

Одним словом, Сахаров не был «рыночником» современного российского пошиба. Не был он и американским либералом, полагающим государство необходимым злом. Предполагаю, что Сахаров, пользуясь выражением его американского друга Эдварда Клайна, видел в государстве инструмент воплощения общественных идеалов. И социализм Сахарова заключался в том, что он видел в государстве не только инструмент защиты прав и свобод, но и производителя социальных благ.

Трудно сказать, что именно Сахаров имел в виду, предлагая «конвергентное» общество. За исключением широких социальных программ и государственного сектора экономики, мы не знаем точно, какие именно черты социализма Сахаров предполагал сохранить. Например, следовало ли сохранить плановый характер государственного сектора экономики, и как бы это сочеталось с отстаиваемой Сахаровым независимостью государственных предприятий? Однако очевидно, что Сахаров предлагал социально ориентированную экономику, экономику, ориентированную не столько на максимальную прибыльность, сколько на социальные цели, например, на обеспечение занятости и высокий уровень оплаты труда.

Разумеется, Сахаров понимал опасность сохранения за государством значительной экономической власти, и я думаю, что он с симпатией бы отнесся к следующим словам другого социалиста, Альберта Эйнштейна:

«…нужно помнить, что плановая экономика — это еще не социализм. Сама по себе плановая экономика может сопровождаться полным закрепощением индивидуума. Переход к социализму требует решения нескольких чрезвычайно сложных социально-политических проблем: ввиду далеко идущей централизации политической и экономической власти как не дать бюрократии стать всемогущей и самонадеянной? Как защитить права личности и как может быть обеспечен противовес власти бюрократии?»[19]

Мы знаем рецепты Сахарова для решения этих проблем. Это уважение прав человека, основанное на законе и независимом суде. Это экономика смешанного типа. Это гласность и подконтрольность государственного сектора экономики и государственной бюрократии демократическим органам власти (например, парламентским комитетам).

Конечно, сегодня вряд ли кто-либо в здравом уме захочет доверить российскому государству управление социально ориентированным обобществленным сектором экономики. Однако в определенной ситуации, в условиях гласного общественного контроля это могло бы стать привлекательной альтернативой утвердившемуся в России уже не государственному, а чиновничьему капитализму. В любом случае, гласный общественный контроль над деятельностью крупных корпораций с преобладающим государственным участием вполне соответствовал бы программе Сахарова.

Рассматривая же конвергентное общество с более общих позиций, можно сказать следующее. Свободному обществу, т. е. капиталистическому в терминологии Сахарова, свойственна высокая степень конфликтности, проистекающей из борьбы частных интересов, тогда как в «социалистическом» обществе конфликт частных интересов подавлен государственным принуждением. Учитывая критику Сахаровым капиталистического индивидуализма, можно предположить, что, полностью в русле русской политической мысли, Сахаров предпочел бы гармоничное общество с низким уровнем конфликта. Можно ли, однако, создать такое конвергентное общество, которое было бы одновременно и свободным, и бесконфликтным? Полагаю, что нет и что сахаровское конвергентное общество, если оно возникнет в России, будет результатом компромисса, будет обществом с большей или меньшей степенью свободы и уровнем конфликтности, если оно, конечно, не будет полностью состоять из свободных альтруистов.

Здесь также уместно отметить, что Сахаров и его друзья правозащитники 60-х—80-х видели в государстве главную угрозу правам личности и, по понятным причинам, не слишком задумывались о том, что в обществе могут существовать и другие силы, угрожающие этим правам, и что осуществление гражданами своих прав часто чревато конфликтом между ними. По-видимому, конвергентному обществу придется решать, какие права оно гарантирует своим гражданам и какие права будут им ограничены.

Сахаровская альтернатива узурпации власти федеральным центром изложена в его проекте Конституции. В своем проекте Сахаров передает субъектам федерации (тогда еще союзным республикам) большие полномочия, в том числе собственную правоохранительную и судебную систему. Однако самым важным пунктом его программы я полагаю финансовую независимость субъектов федерации, потеряв которую они лишились постепенно и всего остального. Сахаров предполагает только определенные, фиксированные договором, перечисления в федеральный бюджет. Все же свои остальные бюджетные средства субъекты расходуют по своему усмотрению.

