Поздний гость: Стихотворения и поэмы

* * *

Недаром целый день вчера

Снаряды падали так близко,

И из-за черного бугра

В тумане возникала вспышка.

Враги сегодня тут как тут,

Все поле трупами пестреет,

И через несколько минут

Нас пулемет соседний сбреет.

– Картечь, картечь! – Уже замки

Дают отказ и заедают,

Уже голодные штыки

О чьем-то жребии гадают, —

Но вдруг из ближнего леска

Как будто холодком пахнуло,

И чья-то чуждая рука

Прикладом сломанным взмахнула,

Кольцом торжественно блеснула,

И грудь моя исподтишка

Глотнула ветер – и вздохнула…

Летит уланский эскадрон,

Атака дочиста отбита,

И, заглушая боль и стон,

Смех обступил со всех сторон —

И смерть до вечера забыта.

Иду и воздух пью сосновый,

Считаю листья на сучках,

Лазурь томится в облаках

Весной неповторимо-новой…

Нет, сердце никогда не билось

С такой блаженной полнотой,

Мой прошлый день – лишь сон пустой,

В нем смерть моя – еще не снилась.

1937

Стихи к Пушкину

1

Не спится мне. Не знаю почему —

Лежу всю ночь и комкаю подушки,

Всю ночь гляжу в изменчивую тьму

И вот – из тьмы ко мне приходит Пушкин.

– Скакал всю ночь, цыганская судьба.

Он бросил плащ и улыбнулся хмуро.

– На сорок верст случайная изба,

– Но даже в ней жандармы и цензура.

О, легкий взлет горячечной мечты, —

Мне сладостно в жестокой лихорадке

Запоминать и смуглые черты,

И разговор, текущий в беспорядке.

– Берлин? Еще бы; так и в старину,

– Российской музе странствовать не внове,

– И я свершил прогулку не одну,

– Был и Кавказ, и служба в Кишиневе. —

Стучат часы. Бессонница и бред,

Ползет рассвет, медлительный и скучный —

Уж колокольчик замер однозвучный,

И в коридоре топает сосед.

2

Шарлоттенбург, Курфюрстендам, – не верю, —

Я выдумал, проснусь и не пойму. —

Спой песенку, задумчивая Мэри,

Как пела Дженни другу своему. —

Блестит асфальт. Бессонница как птица,

Во мглу витрин закинула крыло, —

Вон, в зеркале, бледнеет и томится

Еще одно поникшее чело.

За ним – другой. Насмешливый повеса,

Иль призрак ночи, иль убийца? Что ж,

Когда поэт на Пушкина похож,

То тень его похожа на Дантеса.

3

Немудрено. Ведь рифма не в фаворе,

На почтовых и думай, и строчи – —

В фельдъегеря поэта! Поскачи, —

В Сибирь, к цыганам, к немцам, – что за горе?

Так исстари. Такая участь наша,

И умереть спокойно не дадут;

Лет через сто – потомков правый суд,

А в настоящем – ссылки да Наташа.

Гони, ямщик. Добраться б до корчмы,

Лучину вздуть и переправить строки.

Уже метель запела о Пророке,

И ветер жжет лобзанием Чумы.

4

Час замыслов. Работа бьет ключом.

Час поздний муз. Скрипят тихонько двери.

Косая тень склонилась над плечом, —

Он снова здесь, задумчивый Сальери.

Вошел – и замер. Чопорный сюртук

Без пятнышка, перчатки без изъяна;

В глазах – зима. Но в нервном взлете рук

Вся музыка, все ритмы Дон Жуана. —

– Поймете ль Вы?

– О, знаю, он поймет,

Но не простит. Плотней задернет шторы

И с нежностью, с отчаяньем вольет

В напиток мой последний дар Изоры.

5

Да, им легко. Одна забота —

На сердце наложить печать,

В минуту гнева промолчать,

Друг в друге вызывать зевоту.

Несложный круг, пустое дело,

И даже солью клеветы

Не сдобрить пресной пустоты,

Что этим миром овладела.

