Помоги проекту - поделись книгой:
АНДРЕЙ САХАРОВ
собрание сочинений
составитель
АНДРЕЙ САХАРОВ
1958—1986
Вацлав Гавел
К ИЗДАНИЮ СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
АНДРЕЯ САХАРОВА
Самиздатовская книга Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» попала в Чехословакию в самый разгар Пражской весны. Она даже вышла в чешском переводе летом 1968 года в приложении к газете «Млада Фронта» и немедленно вызвала большой интерес и отклики.
Для Чехословакии, стремившейся мирным и спокойным путем изменить сущность советского режима, навязанного восточноевропейским странам после окончания Второй мировой войны, мысли Сахарова, — а мы тогда еще мало знали о том, кто такой, собственно, Андрей Дмитриевич Сахаров, — имели особое значение. Его «Размышления» представляли собой не просто литературный текст, а своего рода политическую программу. В этом состояла необычность и привлекательность текста и его автора.
В годы чехословацкой «нормализации», осуществляемой под дирижерской палочкой советских оккупационных войск, все мы с большим вниманием следили, как этот известный академик и отец советской водородной бомбы борется за права человека и гражданские свободы. Выступления Сахарова внушали нам надежду в годы оккупации.
Присуждение в 1975 году Андрею Сахарову Нобелевской премии Мира чехословацкие диссиденты считали и своей наградой. Особенно обнадеживающим для движения «Хартии-77» было сообщение об освобождении знаменитого ученого из горьковской ссылки в 1986 году. Оно свидетельствовало о том, что силы советского режима подходят к концу и что в относительно короткое время можно ожидать перемен и в странах так называемого советского блока.
К сожалению, мне ни разу не удалось лично встретиться с академиком Сахаровым. Он умер в самый разгар чехословацкой «бархатной» революции. От своих друзей я знаю, как радостно он ее приветствовал и с каким интересом за ней следил.
Одна из первых заграничных поездок после моего избрания президентом Чехословакии привела меня в феврале 1990 года в Москву. Я воспользовался этим, чтобы посетить могилу Сахарова и поклониться памяти этого великого человека. Могила была завалена цветами и венками, ежедневно приносимыми туда сотнями простых людей.
Я не хочу и даже не вправе оценивать Андрея Сахарова как ученого, но зато я могу высоко оценить его как мыслителя и гуманиста. Нет сомнения в том, что влияние, оказанное Сахаровым-Гражданином на политическое развитие мира, вышло далеко за рамки его страны и его времени. Преждевременная смерть не позволила ему выполнить те задачи, для которых он был предназначен в силу своего громадного морального авторитета, своей нравственной чистоты (о которой с уважением говорил даже Никита Хрущев), неподкупности, отваги и оригинального мышления. Андрей Сахаров нужен был новой России вчера, необходим сегодня, и ей будет недоставать его в будущем.
Опубликование дневников, воспоминаний и публицистики Андрея Сахарова к его восьмидесятипятилетию, до которого он не дожил, — это замечательная издательская инициатива. Собрание сочинений Андрея Сахарова будет вдохновлять не только нас, его современников, но и последующие поколения граждан, которым небезразличны судьба и будущее нашей планеты.
Ефрем Янкелевич
АЛЬТЕРНАТИВЫ САХАРОВА
Моим идеалом стало открытое плюралистическое общество с безусловным соблюдением основных гражданских и политических прав человека, общество со смешанной экономикой, осуществляющее научно регулируемый всесторонний прогресс. Я высказал предположение, что такое общество должно возникнуть как результат мирного сближения («конвергенции») социалистической и капиталистической систем и что в этом — главное условие спасения мира от термоядерной катастрофы.[1]
Вниманию читателя предлагается попытка изложения и анализа основных взглядов и общественно-политических идей Андрея Дмитриевича Сахарова или тех его взглядов и идей, которые автору представляются основными.
Мне посчастливилось близко знать Андрея Дмитриевича Сахарова и сотрудничать с ним на протяжении многих лет, но этот очерк лишь в незначительной степени основан на моих личных впечатлениях, а в основном на работах, представленных в этом сборнике. Таким образом, читатель владеет всем необходимым — материалами этого сборника, многие из которых впервые публикуются в России, — чтобы сопоставить наблюдения автора со своими собственными впечатлениями.