Российские интеллектуалы давно озабочены поиском «национальной идеи», причем сегодня, как и всегда, лидирующим кандидатом является идея «великой России», или, скорее, «великого государства» (когда-то самодержавного и православного, затем социалистического, а теперь, видимо, просто антизападного, с православно-патриотической закваской). Сахаров в своем проекте Конституции предлагает другую национальную идею, идею национального альтруизма во имя выживания человечества и решения глобальных проблем.

Когда-то в своем программном письме ООН Нильс Бор писал: «Главной целью, стоящей выше всех остальных, должен быть открытый мир, в котором каждый народ может заявить о себе только в той мере, в какой он способен сделать вклад в общую культуру и может помочь другим своим опытом и ресурсами».[20] К такому же альтруистическому поведению призывает и Сахаров. В его Конституции «глобальные цели выживания человечества» ставятся выше государственных интересов. Целью народа провозглашается «счастливая, полная смысла жизнь, свобода материальная и духовная, благосостояние, мир и безопасность для граждан страны, для всех людей на Земле независимо от их расы, национальности, пола, возраста и социального положения».

Отмечу, что русской традиции, в ее диссидентских формах, идея национального альтруизма совсем не чужда. Так, Петр Чаадаев писал: «Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику, ее дело в мире есть политика рода человеческого. Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами; оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества». Поэтому, кто знает, сахаровский призыв к национальному альтруизму, может быть, когда-нибудь и будет услышан.

Другой важный выбор, стоящий перед российским обществом, и, возможно, самый важный выбор — следует ли России придерживаться традиционных для нее форм общественного и политического устройства, как полагают «национально мыслящие» публицисты, или, напротив, решительно порвать с татаро-византийской политической традицией и с вертикальной моделью принятия решений, отказаться от старых общественных идеалов и попытаться воспринять новые. Судя по его полемике с А. И. Солженицыным,[21] Сахаров скорее предпочел бы разрыв с прошлым.

Пожалуй, что более всего поражает стороннего наблюдателя в современном российском обществе — это отсутствие каких-либо общественных идеалов, определяющих нормы общественной жизни, и точек отсчета в общественно значимом дискурсе. Они замещены, как писал Сахаров, культом государства и силы, а теперь также денег и успеха. Общественные идеалы, которые предлагает Сахаров — это уважение прав человека, терпимость и свобода. И если «партии Сахарова» — российским гражданам, верящим в эти идеалы — удастся когда-нибудь продвинуть их в общественное сознание — это будет главная победа Сахарова, а также российского общества.

А какие механизмы воплощения этих идеалов российское общество сможет создать: будет ли это копией западных институтов или России удастся придумать и воплотить какие-то новые работоспособные механизмы — надеюсь, покажет будущее.

ТРЕВОГА И НАДЕЖДА

Статьи, письма, выступления, интервью

Том 1

1958—1986

АВТОБИОГРАФИЯ[22]

24 марта 1981 г.

Я родился 21 мая 1921 г. в Москве. Мой отец — преподаватель физики, известный автор учебников, задачника и научно-популярных книг. Мое детство прошло в большой коммунальной квартире, где, впрочем, большинство комнат занимали семьи наших родственников и лишь часть — посторонние. В доме сохранялся традиционный дух большой крепкой семьи — постоянное деятельное трудолюбие и уважение к трудовому умению, взаимная семейная поддержка, любовь к литературе и науке. Мой отец хорошо играл на рояле, чаще Шопена, Грига, Бетховена, Скрябина. В годы гражданской войны он зарабатывал на жизнь, играя в немом кино. Душой семьи, как я это с благодарностью ощущаю, была моя бабушка Мария Петровна, скончавшаяся перед войной в возрасте 79 лет. Для меня влияние семьи было особенно большим, так как я первую часть школьных лет учился дома, да и потом с очень большим трудом сходился со сверстниками.