Но если изредка, случайно,

К ним ветер гостя занесет,

Чья речь звучит необычайно,

Чей взор глядит с иных высот,

Чей путь проходит стороною,

Поближе к безднам и звездам, —

Какая ненависть волною

Вскипает по его следам!

И если он слегка запнется,

Смутится яростной молвой, —

Какая буря пронесется

Над обреченной головой!

Поэт. Клонясь над водопадом,

Не пей обманчивой струи,

Но утоли змеиным ядом

Уста засохшие твои.

От колыбели до могилы

К горчайшим ядам привыкай

И все, что лживым взорам мило,

Правдивым взором не ласкай.

Беги людей. Не их судьбою

Живет твой одинокий стих;

Лохмотья жалких риз твоих

Пусть делят музы меж собою.

6

Гляжу на смуглые черты,

На чуть приплюснутые губы – —

Быть может, север слишком грубо

Не ценит южной красоты.

О, как пленительно глядят

Глаза из-под бровей широких,

Какой живой и умный яд

Обжег морщинистые щеки —

Должно быть, правда, тяжело

Стремиться к тропику родному,

Склоняя жаркое чело

Навстречу ветру ледяному.

Любовь двойная жестока,

Кто вынесет любовь двойную?

Нева прекрасна, но близка, —

Мечта творит Неву иную.

Сердцам ленивым красота

И не нужна, и не доступна,

Затем – высокая мечта

Всегда чужда, всегда преступна.

Они дарят свою любовь

Лишь мертвецам, и нет им дела,

Что ими пролитая кровь

Давно к любви их охладела.

Все те же мы. И так же лгут

Уста холодные и злые,

И так же мало сердце жгут

Нам осуждения былые.

Мы не прощаем, не простим,

Нам ненавистен лик поэта,

Мы из притворства погрустим,

Но не опустим пистолета.

Стихи о вдове [1]

Под вдовьим покрывалом черным

Она – как слабая трава,

Лишь локон с торжеством упорным

Хранит забытые права.

Лишь ветерок легко вздыхает

На хрупком трауре плеча,

И вся она благоухает,

Как погребальная свеча.

Но сердце наше не как прежде,

Движеньем новым смущено, —

Она любила, ей дано

Любить в монашеской одежде.

И в ревности к былым мечтам,

Румянящим ее ланиты,

Отрадно мыслить мне: он там,

Ты предана, ты им забыта.

Я не люблю. Но может быть, —

Живое чувство сокровенно – —

Еще я мог бы полюбить

И преданно, и вдохновенно.

Но светлую судьбу твою

Не наша воля омрачила,

Но в призрачном твоем краю

Ты жребий свой не нам вручила.

Поникшая на рубеже

Двух бездн, враждующих от века,

Ты стала символом уже

Двух назначений человека.

Какая вечность над тобой,

Какие тайные внушенья?

Твой каждый день, твой час любой —

Связь творчества и разрушенья.

А я, моя земная кровь,

Томлюсь и нежностью и страхом, —

Я жду, не улыбнутся ль вновь

Глаза, склоненные над прахом.

Десятый круг

– И я сошел безмолвно и угрюмо

В десятый круг. Там не было огней,

Был воздух чист. Лишь где-то меж камней

Мертво блуждали шорохи и шумы.

Вотще смотрел я напряженным взором

По сторонам, – ни крючьев, ни смолы

Я не нашел в прохладном царстве мглы.

Здесь ад казался просто коридором.

Под сводами готическими строго

Клубился мрак. Искусная резьба

Венчала медь граненого столба,

Давившего в железный брус порога.

Но, отойдя подальше в глубину,

Заметил я во впадинах гранита

Квадратные окованные плиты.

То были двери, – я нажал одну.

Учтивый бес помог мне неохотно,

Робел ли он? Не знаю. Тяжело

Плита осела. Бледное стекло

Высокий вход затягивало плотно.

Как в зеркале предстали предо мной

Две плоскости, – паркет оледенелый

И потолок, однообразно белый, —

Два зеркала с потухшей глубиной.

В потоке жидком неживого света,

Там чья-то тень, похожая на сон,

Брела понуро. – Тише, это он, —

Шепнул мне бес, и я узнал Поэта.

