Помоги проекту - поделись книгой:
Глухая ночь. Фонарь, зевая,
Оберегает черный мост,
Метель, как лошадь скаковая,
На крыше распустила хвост.
То пляшет на сугробе взрытом,
Играя, рвется на дыбы,
То бьет в чугунные столбы
Своим рассыпчатым копытом.
И вдруг зальется ржаньем грозным,
Галопом скачет вдоль стены,
Попона облаком морозным
Летит с крутой ее спины.
Как часовой стою на страже,
Слежу за ней из-за угла,
Я жду ее, зову и даже
Касаюсь зыбкого седла.
И вот – вскочу, заправлю ноги
В сверкающие стремена
И бурным вихрем, без дороги,
Помчусь по воле скакуна.
Вечерняя звезда
На обозленный и усталый,
На город пыльных чердаков
Звезда вечерняя упала
Из мимолетных облаков.
И сразу стало по-иному, —
То горячее, то нежней,
По улицам – от дома к дому —
Взлетели тысячи огней.
Мгла исступленно просветлела,
И, в новый ритм вовлечена,
Душа медлительное тело
Оставить вдруг обречена.
Еще привычно попираю
Гранит сердитым каблуком,
Еще неловко протираю
Очки фуляровым платком, —
А из-под ног земля уходит
В лазурь, в туманы – навсегда —
И лишь вечерняя звезда
Одна навстречу мне восходит.
В холодный дым, в туман морозный,
Сегодня город погружен,
Над белой аркой всадник грозный
Сияньем тусклым окружен.
Его лицо забили туго
Непроницаемые льды,
И медленно пушится вьюга
В широких кольцах бороды.
С карнизов косо пыль сдувая,
На острых выступах свистит
И мутным облаком летит
По голой линии трамвая.
Глуша прохожего звонками,
Срывает шляпы и платки
И мчит огромными прыжками
Увертливые котелки.
А вслед за буйными вещами,
Рождая черные смерчи,
Взлетают с треском над плечами
Широковейные плащи.
Громовый грохот и стенанье,
Обвалы каменной стены – —
То ветер из моей страны
Приносит мне напоминанье.
И все внезапной тьмой сокрыто, —
Шумит метель по всей земле – —
Лишь там над бездной, в белой мгле
Чернеет конское копыто.
Волхвы
Взошла звезда над каменной трубой,
И вот – не сплю, не двигаюсь, бледнею – —
Да, три волхва бредут уже за нею,
Роняя тени в сумрак голубой.
Их кудри белы львиной белизной
(Вся седина моей земли бесплодной), —
Их губы дышат горечью степной,
По-летнему прозрачной и холодной.
Но бьют часы. В бесформенном углу
Отчетливей границы очертаний; – —
Три полотенца свесились во мглу
Предутренних пустых очарований —
Нет, не жалей, душа моя. Храни
Все голоса, пропевшие однажды,
Все марева, возникшие от жажды,
Всех дальних звезд неверные огни.
Рюген
На горизонте редкий мрак,
Дождей широкие ладони, —
Как пламень жертвенный, маяк
Зажегся в сумрачной Арконе.
Идут на север стороною
Едва приметные суда,
В тиши тревожной иногда
Лишь чайка вскрикнет надо мною.
Все глуше, глуше шорох важный
Доходит из дубровной мглы, —
И вдруг со стоном ветер влажный
Сгибает черные стволы.
О, как терзает, как возносит
Он ветви в бурной вышине,
О, как он мучит сердце мне,
Как этой муки сердце просит.
Зверь обрастает шерстью для тепла,
А человек – любовным заблужденьем, —
Лишь ты, душа, как мохом поросла
Насильственным и беглым наслажденьем.
Меня томит мой неизбежный день,
Ни счастья в нем, ни даже возмущенья – —
Есть голода высокая ступень,
Похожая на муки пресыщенья.
И дождь, и мгла. Не все ль равно?
Артист в душе, творец без цели, —
Он нежной музыки зерно
Качает в жесткой колыбели.
Пусть спотыкается смычок,
Из грубых пальцев выпадая, —
Но царственно провалы щек
Захлестывает прядь седая.