Я с отличием окончил школу в 1938 году и тогда же поступил на физический факультет Московского университета. Окончил его тоже с отличием уже во время войны, в 1942 году, в эвакуации, в Ашхабаде. Летом и осенью 1942 года несколько недель жил в Коврове, куда первоначально был направлен на работу по окончании университета, затем работал на лесозаготовках в глухой сельской местности под Мелекессом. С этими днями связаны мои первые, самые острые впечатления о жизни рабочих и крестьян в то трудное время. В сентябре 1942 года направлен на большой военный завод на Волге, где работал инженером-изобретателем до 1945 года. На заводе стал автором ряда изобретений в области контроля продукции (в университете я не сумел включиться в активную научную работу). В 1944 году, работая на заводе, я написал несколько статей по теоретической физике и направил их в Москву на отзыв. Эти первые работы никогда не были опубликованы, но они дали мне то чувство уверенности в своих силах, которое так необходимо каждому научному работнику.

С 1945 года я — аспирант Физического института AH СССР им. Лебедева. Мой руководитель, имевший на меня большое влияние, — крупнейший физик-теоретик Игорь Евгеньевич Тамм, впоследствии академик и лауреат Нобелевской премии по физике. В 1948 году — включен в научно-исследовательскую группу по разработке термоядерного оружия. Руководителем группы был И. Е. Тамм. Последующие двадцать лет — непрерывная работа в условиях сверхсекретности и сверхнапряжения сначала в Москве, затем в специальном научно-исследовательском секретном центре. Все мы тогда были убеждены в жизненной важности этой работы для равновесия сил во всем мире и увлечены ее грандиозностью.

В 1950 году я вместе с Игорем Евгеньевичем Таммом стал одним из инициаторов работ по исследованию управляемой термоядерной реакции. Нами предложен принцип магнитной термоизоляции плазмы. Я предложил также в качестве ближайшей технической цели использование термоядерного реактора для производства делящихся ядерных материалов (ядерного горючего для атомных электростанций). Сейчас работы по управляемой термоядерной реакции получили очень большое развитие во всем мире. Наиболее близко к нашим первоначальным идеям приближается система «токамак», усиленно изучаемая в лабораториях многих стран. В 1952 году по моей инициативе начаты экспериментальные работы по созданию взрыво-магнитных генераторов (устройств, в которых энергия взрыва химической или ядерной реакции переходит в энергию магнитного поля). В 1964 году в ходе этих работ достигнуто рекордное магнитное поле — 25 млн. гаусс.

В 1953 году я был избран академиком Академии наук СССР.

В 1953—1968 годах мои общественно-политические взгляды претерпели большую эволюцию. В частности, уже в 1953—1962 годах участие в разработке термоядерного оружия, в подготовке и осуществлении термоядерных испытаний сопровождалось все более острым осознанием порожденных этим моральных проблем. С конца 50-х годов я стал выступать за прекращение или ограничение ядерного оружия. В 1961 году в связи с этим у меня возник конфликт с Хрущевым, в 1962 году — с министром среднего машиностроения Славским. Я был одним из инициаторов заключения Московского договора 1963 года о запрещении испытаний в трех средах (т. е. в атмосфере, в воде и в космосе). Начиная с 1964 года (когда я выступил по проблемам биологии) и особенно с 1967 года круг волновавших меня вопросов все более расширялся. В 1967 году я участвовал в Комитете по защите Байкала.

К 1966—1967 годам относятся мои первые обращения в защиту репрессированных. К 1968 году возникла потребность в достаточно развернутом, открытом и откровенном выступлении. Так появилась статья «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». По существу это те же темы, которые через семь с половиной лет обозначены в названии Нобелевской лекции — «Мир, прогресс, права человека»; я считаю эти темы фундаментально важными и тесно связанными между собой. Это выступление стало поворотным во всей моей дальнейшей судьбе. Очень быстро оно стало широко известно во всем мире. В советской прессе «Размышления» долго замалчивались, потом о них стали упоминать весьма неодобрительно. Многие, даже сочувствующие, критики воспринимали мои мысли в этой работе как очень наивные, прожектерские. Сейчас, спустя тринадцать лет, мне все же кажется, что многие важные повороты мировой и даже советской политики лежат в русле этих мыслей.

