Они остановились на пустынной дороге, у припрятанного фургона. Рейкс подошел к заднему борту «Ленд-Ровера», чтоб достать ящик. Гилпин помогал, сержантские погоны сверкали на выглянувшем солнце, китель расстегнулся, из-под него виднелась гимнастерка, галстук цвета хаки с подарком от Бернерса — масляным пятном у самого узла.

— Чертовски здорово сработано, — сказал Гилпин. Он стоял спиной к живой изгороди у дороги, придерживая левой рукой запорную скобу борта, а правую засунул за отворот мундира. Рейкс знал, что этого мгновения Гилпин ждет уже несколько дней, поэтому он молниеносно повернулся, схватил его за правую руку, крепко сжал свои пальцы на запястье Гилпина и одним усилием выбил пистолет.

— Черт тебя подери!

Гилпин извернулся Ударил ногой Рейкса, попал в колено и навалился на него всем телом. Рейкс потерял равновесие, упал на землю, скорчился, царапая пальцами сырую мягкую траву. Перед его глазами мелькнул сапог Гилпина.

Рейк разозлился, что проиграл противнику хотя бы эту малость, подхватился, сознавая, что, будь его воля, он убил бы Гилпина прямо сейчас, но понимал, что не всесилен, двинул кулаком в челюсть широкой красной хари. Гилпин растянулся на земле, примяв крапиву, к мундиру прилипли сухие листья.

Рейкс поднял пистолет и положил в карман. Он чувствовал кровь на лице, боль в колене. Но злость отступила.

— Без фокусов, а то я могу вас убить. Встаньте и помогите мне, — приказал он.

Закашлявшись, морщась от боли, Гилпин тяжело поднялся.

Они подтащили ящик к фургону, толкнули внутрь по металлическим роликам в полу.

— Накройте его одеялом.

Рейкс отступил назад, смотрел, как Гилпин маскирует ящик одеялом, которое лежало в кузове машины. Потом он вернулся к «Ленд-Роверу» и осмотрел его, не снимая перчаток. Забрал чемодан с их гражданской одеждой, забросил в фургон.

Рейкс повел машину по проселочной дороге, потом повернул направо, на тропинку. Он четко помнил карту, точно знал, где выехать на шоссе А-20, пересечь его и опять проселками въехать в лабиринт пригородов Лондона.

Он остановил машину у маленького пруда, опустил в дверце стекло и вынул из кармана пистолет.

— Можно по нему вас найти?

— Нет, что я, рехнулся?

— Время от времени и впрямь так кажется. — Он бросил пистолет в затянутую ряской воду. — Переодевайтесь.

Они переоделись в штатское за кустами на другой стороне пруда. Гилпин долго копался с белым в голубой горошек галстуком-бабочкой. Рейкс заставил его сделать в стогу ямку, сунуть туда форму и прикрыть сеном. Гилпин вернулся, шлепая ботинками по грязи.

Отъезжая, Рейкс сказал:

— Убив меня, вы ничего бы не добились. Большие люди стоят за спиной у маленьких, чтобы их кусать. Вы подписали бы себе смертный приговор.

— Я знаю одно: убить вас — это здорово.

Рейкс вытер лицо платком:

— У вас же хороший бизнес. Жизнь, которую вы любите. Никто и не собирается тревожить вас больше.

— Ну… — В голосе Гилпина переплелись зависть и восхищение. — Откуда вы, черт возьми, узнали о пистолете.

— У вас все было написано на лице. Сойдете в Кемберуэлле. — Рейкс улыбнулся, не предлагая, а настаивая на прощании. — Какое вы с женой придумали алиби?

— Я встречу ее у Кандоса, на углу Сент-Мартин’з Лейн. Мы были в кино. Потом обедали в «Джо Лайонс». Водостойкое алиби.

Гилпин открыл перчаточный ящик, вынул толстый конверт. Не открывая его, спросил:

— Пять сотен плюс плата за «Ленд-Ровер» и прочие расходы?

— Всего девятьсот. Достаточно?

— Да. Я купил его на аукционе. Проследить за ним невозможно.

— Я и так не волновался. Это ваша забота.

Выйдя из машины в золотистую при свете фонарей пургу, Гилпин нагнулся к окну, хотел протянуть Рейксу руку, потом передумал и сказал:

— Прости за глупость, парень. Все в порядке.

Он пошел по мостовой, подняв воротник плаща, остановился на углу, обернулся, помахал на прощание и исчез, растворился в памяти Рейкса.

Через тридцать пять минут Рейкс поставил машину в гараж. Он запер ворота изнутри и вытащил ящик из кузова. Рейкс еще раньше заметил, какой он легкий. Он опустил петлю ловушки, привязал ее к веревочной ручке ящика и поднял его на чердак. Разомкнув два больших откидных пружинных запора по бокам, он открыл ящик. Сверху был слой опилок. Рейкс разгреб их и, засунув руку внутрь, вытащил маленький пластмассовый цилиндр коричневого цвета. Его удобно было держать в руке. Рейкс пошарил в ящике: еще несколько точно таких же штуковин. Он положил одну в карман и запер остальные.

На Эдгвер-Роуд Рейкс поймал такси, доехал до самой Беркли-Сквер, а оттуда пешком пошел на Маунт-стрит.

Белль дома не было. Рейкс уже знал это. Он заметил ее на улице, когда ехал в гараж. Сейчас она там с тряпкой, чистит, протирает кузов фургона, чтобы не осталось ни одного отпечатка. А вот в эту самую минуту она, надев перчатки, наверно, уже едет в фирму по прокату машин. Едет, отбросив прочь этот кусочек жизни, поддельное имя и адрес, все, что через автомобиль может привести обратно к ним, даже если в этот сырой день какой-нибудь деревенский гуляка случайно заметил фургон рядом с «Ленд-Ровером» и запомнил его номер. Рейкс запер капсулу в сейф, налил себе виски с содовой и полчаса просидел, потягивая напиток. Потом пошел в ванную, разделся и лег под душ. Рана на лице уже подсохла, но под струями воды снова стала кровоточить. Он услышал, как вошла Белль, как ходит по комнате.

— Белль, — позвал он. Дурацкое имя, но он попытался согреть его. Так и должно быть. Нужно чувствовать, а не притворяться. Хорошее имя Белль. Красивое, многообещающее.

— У вас все в порядке? — спросила она.

— Да. Без сбоев. Вы избавились от машины?

— Избавилась. Я предполагаю, вам нужна новая. Завтра или к понедельнику?

Ничего не предполагай. Перестань, наконец, предполагать.

— К понедельнику. Выпейте что-нибудь. Я и так уже опередил вас на два стакана. — Он лежал, представляя ее с бокалом в руке. Она красива. Ее тело, все в ней очаровательно: удлиненное, как у кинозвезды, лицо, и смешная прическа, предположения и беспокойство. Это прекрасно, желанно, ведь одна должна принадлежать ему.

Рейкс выключил душ и начал обтираться. Измазал полотенце кровью. Не вытершись как следует, он перерыл всю аптечку в поисках пластыря, но ничего не нашел.

— Белль, — снова позвал он.

Она подошла к двери.

— Что?

— Нет ли у вас пластыря? Я поранил лицо.

Она ничего не ответила, но Рейкс услышал, как Белль ушла и вернулась через минуту-другую.

— Мне войти?

— Да. Полечите меня сами.

Она открыла дверь. Рейкс сидел в кресле, обернув бедра полотенцем. Белль стояла на пороге в черном платье, нитка жемчуга, что была на ней в день их первой встречи, плотно облегала шею. Она не решилась войти, держала в руках коробочку с пластырем, будто это святой крест, ее всемогущий защитник от мирского зла. Рейкс нагнул голову, чтобы она заметила ранку.

— Станьте святой — исцелите меня.

Она подошла, открыла коробочку и достала пластырь, избегая его взгляда. Положив коробочку на край ванны, Белль взялась за дело. Рейкс увидел, как она нахмурилась и сосредоточилась, наполовину оторвав от пластыря защитную пленку.

— Я ударился о край люка, когда тащил ящик наверх.

Он сказал это, зная, что она все равно не поверит, но так было принято, именно этих слов она ждала от такого человека, как он.

Она кивнула и нагнулась к нему, наложила пластырь на щеку. Рейкс почувствовал прикосновение ее длинных пальцев, твердых во всем, кроме женской работы. Он тронул ее ноги под подолом платья, обхватил бедра, руки скользнули выше чулок к теплому мягкому телу. Рейкс почувствовал, что оно затрепетало помимо воли, как стройная березка внимает первому дуновению легкого ветерка. Белль молчала, разглаживала пластырь, овевала его ухо своим дыханием. Наконец она выпрямилась и тихо спросила:

— Все нормально?

— Да, хорошо. Спасибо.

Она взглянула на его колени и скорчила рожицу, изогнув ярко-красные губы.

— Что у вас с ногами?

Правое колено здорово все же разбил этот Гилпин.

— Я, наверно, ушиб и его. У меня легко появляются ссадины.

Он встал и обтерся насухо, не стесняясь, словно она была его женой и тысячу раз видела его нагим. Белль быстро взглянула на него и ушла в спальню.

Одевшись, он увидел, что она сидит за столом и читает «Ивнинг Стандарт». На столе стояла рюмка виски.

— Вы не против поужинать дома? Сегодня я не хочу показываться людям, — сказал Рейкс, потрогав пластырь.

— Есть бифштекс и цветная капуста.

— Хорошо. А какое вино прислал нам старик Фантомас? — Рейкс открыл дверцу бара и бросил через плечо: — Кстати, можете передать ему, что все прошло благополучно.

— До понедельника он на Мальте.

— Скажете, когда вернется.

Разглядывая бутылки, он тихонечко присвистнул.

Белль лежала в постели, Рейкс спал рядом. Когда она вошла с пластырем в ванную и увидела его голым, почувствовала на бедрах его руки, она поняла, что все безнадежна. Она помимо своей воли хотела того же, что и он. (Говоришь себе «нет» — и потом делаешь. Какой в этом смысл, черт возьми?) Если бы дело было только в нем, в его наготе, если бы между ними и их телами не было ничего, кроме секса, она не чувствовала бы ни отчаяния, ни страха. (Белль прекрасно понимала: он обольщал ее, чтобы потом ею воспользоваться, а плясать под чужую дудку она не хотела. Служить своим телом — да, но не в этом новом приближающемся деле. А все-таки… разве это так важно? Быть игрушкой Сарлинга ей вовсе не улыбалось. Принадлежать Рейксу — это, по меньшей мере, вселяет надежду.) Белль перевернулась на спину, удивляясь, почему борется сама с собой.

Они приятно и красиво провели вечер, и не раз случайно или намеренно он прикасался к ней; она все еще помнила его руки на своих бедрах, и он это понимал.

Два часа назад он вошел к ней в темную спальню. Она все поняла еще тогда, когда щелкнул замок его комнаты.

Он лег рядом, ни сказав ни слова, снова коснулся ее руками, они скользнули под шелк ночной рубашки, блуждали там, и ей казалось, что по мягким пастбищам ее тела медленно движутся животные, ощипывая молодые побеги.

Его теплый полный рот наполнился страстью и ничего не жалел для нее, а в ней не было силы сдерживать собственный язык и губы, только слабеющий с каждой секундой крик страха умирал где-то далеко-далеко. Потом, зная, что у нее уже не осталось сил сопротивляться, он наполнил ее собой, своей страстью и сознанием того, что она исполнит любое его желание, станет тем, кем он захочет ее видеть… Понимая это, она уносилась в сон только для того, чтобы потом проснуться и почувствовать, что его тепло нее еще рядом, ощутить ладонь, упавшую на ее грудь, руки, сомкнутые со спокойной, властной твердостью на ее теле даже во сне, сухой жар его ладони на твердом соске, требующий того союза, которого она желала и который приветствовала.

Глава 5

Рейкс взял в поезд утренние газеты. В субботних номерах о нападении на склад не было ни слова, а сегодня все газеты сообщали об этом уже на последних полосах как о пустяке: «ничего важного не похищено». Рейксу показалось, что власти решили замять это дело. Он листал «Таймс», начисто забыв обо всем, вычеркнув Лондон из памяти. Белль Виккерс и прочее осталось позади в тот момент, когда за ним закрылась дверь лондонской квартиры.

Телефон зазвонил за первой рюмкой перед обедом. Это была Белль. Сказала, что Сарлинг вернулся, она его уже видела и сообщила об удаче. Сарлинг ответил, что Рейкс не понадобится ему недели две, но она, Белль, должна оставаться в квартире. Рейкс чувствовал, что она хочет сказать что-то еще, дабы сохранить, насколько возможно, ту тонкую ниточку, которая протянулась между ними. Надеясь на ее сообразительность Рейкс ответил, что пригласил кое-кого выпить и ему некогда больше разговаривать. Он вернулся к виски. Какую бы роль он ни играл в отношениях с нею в Лондоне, здесь об этом не могло быть и речи. Но если он пытался отвлечься от мыслей о девушке, ему вспоминалось ее лицо, закрытые глаза, чуть приоткрытые губы, она едва дышала, жизнь в ней была хрупка и слаба, как у спящего ребенка, рядом с ним было незнакомое лицо, умытое свежей росой невинности, чистое, без морщин, без страданий. Секунд пять его одолевало странное чувство, властность исчезла, в нем медленно пробуждалось желание защитить и обезопасить ее. Вспомнив это, он решил в следующий раз заглянуть в глаза Мери. Может, сверхъестественная роса омывает всех женщин, когда они предаются теплой бездумной неге. Боже мой, сверхъестественная роса — это что-то новенькое. Он хотел от Белль одного: чтобы она перешла на его сторону против Сарлинга, и знал, что, приехав в Лондон, получит это. Она разорвется на части, чтобы помочь ему.

На другое утро, позвонив Мери, он поехал в Альвертон переговорить со старым владельцем. Он долго не хотел выходить из машины, смотрел на серый камень, остроконечную крышу, сводчатые окна. Рейкс знал здесь каждую трещину, каждый выступ, каждую черепицу на крыше. В детстве он туда лазал, иногда падал, знал щели в кладке, где гнездились галки, точно помнил тот изгиб ствола дикого винограда, где стрижи раз в год высиживали двух птенцов. Он помнил дом изнутри и снаружи, знал, как самого себя, как свои кишки и кожу. Последний хозяин (скотина!) пристроил к одному крылу низкую террасу с модной стеклянной крышей. Первое, что он сделает, вступив во владение поместьем, — это снесет ее, потому что она стоит на месте цветника его матери. Цветник станет таким же, каким был, но уже для Мери. Целый час он ходил вокруг дома, прикидывая, какую мебель купить, думал только о той, что раньше принадлежала отцу и ушла с аукциона. У Рейкса уже сейчас, в нынешнем доме, было кое-что из этой обстановки, а недостающее искал и покупал для него агент в Эксетере.

Отправившись к Мери, он прихватил с собой портфель с капсулой из ящика 3/93. Он собирался пригласить девушку на обед в ресторан, потом съездить к другу, а переночевать у нее. Рейкс сделал большой крюк, точно зная, куда надо ехать, времени у него было хоть отбавляй.

По шоссе в Порлок он подъехал с южной стороны к сигнальной башне в Данкери. Прямо посреди торфяника тянулась узенькая проселочная дорога, она вела с вершины холма вниз, в глубокую долину, с дамбой и котлованами. Он съехал на этот проселок. Низкие тучи намертво затянули небо, гонимый ветром туман оставлял на кустах дрока, вереска и брусники капли свинцовой росы. Мир просматривался ярдов на пятьдесят, потом исчезал во мгле.

Сидя в машине, Рейкс достал капсулу и повертел ее в руках. Она хорошо прилегала к ладони, не так, как граната, а словно бы ее форма делалась по куску мягкой глины, который чуть-чуть сжали в кулаке и получили удобные волнистые очертания. Корпус капсулы делился канавками на ромбики, как граната «лимонка», чтобы при взрыве получались осколки. На основании была маленькая впадинка. На краю, заподлицо с основанием, крепилась тонкая полоска легкого металла, узенький язычок, кончик которого загибался вниз в виде перемычки. В ушки по краям языка была продета стальная игла, прижимающая перемычку к основанию. Придерживая язычок пальцами, Рейкс попытался вытащить иглу. Он ничего не мог с ней сделать, пока не заметил, что один ее конец расплющен в диск с насечкой по краям. Рейкс крутанул диск, игла повернулась и немного продвинулась вперед. Он завинтил ее обратно и вылез из машины.

Он прошел ярдов пятьдесят к овечьей тропке, что вилась между холмами. Ветер дул ему в спину. Где-то впереди и справа послышалось грубое, будто простуженное блеяние и кашель овец. Рейкс сошел с тропы и двинулся на их голоса, пробираясь в высоком, до колена, вереске. С подветренной стороны у гранитной скалы паслись пара овец и три уже не маленьких ягненка. Один поднял голову, посмотрел на Рейкса, беспокойно переступил с ноги на ногу и вернулся к своей траве. Рейкс, послюнив палец, посмотрел, откуда дует ветер, прошел пару метров в гору, стал к ней спиной. Потом, крепко придерживая язычок, стал выкручивать иглу. Овцы паслись футах в сорока от него. Рейкс освободил иглу и бросил капсулу футов на двадцать вперед, услышал, как щелкнул, распрямившись, язычок. Граната упала на кочку, покатилась вниз и остановилась у зарослей папоротника.

Медленно отступая назад, Рейкс считал про себя секунды. Овцы продолжали спокойно пастись. При счете «десять» послышался мягкий хлопок, капсула подпрыгнула на фут и, видимо, разорвалась, потому что больше он ее уже не видел. Сказать по правде, Рейкс, не заметил вообще ничего. Никакого видимого газа не появилось.

Он взглянул на овец. Они все так же мирно паслись. «Если в этой штуковине что-то и было, — подумал Рейкс, — то это что-то должно отнести к ним ветром». И вдруг… Ближняя овца приподняла голову, ноги ее подкосились. Словно разыгрывая пьесу или какой-то прекрасно отработанный и хорошо разученный цирковой трюк, выполняемый по сигналу, упала и вторая овца. Не на бок, не сопротивляясь и не протестуя, а просто подчинившись силе тяжести. Глядя на овец, Рейкс заметил, как над ними, метрах в двух от земли, пролетал дятел, собираясь подняться на выступающий гранитный утес. Но на полпути земля призвала вдруг к себе и его, и в мгновение ока, мелькнув красными, черными и белыми перьями, птица упала камнем.

Рейкс повернулся и пошел обратно.

…Мери пришла к нему в ту ночь, как делала всегда, даже если родители были дома, и осталась с ним до рассвета. На заре, после любви, он взглянул ей в лицо. Это было лицо Мери. Лицо, которое он знал, лицо той женщины, которая собиралась наполнить Альвертон детьми. На нем не было и следа сверхъестественной росы. Чувствуя его взгляд, Мери открыла глаза и подмигнула.

— Любишь? — спросила она.

Он кивнул в ответ.

Она приподнялась, поцеловала его и сказала:

— Ты сегодня не в лучшей форме. Слишком много вчера выпил.

На обратном пути он дал крюк в Данкери, оставил машину у дороги и спустился к тому месту, где накануне паслись овцы. Опасность уже миновала. Содержимое гранаты давно улетучилось. В то утро не было тумана, яркое солнце играло на бронзовом вереске.

В тени гранитной скалы лежала старая овца. Там же лежал и дятел, тоже мертвый. Но рядом с умершей матерью стоял ягненок. Он заковылял прочь от Рейкса, потом обернулся и заблеял, но не потому, что просил молока (он давно вырос из этого возраста). От второй овцы и еще двух ягнят не осталось и следа, не было и следов того, что животных убрали: не было тракторных следов. Там, где взорвалась капсула-граната, Рейкс нашел несколько пластмассовых осколков и оставил их на месте.

Возвращаясь обратно, он размышлял, почему погибли именно старая овца и дятел. Дома Рейкса нетерпеливо ждал, надрывался телефон. Звонила Мери.

— Сколько ты вчера выпил? — спросила она.

— А что?

— Да ты забыл свою сумку. Я привезу ее.

— Сам приеду за ней попозже.