Затерянный в жестокой тишине,

Он бредил вслух божественным размером,

Но на челе его, как пепел сером,

Жар музыки чумой казался мне.

Порой как будто рядом проплывала

Другая тень. Тогда его рука

Вздымалась бурно, нежная строка

Звенела четким голосом металла.

Но нет, но нет. Невидимые стены

На горизонте замыкали круг,

Здесь умирал без эха каждый звук,

И были все созвучия – мгновенны.

Его стихи струились в пустоту,

Легко скользя по чертежу паркета, —

Когда же грань насквозь была пропета,

Она молчаньем жалила пяту.

Так он бродил, без цели и отрады,

Не услаждая слуха ничьего,

И распадалось творчество его

На ребусы немые и шарады.

И понял я. И тайно содрогнулся,

Прижался к бесу в страхе и тоске – —

Он запечатал скважину в замке,

Поморщился и криво улыбнулся.

Париж

1939-1960

* * *

Не надо вечности. Томится

Бессмертием душа моя,

Она не хочет и боится

Повторной муки бытия.

Как будто знает знаньем смутным,

Что ничего страшнее нет,

Чем этот в нашем сне минутном

Почти неразличимый свет.

Из поколений в поколенья

Она измену и любовь,

Их ложь и блеск, прощает вновь

За право самоистребленья.

1939

* * *

Влюбленных парочек шаги

Мотив столетний выбивают,

Правдоподобные враги

Друг друга шпагой убивают.

Кругом поэты собрались

В дрянных плащах, в дырявых шляпах, —

Рифмуют брань, рифмуют запах, —

Они совсем перепились – —

И, розой скомканной играя,

Красотка из монастыря

Зовет на помощь, умирая

В лучах кривого фонаря.

И медленно из-за угла,

От полусгнившего фонтана,

Тень жулика иль д’Артаньяна

Заносчиво к ним подошла.

Тень черная на фоне рыжем

С боков отчетливо видна, —

Над романтическим Парижем

Средневековая луна.

Мой друг, скорее на коней!

Лишь звон и гром вдоль улиц сонных,

Во весь опор в страну влюбленных, —

Гони сильней, гони сильней!

* * *

Дырявый зонт перекосился ниже,

Плащ отсырел, намокли башмаки.

Бурлит фонтан. Весенний дождь в Париже, —

И девушке не избежать руки

Еще чужой, еще немного страшной, —

Она грустит и отступает прочь, —

И с лесенкой фонарщик бесшабашный

Их обогнал, и наступила ночь.

Сгущая мрак над улочкой старинной,

Бесцветные, как рыбьи пузыри,

Висят цепочкой тонкой и недлинной

Ненужные влюбленным фонари.

Всю ночь шумят деревья в Тюльери,

Всю ночь вздыхают где-то на Неглинной.

* * *

Всю ночь парижская весна

Исходит сыростью и мглою,

Внизу неслышная волна

Как бы подернута золою.

Легко качаются дома,

Река туманом затянулась, —

Ты наклонилась и сама

Моей руки почти коснулась.

Что скажешь, мой неверный друг?

Ночная мгла к устам прильнула,

Ночная тьма порочный круг

До безнадежности сомкнула.

И что отвечу? На мосту

Меж двух разлук, меж двух прощаний?

Погасит ветер на лету

Слова напрасных обещаний – —

Еще творим судьбу одну,

Одним дыханьем жадно дышим,

Но розно видим, розно слышим

В тумане вставшую волну.

1939

* * *

Ты будешь помнить ветер встречный,

Парижских улиц фонари,

Любовь, что длилась до зари,

Прошла с зарей и стала вечной.

Самой себе наперекор

(Быть может, только в грезе сонной)

Услышишь ты свой плач влюбленный,

Увидишь пристальный мой взор.

О, не напрасно на прощанье

Ты ожила иль умерла, —

Я взял лишь имени звучанье,

Взамен оставил два крыла.

Лети! Пускай другим навстречу

Лети, – пускай к чужой судьбе, —

На всех дорогах я отвечу

Знакомым голосом тебе.