Несколько слов о том, что мне представляется определяющим в общественно-политической позиции Сахарова.
Сахаров обладал, на мой взгляд, вдобавок к другим своим талантам, одним весьма редким: способностью сочувствия человеческим страданиям и несчастьям, где бы они ни происходили — будь то безымянные жертвы ядерных испытаний в атмосфере, разбросанные по всему миру, голодающие африканцы, советские заключенные или палестинские беженцы в Сабре и Шатиле. (Было ли это прирожденным даром, или эта способность развилась в нем позднее, когда как «отец водородной бомбы» он ощутил себя ответственным за судьбы мира? — вопрос, лежащий за рамками этого очерка.)
«Планетарность» мышления, или, скорее, мировосприятия, Сахарова происходила также от убеждения в неразделимости судеб человечества, которое он разделял со своими предшественниками — Альбертом Эйнштейном и Нильсом Бором. Мы все в одной лодке — и погибнем, и спасемся только вместе. И последнее — Сахаров верил в то, что социальный и научно-технический прогресс может и должен облегчить человеческие страдания. Точнее, Сахаров полагал, и это было выражением его демократических убеждений, что свободные люди способны разумно устроить свою социальную жизнь и разумно использовать плоды научного прогресса.
Итак, по моему мнению, на этих трех китах — сострадание, «планетарность» и вера в социальный и научно-технический прогресс — и покоится общественно-политическая позиция Сахарова.
Сахаров был, несомненно, одной из ключевых фигур эпохи великого противостояния — эпохи «холодной войны», или «третьей мировой», как ее иногда теперь называют, и его позиция, идеи, взгляды формировались реалиями этой эпохи и формулировались как ответы на проблемы тех дней. Возможно, было бы слишком оптимистично думать, что эта эпоха завершена и что российско-американское противостояние не станет опять ключевой проблемой века. Предполагая, однако, что мир более не вернется к «холодной войне», какова есть и будет судьба идей Сахарова в наступающей эпохе? Этому посвящена заключительная часть предлагаемого очерка.
И вот на что я хотел бы обратить внимание читателя. Заключая свою работу «О стране и мире», Сахаров сказал о своем творческом методе:
И действительно, складывается впечатление, что, к сожалению, многое осталось Сахаровым невысказанным или недосказанным, что не все свои идеи он смог или счел нужным развить в рамках тех тем, которым посвящены его работы. Однако эти неиспользованные «веточки» все же кое-где сохранились — в виде вскользь брошенных замечаний, недоговоренных мыслей, кратко обозначенных тем. И внимательному читателю они помогут восполнить представление об общественно-политических взглядах Сахарова.
Тезис о неразрывной связи между миром, международной безопасностью и правами человека, по моему мнению, — центральный в системе взглядов Сахарова. Однако он не был исходным сахаровским постулатом. В «Размышлениях» 1968-го года многое написано о мире, но «права человека» упоминаются лишь вскользь, хотя и в чрезвычайно важных контекстах, о чем ниже.
Представляется, что Сахаров начал формулировать этот тезис, известный также как «доктрина Сахарова», в начале 70-х, в связи с «политикой разрядки» Брежнева—Никсона и как альтернативу ей. В июле 1973 года, в известном интервью Улле Стенхольму, вызвавшем неудовольствие советских властей, он высказал свои, пока еще смутные, опасения и надежды, связанные с этим новым направлением советско-американских отношений:
Что это за советские «правила игры», Сахаров не уточняет, но, вероятно, он опасался, что сближение будет происходить на советских условиях и не будет сопровождаться, как тогда многие надеялись, внутренней либерализацией.
Цели и мотивы «разрядки», по крайней мере, ее первоначальные цели, и до сегодняшнего дня не вполне ясны. Предположительно, американская сторона надеялась снизить накал противостояния и сэкономить на военных расходах, тогда как СССР добивался международного признания своих территориальных завоеваний в Европе и рассчитывал на западные кредиты, технологию и зерно. К 1975 году стороны договорились о легитимации и замораживании статус-кво. Иными словами, признавались зоны влияния СССР (Восточная Европа) и его исключительные права на страны «социалистического лагеря» в обмен на обещание СССР не пытаться расширить эту зону. Хоть СССР и не отказывался от поддержки «прогрессивных сил», т. е. от подрывной деятельности в любой точке земного шара, он, по крайней мере, обещал не расширять зону своего влияния с помощью военной силы или угрозы ее применения. (Эти обещания позднее были нарушены размещением на европейском театре советских ракет СС-20, затем, правда уже за пределами действия Хельсинкских соглашений, в Анголе и затем в Афганистане.)