С 1970 года защита прав человека, защита людей, ставших жертвами политической расправы, выходит для меня на первый план. Участие вместе с Чалидзе и Твердохлебовым, а затем с Шафаревичем и Подъяпольским в Комитете прав человека являлось одним из выражений этой позиции. (В марте 1976 г. Григорий Подъяпольский трагически рано умер.) С июля 1968 года, после опубликования за рубежом моей статьи «Размышления», я отстранен от секретных работ и «отлучен» от привилегий советской «номенклатуры». С 1972 года все более усиливалось давление на меня и моих близких, кругом нарастали репрессии, я больше о них узнавал, и почти каждый день надо было выступать в защиту кого-то. Часто в эти годы выступал я и по проблемам мира и разоружения, свободы контактов, передвижения, информации и убеждений, против смертной казни, о сохранении среды обитания и о ядерной энергетике.

В 1975 году я удостоен звания лауреата Нобелевской премии Мира. Это явилось огромной честью для меня, признанием заслуг всего правозащитного движения в СССР. В январе 1980 года я лишен всех правительственных наград СССР (ордена Ленина, звания трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий) и выслан в город Горький, где нахожусь в условиях почти полной изоляции и под круглосуточным милицейским надзором. Этот акт властей совершенно беззаконен, это — одно из звеньев усиления политических репрессий в нашей стране в последние годы.

С лета 1969 года я — старший научный сотрудник Физического института АН СССР. Мои научные интересы — элементарные частицы, гравитация и космология.

Я не профессиональный политик, и, может быть, поэтому меня всегда мучают вопросы целесообразности и конечного результата моих действий, Я склонен думать, что лишь моральные критерии в сочетании с непредвзятостью мысли могут явиться каким-то компасом в этих сложных и противоречивых проблемах. Я воздерживаюсь от конкретных прогнозов, но сегодня, как и всегда, я верю в силы человеческого разума и духа.

О РАДИОАКТИВНОЙ ОПАСНОСТИ

ЯДЕРНЫХ ИСПЫТАНИЙ[23]

24 мая 1958 г.

Глубокоуважаемый Игорь Васильевич!

Я, по зрелому рассмотрению, решил сделать ряд добавлений, которые делают статью менее уязвимой по отношению к обвинениям в «конъюнктурности».

Я возражал бы против напечатания статьи без этих добавлений, так как легко разбиваемое выступление — не на пользу. Я произвел также несколько изменений редакционного свойства. Статья получилась несколько длинной, но я не мог говорить только об одной стороне проблемы, не затронув других, более важных вопросов.

Посылаю исправленную статью с добавлениями и отдельно, для удобства сравнения, сами добавления.[24]

А. Сахаров

31 марта 1958 года Верховный Совет СССР принял историческое решение об одностороннем прекращении Советским Союзом испытаний ядерного оружия. Прекращение испытаний — это реальный шаг к запрещению ядерного оружия, к устранению опасности ядерной войны — основной опасности нашей эпохи.

Такова главная причина, по которой сотни миллионов людей во всем мире приветствуют решение СССР и требуют аналогичных шагов от других располагающих ядерным оружием держав. В условиях широкой мирной политики стран социалистического лагеря продолжение испытаний не может быть оправдано никакими аргументами равновесия сил.

В этой статье я хочу коснуться другой немаловажной стороны проблемы ядерных испытаний, которая вызывает глубокую тревогу во всем мире, — проблемы радиоактивной опасности.

Внимание мирового общественного мнения было привлечено к этой проблеме трагическими эпизодами испытаний американской водородной бомбы 1 марта 1954 года, когда пострадали японские рыбаки и десятки жителей Маршалльских островов.

Всесторонний научный разбор вопроса о радиоактивной опасности испытаний имеет большое значение. Здесь мы в относительно малом масштабе встречаемся с теми же проблемами, что и при рассмотрении возможных радиоактивных последствий ядерной войны. К сожалению, в зарубежной литературе нередко встречается поверхностное рассмотрение, замазывающее в угоду политическим тенденциям многие стороны вопроса. Какова же научная сторона дела?

При взрыве «типичной» водородной бомбы, эквивалентной по мощности 5 млн тонн тротила (фактически возможно изготовление водородных бомб в 10 и даже в 100 раз большей мощности) образуется большое количество радиоактивных веществ, в том числе радиостронций, радиоцезий и радиоуглерод, обладающие большим временем радиоактивного распада. Радиостронций и цезий — это результат деления применяемых в бомбе расщепляющих материалов. Радиоуглерод же образуется не непосредственно при взрыве, а в результате захвата азотом воздуха нейтронов термоядерной реакции и реакции деления. Образование нейтронов является неизбежным для всех типов ядерного и термоядерного оружия. В так называемой «чистой» водородной бомбе их может образоваться даже больше при расчете на единицу мощности взрыва. («Чистой» в США и Англии называют водородную бомбу, при взрыве которой нет процесса деления урана и плутония и поэтому нет образования радиостронция и цезия.)

При наземном испытании, подобном американскому взрыву 1 марта 1954 года, возникает явление «радиоактивного следа». Радиоактивные вещества оседают на поверхности поднятых взрывом в воздух пылинок почвы и вместе с этими пылинками выпадают по ходу ветра, образуя зону смертельной опасности в сотни километров длиной и 20—40 километров шириной.

Попадание людей под «радиоактивный след» явилось причиной трагических эпизодов 1 марта 1954 года.

В зоне радиоактивного следа количество выпавших с пылинками радиоактив­ных элементов настолько велико, что каждый оказавшийся там человек заболевает острой лучевой болезнью. Для острой лучевой болезни характерны изменения в составе крови, ломкость капилляров кровеносной системы, резкое снижение иммунитета к инфекционным болезням, нервные расстройства и другие тяжелейшие последствия. В центральной части радиоактивного следа доза облучения настолько велика, что острая лучевая болезнь для значительной части пострадавших протекает со смертельным исходом.

Около половины радиоактивных веществ при наземном взрыве не оседает на крупных пылинках почвы и разносится по всему земному шару. В случае взрыва, проведенного на высоте 3—4 км и выше, где нет пыли, радиоактивный след не образуется и вся радиоактивность разносится по атмосфере нашей планеты, вызывая общее повышение уровня мировой радиации.

Сторонники продолжения испытаний, руководствуясь невысказываемыми политическими соображениями реакционного свойства, обычно ссылаются на то, что облучение человеческого организма по причине испытаний в среднем мало по сравнению с облучением космическими лучами и радиоактивными веществами естественного происхождения и что в ряде стран еще более существенно облучение при рентгеновском просвечивании и облучении светосоставами.

Спору нет, необходимо уделить большое внимание уменьшению всех источников радиационного поражения человека. Это требование необходимо в особенности учитывать при конструировании рентгеновской аппаратуры и при назначении массовых рентгеновских процедур. Также необходимо уделить должное внимание захоронению радиоактивных отходов атомных электростанций и т.п. Однако все эти, сами по себе очень важные, вопросы не имеют прямого отношения к тому, приносит ли вред дополнительная (пусть в настоящее время и малая) радиоактивность от испытаний. Для решения этого вопроса надо иметь в виду, что любые, самые малые дозы облучения опасны. В моей статье, публикуемой в майском номере «Атомная энергия», приведены оценки, показывающие, что облучение дозой 1 рентген (единица радиоактивного облучения) в 1 случае из 10 тысяч приводит к уродствам, часто смертельным, и к наследственным болезням у потомства (шизофрения, гемофилия, диабет и около 500 других тяжелейших болезней) и в нескольких случаях из 10 тысяч приводит к преждевременной смерти от белокровия, рака и других заболеваний. Заболеваемость раком возрастает от наложения радиационных эффектов на уже имеющиеся химические эффекты. Причиной поражения потомства является попадание заряженных частиц радиоактивного распада в хромосомы половых клеток.

Хромосома — это молекула в ядре клетки, где она является сравнительно малой «мишенью» и попадание заряженных частиц в нее — редкое явление. Зато каждое попадание приводит к катастрофическим последствиям. Хромосома — это как бы условная запись программы развития потомства биохимическими буквами — генами. Изменение одной буквы, т.е. одного гена, приводит к нарушению развития зародыша, к уродствам или к наследственным болезням.