И будут сны мои твоими —

В моей стране забвенья нет, —

Лишь ослепительное имя,

Лишь оглушительный рассвет.

1939

* * *

Твоя ленивая вражда

Почти похожа на участье,

Но тайно мыслишь иногда, —

Моя беда, мое несчастье.

И долго смотришь на меня

С нетерпеливым раздраженьем,

И мстишь открытым униженьем

За блеск утраченного дня.

Все бывшее небывшим стало,

Болотным паром изошло, —

Ничто души не потрясло,

Привычных чувств не надорвало.

Ни перемен, ни новизны,

Весь мир как бы подернут скукой, —

Мы равнодушно, без вины,

Прощаемся перед разлукой.

Нет, не любовь, – мечта о ней,

Томительная неудача,

Но сердце тем щемит больней,

Чем меньше жалобы и плача.

Увы, меж площадных зевак

Мы жить хотим не очень сложно,

И любим мы – неосторожно,

И ненавидим – кое-как.

1939

* * *

Бродяга праздный на мосту

Окурка жаркого не бросит,

Не брызнет искра в темноту,

Прохожий имени не спросит.

Обозначений и примет

Не жду и не хочу, пожалуй. —

Простой вопрос, простой ответ,

Нечастый дождь и ветер вялый – —

Но, Боже мой, как все не то,

Как все навек непоправимо!

Твое лицо, твое пальто,

Твои ладони – мимо, мимо – —

1939

* * *

Бредет прохожий спотыкаясь,

Хохочет женщина спьяна, —

В широкой луже, растекаясь,

Ночь мутная отражена —

Но так сверкает нестерпимо

Мне видимая высота, —

Что я склоняюсь (мимо, мимо) —

Над черным выступом моста – —

И медленно, без напряженья,

Заламываю руки я,

Как бы для взлета иль круженья

Над этим дымом бытия.

И прочь летят, как ветер встречный,

Как вышина и глубина, —

И женский крик, и мрак заречный,

И все земные имена. – —

Мне все равно, что завтра будет

При лгущем освещеньи дня,

И кто полюбит (иль забудет)

Мое паденье и меня.

1940

* * *

Прощальной нежностью не скоро

Согрею слабую ладонь, —

Цветы жестокие раздора

Губами легкими не тронь.

Они не сыростью веселой,

Не ранней свежестью полны, —

В стекле туманном стебель голый

Без запаха и без весны.

К утру они дышать устанут,

Свернутся в безобразный жгут

И потускнеют и увянут

И белым снегом опадут.

Случайный ветер их развеет,

И даже мертвая рука

Не оживит и не согреет

Души заклятого цветка.

* * *

Крикливых дачниц голоса

В сосновой чаще отшумели,

Лежу и слушаю. Оса

Кружится надо мной без цели.

В лицо струится синева,

Весенний дым в ресницах тает,

Сквозь тело легкое трава

Почти неслышно прорастает.

Все трепеты и все влеченья

Уже проходят сквозь меня,

И жар небесного огня,

И лед подземного теченья.

Деревья густо оплели

Меня пушистыми корнями, —

Так длится день, и дни за днями,

Так длится музыка земли.

И в мире этом, в этом сне,

И непробудном и глубоком,

Где стала мысль зеленым соком,

Живая вечность снится мне.

1939

* * *

Моих разомкнутых ресниц

Далекий полдень не тревожит

И разбудить меня не может

Гортанный говор горных птиц.

Меж пальцев скупо прорастает

Пучками жесткими трава,

Лавина снежная едва

Меня касается и тает.

Ни образов, ни сновидений

Моей пустыне не дано,

Все чуждо мне, и все равно

Не возбуждает сожалений.

Когда ко мне слетаешь ты

С раскаяньем и со слезами,

Гляжу незрячими глазами

Я на забытые черты.

Моей Тамары легкокрылой,

Моей княжны, не узнаю, —

Лишь смутно слышу голос милый

И клятву робкую твою.

Я скован каменной громадой,

Я сплю, – и горные ручьи

Забвеньем дышат и прохладой

В уста безмолвные мои.

1940

* * *

Покрыта лужица ледком,

Но каплет с крыши понемногу – —

Готовясь в дальнюю дорогу

Душа не плачет ни о ком.

Земли былые искушенья

Как утренний ледок дробя,

Я весь во власти отрешенья

И от земли, и от себя.

Гляжу как бы прозревшим оком

На скудный городской рассвет

И знаю: в холоде высоком

Ни мести, ни прощенья нет.

Лишь тучу ветер в небе гонит,

Мерцает поздняя луна

И, как неверная жена,

Лик помутневший долу клонит.

1940

* * *

На дымный луг, на дол холмистый,

На дальние разливы рек,

На облако в лазури чистой

Гляжу из-под тяжелых век.

И душу подозренье гложет,

С холодным борется умом – —

За этой рощею, быть может?

За этим, может быть, холмом? —

Там, там, где ельник синеватый

Возник зубчатою стеной,

Занес впервые страж крылатый

Свой грозный пламень надо мной…

С тех пор изгнаннику не надо

Ни райских, ни иных цепей,

Душа на все теперь скупей

И даже мудрости не рада.

Давно довольствуясь судьбою,

Свободно жребий мой влачу

И больше спорить не хочу

Ни с ангелами, ни с собою.

Пусть светит день, растет трава,

Я ни о чем не сожалею, —

Я знаю, – райские права

Земных бесправий тяжелее.

Но всюду, где, как в оны дни,

Земля цветет красой, тревожно, —

Я ставлю ногу осторожно,

Боясь лукавой западни.

Я ничего не забываю,

Но тяжбы с прошлым не веду,

Я равнодушно, на ходу,

Мое бессмертье изживаю.

1940

* * *

Какой свободы ты хотела,

Когда, страдая вновь и вновь,

Ты трепетала и летела

И падала, моя любовь?

Забудь сердечные преданья,

Смотри, как льется млечный свет, —

Там в колыбели мирозданья

Ни смерти, ни бессмертья нет.

Все связано и подчиненно,

И та звезда, и солнце то

В высоком рабстве неуклонно

Бегут в начальное ничто.

Именованье до рожденья, —

И чье бы имя ни взошло —

Ни выбора, ни принужденья,

Но неизбежность. Но число.

Все домыслы и все гаданья

К одной разгадке приведут:

Свободы нет ни там, ни тут,

Моя любовь, мои страданья – —

1943

* * *

Струится солнце вдоль ствола,

Шумит в лазурь листва густая,

А у корней кольцом легла,

Свернула крылья, замерла

Змея пурпурно-золотая.

Ей снятся чахлые сады,

Колючий снег в пустыне горной,

И в пропасти туманно-черной

Глухие выкрики беды.

Все, чем земля заражена,

Что тяжело наружу рвется,

Во тьме пророческого сна,

Как сердце, судорожно бьется.

Клокочущая пена зла

Всползает, как по трубам тесным,

По узким скважинам древесным,

По жилам вздувшимся ствола.

И, округляясь в море света,

Таинственный огромный плод

Подрагивает и вот-вот,

Как яблоко или планета,

К змеиным крыльям упадет.

Он упадет и разобьется, —

Скорей же рви его, сорви, —

Пусть боль болит, и смех смеется,

Пусть горла тонкого коснется

Неотвратимый нож любви.

1944

Трубочист

На крыше острой, за трубой

О чем-то трубочист болтает,

Над ним небесный шар взлетает

Легчайшей птицей голубой,

Щебечет ласточкой веселой

Иль жаворонком в высоте, —

И запад синевой тяжелой

Дрожит на радужном хвосте,

А из трубы, как бы с разгону,

Прямая пальма вознесла

Свою ветвистую корону

На дымном золоте ствола.

Под ней все тени золотисты,

Ручей прозрачен и глубок,

И щедро греет трубочиста

Ладонью пламенный восток.

Пусть так, пусть так. Домохозяин

Давно сомненьями объят, —

Его преследует набат

Крикливых, городских окраин.

Зачем безумец наверху

Мешает миру голубому

Как звонкогривому стиху,

Гулять по розовому дому?

От малой спички восковой

Душа могла б воспламениться

И так же тяжело, как птица,

Лететь за радугой кривой.

1944

* * *

Решеткой сдавлено окно

(Так душат жертву ночью черной),

В стене угрюмой и упорной

Полупрозрачное пятно.

Там жмется мир белесоватый,

Одетый в сумерки и мглу

В нем солнце желто-бурой ватой

Прилипло к мутному стеклу.

Деревья, облака и поле,

Все, что шумит в свободном сне,

Обезъязычено в неволе

В замазанном моем окне.

Но, рабством длительным наскуча,

Я углем на стене тайком

Рисую море, лес и тучу,

Ладью на берегу морском.

Я долго дую в парус белый,

И вот – бежит моя ладья, —

Счастливый путь, кораблик смелый,

За счастьем отправляюсь я.

И снова мир прозрачный дышит

В текучих водах и песках,

И ветер радугу колышет

В живых, гремучих облаках.

Морской лазурью воздух тронут,

Кипит веселая корма,

И в белой пене тонут, тонут

Окно, решетка и тюрьма.

1944

Тюрьма Френ

* * *

В тюрьме моей, во мраке черном,

Лежу и не смыкаю глаз,

А время молотом упорным

Дробит мой умывальный таз.

Я тяжких капель не считаю,

Двойного ритма не ловлю, —

Я в полночи иной мечтаю,

Я в вечности иной люблю.

Непроницаемой стеною

Мир от меня отъединен,

Но в крупных звездах надо мною

Творится новый небосклон.

И бестелесной плотью чистой

Я рею в голубом луче,

И солнце розой золотистой

Сверкает на моем плече.

1944

Тюрьма Френ

* * *

По ветра прихоти случайной

Вкруг оголенного ствола

Кружись, душа, в погоне тайной

За тем, чего не обрела.

И в диком шуме непогоды

Сквозь эти сучья и кусты,

Быть может, вдруг услышишь ты

Внезапный вопль такой свободы,

Такой жестокой чистоты…

1945

* * *

Предвестник осени туманной,

В дырявой шляпе всех мастей,

Он покоряет речью странной

Сердца торговок и детей.

Словечки, выходки пустые,

Вся жизнь зачахла в пустяках, —

Две розы, синью налитые,

Мерцают на его щеках.

Он ловко щелкает мелками

И к удивлению зевак

На тротуаре (натощак)

Выводит даму с завитками,

Гербы, оленей и собак.

Глазеет улица беспечно,

Оценивает мастерство, —

Но, как творец, недолговечно

Земное творчество его.

Цветистой радугой сверкая,

Рожденное из ничего,

Оно влечет, не увлекая,

И, в мертвом мире возникая,

Согласно с миром – и мертво.

1945

* * *

Жестокой верности не надо, —

Оглохший от сердечных гроз,

Я в белый пламень водопада

Бросаю клочья красных роз.

Они летят со звоном странным,

С воздушным шорохом туда,

Где брызжет облаком туманным,

Вскипает горная вода – —

Как этот шум, полна тревоги

Моя невнятная любовь, —

Для горной встречи без дороги

Палатки мирной не готовь.

Мы разойдемся молчаливо

На срыве каменной тропы,

И первый ветер торопливо

Сметет и розы и шипы.

Мы станем вновь, чем прежде были, —

Ты – слабым лепетом ручья,

Столбом гремучим брызг и пыли

В пустом ущелье стану я.

1946

* * *

В раю холмистом, меж сиреней,

Печаль, томленье и лазурь,

Земля во власти испарений

Еще полудремотных бурь.

И я, травы не приминая,

Спешу к негромкому ручью, —

Мое крыло – волна льняная,

Я ношу легкую мою

Со вздохом ветру отдаю.

Лечу бесплотный, невесомый,

Вновь звездоокий, и скорблю, —

Зачем я здесь, зачем я дома?

Зачем я рая не люблю?

Зачем в душе одно виденье,

Один лишь сон, из года в год, —

В листве зеленой жаркий плод

Готовит тяжкое паденье – —

Под эхо гор, под грохот вод

Мое свершится пробужденье.

1946

* * *

Я вам признался, против правил,

Что молодость не снится мне,

Что я в любви порой лукавил,

Любил и жил как бы вчерне – —

Не грустно ль вам, моя забота,

От слова, сказанного зря?

Где чувств начальных позолота,

Любви высокая заря?

Без умысла иль шутки ради

Вы нежно тронули рукой

Волос седеющие пряди

Над увядающей щекой.

И от невольного движенья

(Как будто пронесли свечу)

Припавши к вашему плечу

Я тишины не замечаю,

Пусть, каждый про себя хранит, —

Вы наливаете мне чаю,

И ложечка звенит, звенит – —

* * *

Упала чашка с тонким звоном,

Хрустят осколки на полу.

(Ах, в нашем мире все с наклоном.)

Стекает жидкость по столу.

День разрушенья. Пылью серой

Все наши чувства полегли, —

Но если мерить полной мерой,

Но если на краю земли,

На самом полюсе, быть может,

В гиперборейской простоте,

Где даже верность не тревожит,

Где все не то, и мы не те,

Где музыка дугой огромной

Небесный подпирает свод, —

Могли бы мы? Хотя бы скромной,

Привычной, нежной, – круглый год,

До старости, до смерти самой,

До полной седины земли, —

Могли бы мы? Простой, упрямой, —

Как любят все, как все могли – —

Вальс

А, вальс Шопена – – Нотный лист

В слезах чернильных и чахотке – —

Высок Париж, и воздух чист, —

Повисла роза на решетке.

Печаль на Люксембургский сад

Глядит поломанной игрушкой,

И сторож развлекаться рад

Провинциальной погремушкой.

По-польски в нежной синеве

Фонтан вполголоса болтает,

Ребенок ласковый в траве

Покашливает и мечтает.

Седой старик следит за ним

С лицом неумолимой славы,

И борода его как дым

Разбитой пушками Варшавы.

Проснулась музыка в окне,

Слетает в мир рояль крылатый,

Час сумеречный в тишине

Склоняет профиль виноватый,

А, вальс Шопена – – Я молчу, —

Но ты запела, ты припала

К его любви, к его плечу – —

Ты от любви моей устала.

1955

* * *

С плащом и палкой кое-как

Повесил сердце я в прихожей,

И вот вхожу, на всех похожий,

Зевака праздный средь зевак.

Сижу в гостях за чашкой чая,

Платочек даме подаю.

И вдруг со страхом замечаю

Под дверью темную струю.

За дверью горничная бродит,

След затирает на полу —

Не сердце ль кровью там исходит

В затоптанном чужом углу?

О, как ты мог? Уйди отсюда,

Стул по дороге отшвырни,

Беги, мечтательный Иуда,

Пока не поняли они.

На улице столбом тяжелым

Гуляет дождь, колотит град, —

Деревья на бульваре голом

Бушуют с бурей невпопад – —

Дыши, – вбирай в себя глотками

Широкий ветер всех дорог,

Живи громами иль веками, —

О, как ты мог! О, как ты мог!

1952

* * *

Мой вечер тих. Невидимых ветвей

Невнятный шорох следует за мною,

Воспоминанья робкий соловей

Вполголоса томится за спиною.

Я не вздохну. Неосторожный жест

Нарушит, может быть, очарованье, —

Офелия, как много в мире мест,

Где назначают призраку свиданье.

Меж двух домов беззвездная река,

В ней грозный факел отражен тревожно,

А ты плывешь, как облако легка,

Как водоросль слаба и невозможна.

О, ты плывешь, в бессмертье заперта,

За четырьмя замками иль веками, —

Лишь с фонарей венчальная фата

Летит в лицо туманными клоками.

Поет тростник на темном берегу,

Дает сигнал к отплытию, и скоро

Я дымную звезду мою зажгу

Над рухнувшей твердыней Эльсинора – —

И вот сосед, мечтательно жуя,

Проветриться выходит после чаю, —

– Да, это ночь, – он говорит, и я

– Да, это ночь, – как эхо отвечаю.

1953

* * *