Таким образом, мир делился навечно вдоль «железного занавеса», что соответствовало американской доктрине сдерживания. И если для чего-то этот занавес был бы прозрачен, то только для торговли и официальных «культурных обменов». Однако существенной уступкой СССР было включение в Хельсинкские соглашения 1975 года так называемой «третьей корзины», содержавшей некоторые обязательства в области прав человека.
Так, опасения Сахарова оказались обоснованы, как и, в конечном счете, некоторые его надежды. Эти опасения заставляют Сахарова начать формулировать альтернативную программу «разрядки», и уже через полтора месяца после интервью Стенхольму он произносит ключевые для своей доктрины слова:
В своей Нобелевской лекции 1975 года Сахаров так сформулировал этот тезис:
Доктрина Сахарова опирается на три аргумента. Во-первых, если государство представляет угрозу для своих граждан, оно будет представлять угрозу и для своих соседей. Во-вторых, уважение прав человека обеспечивает демократический контроль над внешней политикой страны и над военными расходами, и общество не допустит милитаризации экономики в мирное время. И третьим аргументом Сахарова было то, что соблюдение прав человека обеспечивает свободный обмен информацией и идеями между народами, способствует их сближению, снижению взаимного недоверия и тем снижает вероятность конфликта и возможность тайного вынашивания агрессивных намерений. Все эти аргументы Сахаров высказывает в различных контекстах во множестве своих выступлений.[3]
Расширенно толкуя Сахарова, к этому можно добавить четвертый аргумент, примыкающий скорее к сахаровской теории конвергенции: права человека могут (и должны) стать общей ценностью для всех народов, и эта общность ценностей снизит возможность идеологических («цивилизационных») конфликтов. Иными словами, Сахаров предполагает, нигде это, правда, явно не формулируя, что гарантией прочного мира могут стать общие ценности и что такими ценностями могут (и должны) стать права человека. Мир основанный на таких ценностях, тем более возможен, что «идеология прав человека», по мнению Сахарова, универсальна.
Что же делать, однако, если какое-то тираническое правительство не желает уважать права своих граждан? Другие страны, и международное сообщество, должны постараться принудить его их уважать. Таким образом, права человека перестают быть суверенным делом государства, и их защита становится предметом международной озабоченности.
Можно предположить, что тезис о взаимосвязи мира и прав человека, так же как и сопутствующий ему принцип международной защиты прав человека, возник у Сахарова не без влияния следующих идей и обстоятельств.
Сахаров сам ссылается в своей работе «О стране и мире» на идею «открытого мира» Нильса Бора и на Рене Кассена,[5] утверждавшего, что права человека не знают государственных границ и что каждый человек должен быть признан субъектом международного права в том, что касается защиты его прав. (Предположительно, с идеями Бора и, возможно, Кассена Сахарова познакомил в 1950-х его учитель и друг академик И. Е. Тамм.)
Другим несомненным фактором была личная, эмоциональная вовлеченность Сахарова в проблемы предотвращения ядерной войны и защиты прав человека в СССР, в судьбы жертв политических репрессий, не только в СССР. Предположу, что, размышляя над этими проблемами и о причинах советско-американского противостояния, он не мог не обнаружить связь между ними.
В-третьих, уже в интервью Стенхольму Сахаров выразил сомнения в возможности внутренних перемен в СССР, а позднее его оценки стали еще более пессимистичны. Единственным источником надежды, пусть и слабой надежды, становилось для Сахарова внешнее, западное, влияние в вопросах прав человека.
Возвращаясь к «Размышлениям» 1968-го года. Сахаров произнес в них вскользь следующие слова, звучавшие загадочно, потому что они выпадали из общего контекста статьи:
Мы не знаем, было ли это отголоском идей Бора и Кассена, или уже тогда Сахаров начал самостоятельно размышлять над принципом международной защиты прав человека, но вряд ли он тогда предполагал, что защита этого принципа и борьба за его воплощение станут одним из основных дел его жизни.
В течение многих лет главные усилия Сахарова были направлены на мобилизацию западного давления на советские власти в вопросах прав человека и особенно в защиту жертв политических репрессий. Он не устает повторять, что
Насколько эффективным могло быть, по мнению Сахарова, такое давление? Вопрос этот отчасти праздный, поскольку, даже если б он считал его малоэффективным, иного способа действий у него попросту не стало после того, как советские власти перестали отвечать на его обращения. Тем не менее, этот вопрос возник, например, в связи с принятием Конгрессом США поправки Джексона — Ваника, связавшей предоставление СССР торгового статуса наибольшего благоприятствования со свободой эмиграции из СССР.[7]
Поправка Джексона — Ваника имела для Сахарова особое значение. Во-первых, само право «покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в нее»[8] он полагал ключевым для открытого общества. Кроме того, эта поправка, по мнению Сахарова, была важным прецедентом, указывающим желательное направление развития процесса «разрядки». В Открытом письме Конгрессу США он писал:
История советской эмиграционной политики пока не написана, но, по-видимому, советские власти были готовы подарить США пару сотен тысяч советских евреев, и пару десятков тысяч советских немцев — Германии, как жест доброй воли. Они не были готовы даровать право на выезд каждому советскому гражданину. Вскоре после принятия поправки Джексона, в январе 1975 года, советская сторона заявила, что советско-американские торговые соглашения 1972 года не войдут в силу, так как они нарушены этой поправкой. Также, по заявлению Брежнева,[9] в течение следующих двух лет США потеряли советские контракты на сумму в 2 миллиарда долларов, и эти контракты были размещены в Европе и Японии. Еврейская эмиграция сократилась в 1975 году до 13 тысяч, по сравнению с 20 тысячами в предыдущем, хотя затем опять начала расти.
Сахаров, однако, не счел все это свидетельством бесполезности попыток оказать влияние на позицию СССР в вопросах прав человека. Дискуссии об эффективности западного давления, и поправки Джексона в частности, уделено много внимания в его работе «О стране и мире», и об этом же Сахаров говорит в интервью корреспонденту «Ассошиэйтед Пресс» Джорджу Кримски. Позиция Сахарова вкратце сводилась к следующему:
1. Давление не должно ослабляться, поскольку это грозит потерей уже достигнутых результатов.
2. Давление может быть эффективно, но только единство Запада может обеспечить эффективное давление.
3. Оказывая давление, нужно быть готовым к противодействию.
В ретроспективе, насколько же эффективным было западное давление и правозащитные усилия самого Сахарова? К сожалению, пока не существует исследований, посвященных этим вопросам. Однако несколько общих замечаний могут быть здесь уместны.
Единство Запада в вопросе прав человека в СССР так и не состоялось, однако мировое научное сообщество, во многом благодаря Сахарову, все же в значительной степени объединилось в защиту своих советских коллег.
Правозащитное движение в СССР было к концу 70-х — началу 80-х практически подавлено. Однако оно все же просуществовало в Советском Союзе более 10 лет, также во многом благодаря Сахарову.
Выступления Сахарова против политических репрессий в СССР имели, по крайней мере, превентивное значение. Иными словами, власти понимали, что любые политические репрессии, если они станут известны Сахарову и другим советским правозащитникам, повлекут за собой обращения к западному общественному мнению, а возможно, и некоторую международную реакцию. И это заставляло их считаться с последствиями своих действий, хотя бы в той мере, в какой они вынуждены были считаться с общественным мнением на Западе.
Разумеется, концепция международной защиты прав человека была чужда советским властям, и они постоянно обвиняли Сахарова в подстрекательстве к вмешательству в их внутренние дела. В этой связи трудно удержаться, чтобы не процитировать воспоминания Рене Кассена:
Советское правительство так же постоянно протестовало против «вмешательства во внутренние дела СССР». Позиции советской России и нацистской Германии в вопросе международной защиты прав человека совпадали. И именно этой позиции противостоял Сахаров.
Я уже писал о личном, эмоциональном отношении Сахарова к проблемам советско-американского ядерного противостояния. Вряд ли это отношение можно проиллюстрировать лучше, чем следующей цитатой из работы Сахарова 1975 года «О стране и мире»:
Поделиться книгой: