— Вам нравится?

— Такое оценит каждый.

Канделябр, подвешенный к ажурному потолку, был, наверно, от Мюрата, его старинные подвески из разноцветного стекла бросали на стены яркие блики.

— Верно, — кивнул Бернерс, — я вырос в интернате и жил в обшарпанных меблирашках, пока не встретил вас: Я дал себе слово, что когда-нибудь у меня будет нечто подобное… дом с обстановкой, украшенный мастерами, людьми, которые с любовью относятся к своему делу. Неужели вы пришли сообщить, что я могу все это потерять? Не говорите таких слов.

— Нет. Но вам придется защищать свой дом. Нам нужно снова поработать вместе. Если бы можно было сделать все одному, я бы к вам не пришел. Но это не в моих силах. Нам надо защищаться и, видимо, придется двоих даже убить. Ну что, мои слова не испортили вкус вина?

Без колебаний Бернерс ответил:

— Отчего же. Если в дверь постучит полиция, я покончу с собой. Так же, как и вы. Если можно отнять жизнь у себя, то спуститься на ступеньку ниже и отнять ее у другого проще. — Он сел у окна.

— Прежде чем посвятить вас в курс дела, я готов, если хотите, назвать свое настоящее имя и рассказать о себе.

— Я не желаю знать об этом.

— Вы можете докопаться… есть другие, они знают.

— Тогда я и докопаюсь. Но хватит об этом. Останетесь на завтрак? Я предупрежу Энджерс.

— Не стоит. Я ненадолго. А кто она такая?

— Я нанял ее в агентстве пять лет назад. Она прослужила у людей всю жизнь. Честная, преданная, всегда воюет на моей стороне. Ничего не знает о Бернерсе, только о мистере Кэтуелле. Если хотите рейнвейна, наливайте сами.

Рейкс рассказал ему о Сарлинге, о красной точке в каталоге… суть дела о нападении на склад; словом, все — об отношениях с Белль, зачем она им нужна… Бернерс сидел и слушал, ничего не спрашивая, совсем как в старые времена, когда Рейкс разворачивал план новой операции, а он внимал, не задавая вопросов.

Рейкс закончил. Бернерс, задумавшись, сидел в кресле. Наконец, он сказал:

— Сначала самое главное. Как насчет армейского склада?

— Я все уже продумал. В назначенный день вы приедете ко мне. А пока достаньте кое-что сообразно этому списку. — Рейкс протянул свои записи.

Бернерс внимательно прочитал и сказал:

— Сделаем. А в курс дела меня введете, когда все будет готово. — Он положил список в карман. — Что вы думаете о Сарлинге?

Рейкс встал:

— По-моему, он сошел с ума. Я уверен: его главный план — какая-нибудь умопомрачительная затея, от которой волосы дыбом встанут, и без малейшей надежды на успех. С ним надо покончить. Но сначала мы должны заполучить досье и их светокопии.

Рейкс уже ходил по комнате и сейчас остановился перед картиной. На ней маслом была написана спокойная, безмятежная река, баржа под парусом медленно плыла вниз по течению, вдали сквозь летний утренний туман проглядывали очертания часовни. От безмятежности пейзажа, от того, что Бернерс снова был рядом, Рейкс почувствовал такое облегчение, какого не испытывал все последние дни.

— Очаровательно, верно? — сказал Бернерс. — Это Джон Варли. Я купил ее на деревенском аукционе два года назад. — Потом, когда его мысли удалились от мелочей, он продолжил: — Согласен, Сарлинга придется убрать. Я начну копать под него, но мне еще многое нужно узнать — с вашей помощью. Сколько времени у нас в запасе?

— Не знаю. Судя по тому, как идут дела, месяца два по крайней мере. Это кратчайший срок, за который я могу организовать крупное дело.

— Насколько вы доверяете мисс Виккерс?

— Она боится Сарлинга и жаждет освободиться от него. Но ей не нравится мысль об убийстве.

— Как и большинству людей.

— Она должна нам помочь, но это уж моя забота. Не беспокойтесь.

— Не буду. Однако основные сведения мы можем получить только через нее.

Он аккуратно перечислил все, что хотел узнать. Меон Парк. Подробный план дома и поместья. Сколько там слуг, их имена и привычки. Распорядок дня Сарлинга. Меры безопасности, сигнализация, где расположен сейф. То же самое для дома на Парк-стрит. Еще ему нужен полный список основных предметов гардероба Сарлинга. Какие рубашки, шарфы, галстуки он предпочитает, что ест, подробности о его здоровье, болезнях, приступах недомогания. Причуды. Кто его доктор и дантист. Как он работает. Имена его секретарей. Развлечения. Отношение к женщинам, и каких он любит. Хорошо или плохо спит. На каких языках говорит, ездит ли за границу, есть ли у него там дома или квартиры… Словом, все. Сарлинг был пока большим вопросительным знаком, и Бернерс знал, что не сможет его убить, пока не получит ответа на все вопросы. Чтобы уничтожить человека, его нужно изучить, почти полюбить, а потом легонько подтолкнуть к смерти, да так, чтобы на воде не осталось предательских кругов. Он, Бернерс, на своей шкуре испытал все это, потому что убивать было ему не в новинку. За год до знакомства с Фрэмптоном он как-то раз подцепил незнакомца в баре Дорчестера. Человек пригласил его к себе, интересуясь, как думал Бернерс, делом. Но тот только опоил его и попытался изнасиловать его, Бернерса, который не был ни гомо-, ни нормальным, просто никем, бесполым довольным эгоистом.

За унижение Бернерс два месяца глубоко и подробно изучал своего мучителя в тайне от него самого. И привел приговор в исполнение как раз тогда, когда суммированные наблюдения и факты сделали убийство безопасным. После он занял столик в ближайшем кафе, заказал булочку с изюмом, чашечку кофе и не спеша перекусил, листая номер «Ивнинг Ньюс», тщеславно поддавшись желанию еще десять минут побыть рядом со смертью. Потом призрак предсмертных мук убитого покинул его навсегда. Сарлинга он будет обхаживать точно так же, досконально изучит, а потому полюбит его, как он любил всякую подробно разработанную операцию, и никуда тот не денется, ничего не сделает, чтобы вернуться и снова вторгнуться в его рай. Он сказал:

— Когда будете уверены в этой девушке, дайте ей микрофотоаппарат. Мне нужны фотографии всего и вся и во всех ракурсах. Особенно снимки сейфов в Меоне и в Лондоне. Предупредите ее, пусть никогда не фотографирует при нем. Пусть даже не носит при нем камеру ни в лифчике, ни в чулке. Он человек с аппетитами. Один ее вид, одно движение руки или ноги, простой невинный жест могут внезапно зажечь его страсть. Иметь при себе фотоаппарат в его присутствии нельзя.

— И все из-за одной проклятой пометки в каталоге… — сказал Рейкс.

— То же могло случиться и со мной. Маленькая черточка в каталоге мебели. Человеческая мания — самый опасный в мире предатель. Вы, видимо, так и не обратили внимания на картины, что висели у нас в конторах для пущей солидности?

— Нет.

— Я покупал только подлинники. Несколько штук и сейчас еще висят у меня. При удобном случае могли заложить и они.

Рейкс ушел. Бернерс позавтракал жареной вырезкой и свежим шпинатом — он не держал в доме консервированных и мороженых овощей. Бернерс ел из тарелки обеденного сервиза на шесть персон, сделанного Российской Императорской фабрикой в 1843 году, с венком ярких цветов по краю, с райской птицей в центре. Три года назад он купил неполный сервиз во Франции. С четкостью почти бессознательной он вспомнил, как впервые посмотрел сквозь тарелку на свет и увидел зеленый инициал «Н», увенчанный императорской короной Николая Первого. Захваченный воспоминаниями, подгоняемый словом «императорский», которое никак не выходило из головы, он размышлял, как здорово иметь огромный дом, окруженный парком, жить в маленьком, но собственном мирке, ходить по саду, не стесняясь и даже не видя бесцельного потока вечных приморских туристов; стоять одному на собственной земле и знать, что если что-то здесь не понравится, можно и переделать.

Человек вроде Сарлинга мог себе такое позволить. Интересно, как обставлен Меон Парк? В свое время он узнает об этом. Странный все-таки этот Фрэмптон, чем может привлекать людей рыбалка? Но в мыслях Бернерса не было и следа укора Фрэмптону, хотя его причуды наделали столько бед. Изо всех людей, которых он знал, а знал он немногих, дружба с Фрэмптоном была самой крепкой, самой сильной.

Когда Рейкс вернулся, Белль не было дома, зато в кресле его ждал Сарлинг. Он надел рубашку со стоячим крахмальным воротничком, который врезался в шею, отчего казалось, будто воротник поддерживает его большую голову. Темно-коричневый в крапинку костюм, похоже, не сгибался, складки брюк не желали облегать тощие колени. Свет, падавший на лицо старика сбоку, придавал сморщенной коже цвет вареной телятины.

После того как они обменялись кивками, лишь отдаленно напоминавшими поклоны, Рейкс спросил:

— У вас есть свой ключ?

— Да.

— Думаете, вам стоит приходить сюда?

— Почему нет? В этот дом каждый день приходят десятки людей. Один из моих директоров снимает квартиру на верхнем этаже. Правда, он здесь бывает нечасто. Вы ездили к Бернерсу?

— Да.

— Как он отнесся к вашему вторжению?

— Если оно испортило ему завтрак, он не подал виду.

— Вы думали, как избавиться от меня?

— Естественно.

— И что решили?

— Пока ничего.

— Дайте мне знать о том, что надумаете, — засмеялся Сарлинг. — Ну, а как дела с армейским складом?

— Сделаем.

— Когда?

— Полагаю, вам лучше этого не знать. Мисс Виккерс в свое время передаст вам, что ящик в надежном месте.

— Очень хорошо.

— Когда покончим со складом, сколько времени останется до главного дела?

Сарлинг дернул себя за усы:

— Вы распоряжаетесь своей операцией и не рассказываете мне о ней. Я ничего не стану говорить о вашем последнем задании. — Он поднялся и взял со стола коричневую трость с серебряным набалдашником.

— Откуда вы узнали об этом ящике? — поинтересовался Рейкс. Он не ждал ответа. Спросил, уже выгоняя старика из квартиры, двигаясь к двери, чтобы ее открыть.

— Да как-то из разговора. Не вам говорить, как развязывается язык у военных, если их хорошо напоить. Генералы, полковники, штурманы, командующие, полицейские комиссары, старшие констебли — все они люди, у многих длинные языки. В отличие от нас, Рейкс. Мы ведь не проболтаемся, верно? Как же иначе добиться успеха? Не говорите, что не любили свою прошлую жизнь отчасти из-за презрения к большинству мужчин и женщин. — Сарлинг остановился у двери. — Вот в чем наша сила, Рейкс. В презрении к ним. Не забудьте: мисс Виккерс должна сразу же сообщить мне, что ящик в надежном месте. — Он сморщил лицо в ужасное подобие улыбки. — И продолжайте ненавидеть меня, Рейкс. Таким вы мне нравитесь… опасный зверь, которому приходится подчиняться хлысту хозяина, выжидая удобного момента, чтобы перегрызть ему глотку. Ведь вам бы хотелось когда-нибудь меня убить, не правда ли?

— Да, хотелось бы. — Он улыбнулся. — Но я, конечно, принимаю во внимание трудности.

— Другого я себе и на миг представить не могу, — усмехнулся Сарлинг. Он поднял руку, чтобы Рейкс не торопился открывать дверь. — Насколько я вас знаю, вы полюбопытствуете, что в ящике, поэтому предупреждаю: обращайтесь с ним осторожно.

Когда Сарлинг ушел, Рейкс упал в кресло и закурил сигарету. Он — опасный зверь, и Сарлинг — дрессировщик. Вот кем он себя представляет. Хочет властвовать, силой управлять людьми. Вот в чем его наслаждение. Откуда это у Сарлинга? Оттого, что люди отворачивались от его безобразного лица и неказистой фигуры? Но ни один человек, отвернувшийся от Сарлинга, и не подозревал, как сильно его за это ненавидели. Во всем, за что брался Сарлинг, будь то промышленность, финансы или коммерция, он превзошел остальных, но ему этого мало. Он хотел большего, у него непременно должно быть больше. Может, Сарлинг и сам не понимал, чего хотел, но мучительное стремление к власти прочно засело в его поганой душе. Рейкс должен уничтожить Сарлинга. Для этого нужна Белль — ему во что бы то ни стало надо сделать ее своей, вырвать из лап старика. Белль — первая большая рыба, которую он должен поймать. Эта мысль заставила его улыбнуться… он вспомнил один из давних уроков терпения, смекалки и настойчивости, без которых не обойдешься, если хочешь поймать нужную рыбу. Это было на речушке Хаддео, узенькой, заросшей травой, где редко рыбачили, и водились в ней маленькие форельки, три-четыре штуки вместе тянули фунт. Стоял август, речка вконец обмелела, вода стала прозрачной. Он, четырнадцатилетний парнишка, был с отцом, который сетовал на плохой улов, ворчал, что рыбе все видно как на ладони, не помогло даже то, что к берегу пришлось подбираться ползком. Отец сказал, что в речке есть и большая форель, фунта на два, но чтобы поймать, нужно терпение и опыт, нужно быть настоящим рыбаком. «В трудной рыбалке рождаются хорошие рыболовы». Сколько раз он повторял ему это! Спускались сумерки, отец рыбачил гораздо ниже по течению, а он уже целый час стоял за дубом и смотрел в воду. Вдруг он увидел, как у другого берега, в глубине, золотом сверкнули бок и спинка рыбины. Он был зол от желания поймать что-нибудь крупное и был готов идти наперекор всему, чтобы утолить свое тщеславие. Как некоторые люди, стремящиеся взобраться на самую высокую гору, он хотел поймать самую большую рыбу. Один раз форель вынырнула за чем-то, но он не успел заметить, за чем — над водой не было ни личинки, ни мухи. Ни рыба, ни река ничего ему не говорили. Но он знал: если сейчас из-за дерева закинуть удочку, рыба испугается и сразу же уйдет вниз. Пусть ее привлечет что-нибудь крупное, пусть уверится, что это единственный случай заглотить редкое лакомство. В те времена Рейкс здорово ругался. Разве не за это прегрешение Гамильтон ободрал ему всю задницу? Эндрю насадил белого мотыля, которого сделал отец: крылья из больших розовых перышек белой совы, тельце из пуха страуса — лакомый кусочек.

Рейкс все вспомнил. Тихонько размотал леску, чувствуя, что пройдет одна-единственная тактика. Он закинул муху выше по течению, в двух футах от форели и, подрагивая удочкой, оживил муху, заставил трепыхаться на воде, совсем как это делает настоящая, пытаясь вырваться из водяного плена. Форель с жадностью набросилась ка приманку, изогнулась, заглотила ее и потащила вниз, а он все стоял за деревом. Он вдруг успокоился, не спеша прошептал «Боже, храни короля», резко подсек, почувствовал, как в рыбу вонзился крючок, ощутил ее силу и испуганные толчки. Через десять минут форель лежала на берегу. Два фунта с четвертью. Когда подошел отец, Эндрю сказал: «Вот. Я так и знал». И все. Сказав это, он почувствовал гордость старика и свою тоже. Эта рыбалка стала ему уроком на всю жизнь. Если хочешь чего-нибудь от людей, сначала узнай, чего жаждут они, дождись своего часа, а потом дай им это, подцепи их на крючок собственной страсти, и поймай. Часто они и не подумают, что получили лишь раскрашенную подделку под свое истинное желание. Раз она ему так нужна, он предложит ей самого себя. Остальное — вопрос времени.

Дверь отворилась, вошла Белль с сумкой в руке. Улыбнувшись, он взял сумку и помог снять пальто.

Суббота. Четыре пополудни. Рейкс уехал в фургоне два часа назад. Шел дождь. Даже в комнату проникал скрип шин по мокрой мостовой. Белль нервничала и никак не могла успокоиться. Не потому, что ей предстояло многое сделать. Она с изумлением поняла, что беспокоится за Рейкса, едущего сейчас сквозь дождь навстречу опасности. «Хотя, видит бог, — думала она, — сам он не принимает риск близко к сердцу. Вел себя так, будто уезжал на обычную деловую встречу».

За спиной сидел тот, другой, по имени Бернерс, человек, с которым она познакомилась пару дней назад, когда они вдвоем объясняли ее роль в этом деле. Он тоже был спокоен; тихий, почти нежный человек, сплошная любезность. Его, как и Рейкса, совершенно не беспокоило предстоящее. Оба они чертовски самоуверенны.

— Все в порядке, — послышался сзади голос Бернерса. — Теперь звоните.

Белль неловко ткнула сигарету в пепельницу, оставив тлеть незатушенный кончик, и подняла трубку. Она набрала междугородный номер и глубоко вздохнула, услышав сигнал на другом конце.

— Алло, да? — прервал гудки мужской голос, неясный, усталый голос без выражения.

— Это склад в Мерефорте?

— Да.

— Одну минуту. Звонят из Министерства обороны, Уайтхолл. Полковник Шримптон хочет поговорить с…

— Кто, кто?

— Полковник Шримптон! — Белль произнесла имя немного резко, уже успокоившись. Так с ней бывало и в универмаге, когда уже решишь, что украсть. — Из штаба генерал-майора артиллерии. Соединяю.

Она пару раз царапнула ногтем по шершавому микрофону, а потом, сменив тон на подобострастный, сказала:

— Говорите, полковник.

И подала трубку Бернерсу.

— Склад в Мерефорте? — спросил он.

— Да, сэр.

— Капитан Келли, я думаю, еще не прибыл? Он едет с важным поручением.

— Нет, сэр. Вообще никого не было.

— Понятно. Так вот, когда он приедет, пусть сразу же позвонит мне в Уайтхолл 7022. Он знает мой внутренний номер. Полковник Шримптон. Сразу как приедет. Понятно?

— Да, сэр.

— Хорошо. Благодарю вас.

Он положил трубку, улыбнулся, дернул себя за мочку уха и сказал:

— Вы отлично поработали. Уайтхолл — вот что сбило их с толку. Генерал-майор артиллерии. Это гипнотизирует, сводит их всех с ума. Интересно, как зовут настоящего генерал-майора?

Бернерс взял шляпу, перчатки и встал. Без труда вспомнив простое исследование, которое она провела, взяв сотое издание «Уайтейкер Альманах» в лиловом переплете, Белль сказала:

— Его зовут сэр Чарльз Ричардсон. — А потом перечислила все его награды, чтобы произвести впечатление на Бернерса (боже, как по-ребячьи беспокойны мы бываем).

— У вас хорошая память, — похвалил он, стоя у двери. — Теперь запомните: через полчаса вы позвоните снова и спросите Келли. Его там не будет. Скажете, что я велел ему ехать в Мейдстоун. Это будет той изюминкой в пудинге, вместе с которой они за раз проглотят все дело о Келли. Понятно?

Она кивнула.

Бернерс остановился, опершись рукой о дверь, и сказал:

— Беспокоиться не стоит… За него, во всяком случае. Он может за себя постоять. К тому же, что ни говори, в военной форме есть своя прелесть, как поется в старой песне.

«Он оставил меня одну, ушел, как уходят раньше времени с работы, бросают дела, чтобы поскорей вернуться к теплому домашнему очагу, — говорила себе Белль. — Мужчины, проклятые мужчины. Такие, черт возьми, спокойные и самоуверенные». Она поняла: что ни делай, что ни говори, а их не изменишь. Они убьют Сарлинга так же спокойно, продуманно и холодно, как работают сейчас.

Все в порядке. Он доехал до первой развилки, повернул налево, взобрался на холм по левую руку от равнины Кента. У трактира в Виго свернул налево на узенькую тропку. Виго, что здесь была за битва? Все кругом заняли моряки. Рочестер, Чатхэм, Грейвсенд… Темза. Раньше, до того, как реку загадили, в ней водилось столько форели, что лондонские подмастерья, нанимаясь к хозяину, ставили условием видеть ее на обеденном столе не чаще двух раз в неделю. Да, Виго. Это на побережье Испании. Ее дважды блокировала армада сэра Френсиса Дрейка. А Дрейк был родом из Девона. Как и два брата Рейкса, что лежат теперь на дне моря в стальных гробах.

Гилпин, в военной форме с погонами сержанта, ждал у дороги в «Ленд-Ровере» с армейским номером и путевкой. В закрытом кузове стоял серо-зеленый ящик с написанным под трафарет шифром 3/93 ГФ 1 и знаками Министерства обороны.

Гилпин хрюкнул что-то вместо приветствия. Рейкс забрался в кузов, переоделся в форму капитана артиллерии, и «Ленд-Ровер» покатил обратно к развилке, а потом по дороге А-20 к повороту на склад в Мерефорте. Они вылезли около комендатуры, и все пошло как по писаному. Опасности не было — она появляется, если исчезает уверенность, если не все продумано, не учтено естественное поведение людей. Капитан Келли. Есть, сэр, есть, сэр. Не знаем ничего о вашем ящике, но здесь давно все перепуталось. Да, сэр, нам звонили из Уайтхолла. Только что? Ехать в Мейдстон? Нахмуриться. Изобразить раздражение — ведь испорчены все субботние планы. Ну, ладно. Быстро подъехать к бараку № 5, дверь уже открыл комендант. Вряд ли кто-нибудь еще появится здесь в субботу под вечер. Уик-энд, девочки, футбол — и остановить болтовню коротким ударом по шее, парализовать им коменданта. В рот — кляп. Связать покрепче, по рукам и ногам. Подменить ящики, поставить нужный в «Ленд-Ровер» — и вот капитан Келли со своим сержантом не спеша выезжают из ворот. Они упорно молчат, дворники сердито скребут по стеклу, еле управляются с разразившейся пургой. Операция закончена, остается только похвалить Рейкса за план, руководство и прямое исполнение; Бернерса — за форму; Гилпина — за «Ленд-Ровер» и ящик; мисс Виккерс — за телефонный звонок… И ни одного отпечатка — ни в Серефорте, ни в «Ленд-Ровере»: оба в перчатках, и если Гилпин не позаботился об этом, когда мастерил ящик или красил машину, значит, Рейкс ошибся в нем. Но он знал, что это не так, знал это столь же твердо, как и то, что с Гилпиным разговор еще не закончен, потому что Гилпин есть Гилпин, когти он выпустит.