Невыразимая мечта
Им безраздельно овладела, —
И строже тонкие уста,
И выше сгорбленное тело – —
Дождями вымытый сюртук
Вбирает жадно ритм и звуки, —
О, пламень глаз, о, сердца стук,
О, в ветер брошенные руки!
Зачем же хмурая толпа,
Зажатая под воротами,
Так равнодушна, так скупа,
Так небрежет его мечтами?
И вот – высокое чело
Склонилось долу и остыло, —
Как будто то, что быть могло,
Ничтожнее того, что было.
Порой, как бы встревоженный слегка,
В пустом кафе не замечаю скуки,
И кажутся чарующими звуки
Небрежного и грубого смычка.
И вот – гляжу по-новому туда,
Где, к телу скрипки припадая бровью,
Худой румын торгует без стыда
Поддельной страстью, злобой и любовью.
Так длится ночь. Дымятся зеркала,
В окно плывет несвежая прохлада,
На скатерти сигарная зола
Крошится в бурых пятнах шоколада.
Я слушаю. И мысль во мне одна, —
Душа, как поле осенью, изрыта,
Захлестана, дотла разорена,
И оттого – всем радостям открыта.
Тени под мостом
Где ночи нет, а день не нужен,
Под аркой гулкого моста
Азартом заменяя ужин,
Они играют в три листа.
На свалке городского хлама,
В лоскутьях краденых мешков, —
Не все ль равно? валет и дама
Решают судьбы игроков.
Вот загораясь жаждой гнева,
Убийца с золотым зрачком
К веселому соседу слева
Уж надвигается бочком.
Но, с ловкостью привычной вора
Тасуя карты, шутки для,
Сосед опасному партнеру
Сдает учтиво короля – —
Так, забавляясь и играя,
Подобные летучей мгле,
Легко любя и умирая,
Они проходят по земле.
О, не гляди на них тревожно, —
Освобожденным и нагим
Доступно все и все возможно,
Что снится изредка другим.
Когда прожектор в выси черной
Свой узкий распускает хвост
И над общественной уборной
Подрагивает гулко мост, —
И затекает дождь за ворот
Растерзанного пиджака,
Мне кажется, что мост и город
Вдруг уплывают в облака —
Кто может знать? Но бег тревожный,
Весь этот шум и лязг и звон —
Весь этот мир – быть может, ложный
Мучительный и краткий сон.
И вдруг под фонарем проснется
Бродяга в ржавом котелке,
Он рук моих крылом коснется,
Он уведет меня к реке.
И я увижу с изумленьем
Сквозь своды тяжкие воды
Лазурь, пронизанную пеньем,
И белых отроков ряды.
И крылья обретая тоже,
Уже летя, уже трубя,
Я в том, который всех моложе,
Узнаю с трепетом тебя.
Бессонница
1
Снова въедливая хина
Сводит судорогой рот,
На висках горячий пот – —
Посиди со мною, Нина.
Опусти плотнее штору,
Лампу книгами закрой,
Вечер скучный и сырой
Пролетит легко и скоро.
Будем слушать понемногу
Шум докучливый дождя
Иль, на рифму набредя,
Заглушать стихом тревогу.
Трудно, трудно в вечер длинный
Призывать напрасный сон,
Выжимать в стакан лимон,
Слушать шорохи в гостиной.
Ночь придет, луна засветит
Узкой щелью на стене,
Позову ль кого – и мне
Только голос мой ответит.
Жар и бред. Мечты пустые – —
В целом доме – никого,
И на улице мертво,
Только сумерки густые.
Только легкой каруселью
Тени носятся вокруг,
Только сердца тайный стук
В полуночном подземелье.
2
К незатейливой постели
Ближе столик подтяну
Лист бумаги перегну
Чтоб края не шелестели.
Резкой лампочки стекло
Счетом прачки перекрою,
Пуховик взобью горою – —
Тихо, чисто и тепло.
Скука день свой отстучала,
Отлетел короткий срок,
Помяну его меж строк, —
Завтра буду жить сначала.
Острый след карандаша
Закруглился понемногу, —
Так выходит на дорогу
Полуночная душа.
Что ж? Не все ей по заказу
В пятнах окон городских
Под дождем искать таких,
Что не выспались ни разу.
Счастье рядом, счастье тень,
С каждым шагом неразлучно,
Да шагать без цели скучно,
А бежать за целью лень.
Оттого в метель ночную
Хорошо лежать без сна,
Ближе к тени, чтоб она
Прилегла к душе вплотную – —
Поздно. Счастьем окружен,
Глаз усталых не смыкаю,
Рифму милую ласкаю
И не верю в добрый сон.
Я полюбил Берлин тяжелый,
Его железные мосты,
Его деревья и цветы,
Его проспектов воздух голый.
Иду неведомой дорогой
В туман, рассветом залитой, —
Гранитный профиль, голос строгий
Пленяют важной простотой.
Чернеет линия канала,
Горят сигнальные огни,
От холодеющей ступни
В подводный сумрак тень упала.
За ней – перил чугун фигурный,
Под аркой – отраженный свод, —
Нет, не Венеции лазурной
Равняться с блеском черных вод.
Здесь, только здесь и может сниться
Сон, невозможный наяву, —
Лед, сжавший черную Неву,
И в бездне – Зимняя Столица.
Пудель
Да, есть, о – есть в обычном мире
Необычайные шаги – —
Сижу в прокуренном трактире,
И шум, и гам, и вдруг – ни зги.
На электрические свечи,
На неживые зеркала,
На обессиленные плечи
Внезапная нисходит мгла.
И в онемевшем разговоре
Звук тщетно бьется и молчит,
Лишь в северном пустынном море
Подводный колокол звучит.
И кто-то в темень грозовую
Вознес на мачте два огня,
И кто-то трижды вкруг меня
Черту смыкает огневую – —
И вижу мрак дуги надбровной
И выступ острого виска,
И слышу чей-то шаг неровный
И скрип стального коготка,
И пусть одно мгновенье только
Мой краткий продолжался сон,
Пусть затанцованная полька
Опять терзает граммофон, —
Уже молчу, уже не верю
Ни пьяницам, ни кельнерам,
Гляжу внимательно на двери —
И ничего не вижу там.
Но жженой серы запах душный
Горчит забытое вино,
И просит растворить окно
Мой собеседник простодушный.
А чуть поодаль, в стороне,
Хозяин пуделя ласкает,
И черный пудель глухо лает
И порывается ко мне.
Иду по набережной черной
В закрытом наглухо пальто,
Слежу за тенью беспризорной
И думаю не то, не то.
Когда в стволе сухом и жестком
Взыграет соками весна
И над широким перекрестком
Взойдет широкая луна,
Когда в канаве заржавелой
Ростки завьются зеленей,
И станет ветер неумелый
И ласковей, и солоней, —
Не выдержу, в ночную глотку
Швырну ключи от всех дверей
И жизнь, как парусную лодку,
Пущу гулять, без якорей.
Чуть подует ветер влажный
Заструит в окне листву
Весь в чернилах лист бумажный
Косо ляжет на траву
И шурша в траве зеленой
С теплым утром заодно
Рифма девочкой влюбленной
Запоет в мое окно.
Так, от шалости воздушной,
От движенья ветерка,
Станет плотью непослушной
Простодушная строка.
К прохладе гладкого стола
Прильну щекой, ресницы сдвину, —
И от угла и до угла
Вдруг вижу плоскую равнину.
Далекий голос за стеной,
В вечерних сумерках гитара,
А подо мной и предо мной
Моя привычная Сахара.
В пустыне марева и сны,
Воздушные лучатся токи,
Я сплю. И брызги тишины
Мне горько увлажняют щеки.
А там, где черный лак стола
Пронизан пламенем стакана,
Как бы два яростных крыла
Восходят в золоте тумана.
И с замираньем сердца жду,
Вот, вот взлетит в огне и громе,
Со звоном лопнут стекла в доме,
И, оглушенный, упаду.
В тот день отчетливей и резче
Труба под солнцем протрубит,
И древле связанные вещи
Сойдут с расплавленных орбит.
Смеясь и плача, ангел звонкий
Провеет вихрем по земле
И распадется пылью тонкой
На письменном моем столе.
И вспыхнет легкая страница
Тревожного черновика,
И в сердце вытлеет строка,
И перестанет сердце биться.
Но знаю, знаю, в мире новом,
Затеряна, оглушена,
Душа, – земным коротким словом
Ты будешь насмерть сражена…
Тогда в своей печали строгой
Чужое имя назови,
Исполненное боли многой
И меда горького любви.
Должно быть, на́ море туман, —
Волна на брызги не скупится;
Должно быть, старый капитан
До самой смерти не проспится.
Клянясь убийственной божбой,
В вонючих переходах трюма
Кто топором, кто острогой
Уж запасается угрюмо.
Пожалуй, кровь и потечет,
Смешается с тюленьим жиром,
И ветер яростный над миром
Со стоном тучи повлечет.
И в ночь кромешную, сверкая,
Ракетой вырвется беда,
И закипит волна морская,
Ломая встречные суда, —
Обрушатся дожди потоком
В густую, в грозовую тьму,
И только я, во сне жестоком,
Игры веселой не пойму.
Перебегая рысью валкой
Сквозь дымные струи и свист,
Зло отшвырну намокшей палкой
Приставший по дороге лист,
Забьюсь в подъезд чужого дома,
Затиснусь в дальний уголок, —
И полетит под грохот грома
По лужам чей-то котелок.
Сегодня снег. Окно вагона
Легчайший запушил мороз,
Еще четыре перегона —
И переменят паровоз.
Сорвутся лыжники гурьбою
И разбегутся кто куда,
И только я с моей судьбою
Считать останусь провода.
За телеграфными столбами
Холодный воздух пуст и гол,
Лишь справа черными зубами
Поскрипывает частокол.
И слишком, как-то слишком близко,
Открытая со всех сторон,
Топографическая вышка
Прочерчивает небосклон.
Так вот она, земля живая, —
Она мне снилась не такой – —
Вернусь по линии трамвая
В привычный сумрак городской.
Пойду по улицам без цели
Бродить и слушать до зари,
Как злобно звонкие метели
Гнут городские фонари.
Бреду в сугробе, и без шубы
Летишь навстречу ты сама,
Кружась; тебя целует в губы
В тебя влюбленная зима.
Я восхищаюсь и ревную,
И насмотреться не могу
А ветер кофточку цветную
Оглаживает на бегу.
Смеясь, несется лик румяный,
И вдруг – беда, скользит нога, – —
И ты на пышные снега
Упала северной Дианой.
Гость
Колоколец не звучит,
Гулкий ставень не стучит,
Ель под снегом не скрипит.
В доме пусто, город спит.
Я лежу в моей постели,
Книга плавает в руке, —
Слышу – в старом сундуке
Мыши будто присмирели – —
Что читаю? Все равно мне,
Этой книги не пойму,
Этой жизни не приму,
Этой памятью не помню.
По страницам ветер бродит;
Из распавшейся строки
Сквозь трамвайные звонки
Поздний гость ко мне выходит.
Кто он? Чем он сердцу дорог?
Думать трудно, думать лень – —
Наплывает зимний день
Из-за выбеленных шторок.
Вот сомкну глаза от света, —
Не припомню ль в полусне,
Кто там бросил в сердце мне
Белый отблеск пистолета?
Поздно. Ставень не стучит,
Колоколец не звучит,
Не качается сосна.
Косо дует от окна.
Так ясно вижу – без сигнала,
Без объявления войны,
За мирным чтением журнала
Мы будем чем-то смущены.
И кто-нибудь движеньем резким,
Как бы очнувшись ото сна,
Сорвет внезапно занавеску
С побагровевшего окна.
И вдруг увидим, – из тумана,
Из черных, из пустых ночей
Взойдет в сиянии лучей
Кровавый глаз аэроплана.
Услышим в бешеном молчанье
Щелчок стального рычага
И равномерное дыханье
Многоочитого врага.
И, яростью немой томимы,
В одно мгновенье, там и тут,
Сверкающие херувимы
Над ночью пламя пронесут.
Как громко завопят сирены,
Завоют дикие свистки,
Как забеснуются гудки,
Как рухнут каменные стены. —
Под сводом ненадежным храма
Вотще органы загремят
И густо свечи задымят, —
Земля начнется без Адама.
Я грезил в сонной тишине,
Ненарушимой и безбрежной,
И было странно слушать мне
Твой плач, и жалобный и нежный.
В пустынной спальне, без огня,
Я был объят мечтой иною, —
Ночь, ночь овладевала мною,
Качала и влекла меня.
Твои упреки облекал
Глухой прибой в размер певучий,
И вот – в молчанье стих летучий,
Стих быстротечный возникал.
А я лежал, закинув руки
К каким-то темным облакам,
Я плыл в невозмутимой муке
Навстречу дальним маякам.
И папиросы пепел жаркий,
Дрожавший где-то в стороне,
Мерцал сквозь сон звездой неяркой
В подводной, в черной глубине.
Но, захлебнуться в ней готовый,
Почти уже касаясь дна,
Я различал твой профиль снова
На фоне мутного окна – —
О, если б знала ты, какие
Хлестали волны в этот час,
Какие зарева морские
Во мраке озаряли нас.
Ночью
Поздней ночью зажигаю
Одинокую свечу.
Не до сна мне. Я шагаю,
Вспоминаю и молчу.
Тихо, мирно за стеною,
Городская ночь пуста.
Даже ветер стороною
Не заденет в ней куста.
Даже куст в сыром тумане
Черной веткой не качнет —
Даже кот мой на диване
Сонных глаз не разомкнет.
Зима. Трубящая эстрада,
Веселый выворот флажка, —
Кружится резвая наяда
На гладком зеркале катка.
Влюбленных возгласов не слышит
Не размыкает нежных губ – —
Полярным жаром солнце пышет
На медном развороте труб.
Стуча коньками, выбегает
На лед румяная орда,
И вдруг звезда, треща, врастает
В твердыню лопнувшего льда.
Отважно розовеют лица,
Вдали дымится белый прах, —
Вся в горностае и в стихах
Сегодня зимняя столица.
Поклон, наклон, – и вот, с разгона, —
(Метка рука) – издалека —
Удар лукавого снежка
В седое золото погона.
Какой ожог! Но скоро, скоро! – —
Преодолен мундирный плен, —
Летит с морозной трелью шпора
В охват услужливых колен.
И, весело гонимый вьюгой,
С прохладным зноем на щеках,
Я на серебряных коньках
Лечу с приветливой подругой.
Где с вечера прожектор скудный
Задернут сеткой дождевой,
Корабль безмолвный и безлюдный
Проходит тенью огневой.
И стала ты неразличима,
Тебя как сном заволокло,
И только влажный запах дыма
Порывом ветра донесло.
Счастливый путь, – еще не поздно – —
Но дальний трепет фонаря,
Но в море первая заря, —
Отныне все нам будет розно.
Душа души едва коснулась —
И дрогнула, уязвлена,
И как балтийская волна
В тумане дождевом проснулась.
Бурлит, клокочет, берег гложет,
Без отражений, без лучей,
Седые кольца пены множит,
И мутный блеск ее – ничей.
Венеция
Здесь тайны строгие забыты
Для смеха праздничных гостей,
Здесь все сокровища открыты
Для туристических затей.
Вотще крылатый лев маячит
В высокой лучезарной мгле, —
Никто его на всей земле
Не воспоет и не оплачет.
Он молча смотрит с высоты
На нищую свою столицу,
Он хмурит мертвые черты, —
Но мертвым ничего не снится.
Увы. Под небом голубым
Жизнь кажется давно ненужной,
Как этот пароходный дым
Над Адриатикой жемчужной…
Прими и не ищи иного,
Но ради прошлого убей
Хотя бы пару голубей
Обломком мрамора цветного.
Луна-парк
Взлетела яркая ракета
И с треском лопнула. И вдруг
Весь зримый мир, весь древний круг
Распался на осколки света.
Все с громом рухнуло за нею,
В глухую закатилось ночь, —
Качели откачнулись прочь,
И черный тополь стал чернее.
Внезапной вспышкой огневою
Ослеплена, оглушена,
Душа в паденье дуговое
Как в черный вихрь увлечена.
И, пробудясь, уже не сразу
Земную скудость узнает, —
Крутую арку в пятнах газа,
Высокий тополь у ворот…
На шумных братьев не похожий,
Весь день прихода ночи жду,
А ночью слушаю в саду,
Как вызревает слово Божье.
В мерцанье лунного столба
В густой листве таится лира,
И ствол недвижный – как труба,
В которой замкнут голос мира.
Вот резвый ветер налетит —
И заиграет мрак привольный,
Всколышется, зашелестит
И бурным пеньем возвестит,
Что ныне молвит Безглагольный.
Как часто на любовном ложе,
Целуя милые уста,
Мы думаем все то же, то же, —
Душа ленива и пуста.
Обласканные нами плечи
Как бы царапаем зрачком
И страстные лепечем речи
Чужим враждебным языком.
И беспокойно шарит – бродит
В сосущей темноте рука,
И нужных спичек не находит,
Не зажигает огонька, —
Но в дебрях столика ночного,
Где наспех брошено белье,
Дрожа, ощупывает снова
Старинной бритвы лезвие – —
А утром, ночь припоминая,
Мы медленно глотаем стыд
Иль плачем холодно навзрыд – —
О, бедная душа земная!
На берегу большой реки
С одеждой оставляю тело.
Дрожат и шепчутся несмело
Над гладью водной тростники.
И вот – переступил черту,
В речном тумане молча таю
И уплываю, уплываю
В ликующую пустоту.
Так это смерть? Но ясный день
В меня проник теплом и светом,
И ночь моя – простая тень
В простом и светлом мире этом.
Все – глубина и синева,
Слегка одетая волною,
И только узкая трава
Плывет, качается со мною.
Здесь каждый стебель полон мной,
И все полно моим дыханьем,
Я проливаюсь в мир иной
Одним безбрежным колыханьем.
Колеблюсь в зыбкой глубине,
Влекусь за облаком бегущим,
И жалость смутная во мне
Ко всем усопшим и живущим.
Когда с работы он идет,
Устало разминая ноги,
Когда у стойки пиво пьет,
Бранит погоду и налоги, —
Кто в резких бороздах чела
Отыщет след страстей мятежных?
Кто в черноте одежд небрежных
Узнает тусклый след крыла?
Увы, над гулкой бездной мира
Тысячелетия прошли,
Изгнанник вольного эфира
Стал пленным пасынком земли.
Блеск рая, грозный мрак паденья —
Зарыты в мутных тайнах сна, —
Земная жажда разрушенья
Земной душе его дана.
И часто, заглушая речи
Праздновраждующих сторон,
В трескучий говор человечий
Как нож вонзает слово он.
И снова в кабачке убогом,
Старинный спор не разреша,
В единоборство с мертвым Богом
Вступает мертвая душа.
Его никто не прерывает
Ответный голос не звучит
Внимательная ночь молчит, —
Но солнце в мире убывает.
Сивилла
Весь день молола нянька вздор, —
Ребенку будет очень худо,
Недаром с некоторых пор
Ей снятся голоса «оттуда».
И правда, в дом вошла беда —
Ребенок умер от желтухи,
Не глядя на ночь, господа
Прогнали вещую старуху.
Она простилась кое-как,
Не причитала и не выла,
В ночную стужу, в дождь и мрак
Ушла косматая Сивилла.
А ветер ей слепил глаза,
Срывал со свистом покрывало —
Как будто в мире бушевала
Пророчеств тайная гроза.
В зеленом зареве листа,
В губах, и в воздухе, и всюду
Такая легкость разлита,
Такое трепетное чудо!
Струится золото и медь,
Сияют розовые клены, —
Так просто жить и умереть,
Благословляя все законы.
Осенний жар, осенний хлад
Загаром обдувает щеки, —
Каких потерь, каких наград
Незабываемы уроки?
И этот день, – не все ль равно,
Что будет к вечеру иль к ночи?
Что не иссякло – то полно,
А радость горя не короче.
Бегу пустыней переулка
И рассуждаю сам с собой,
И, камнем отраженный гулко,
Мой голос кажется трубой.
– Ну, что же, наступили сроки?
– Где эти ангелы твои?
А ветер бороздит мне щеки
Ожогом ледяной струи.
И ангел бронзовый на башне,
Обросший инеем и льдом,
День этот, как и день вчерашний,
Возносит в сумерки с трудом.
Поделиться книгой: