Помоги проекту - поделись книгой:
– Это неважно, – ответила она. – Я могу это читать?
– Можешь…
Она взяла листы, прислонилась спиной к подоконнику и стала читать. Солнце било ей в спину через поднятую раму окна, отчего рыжая пена ее волос казалась настоящим пламенем, открытые белые плечи сверкали, как слоновая кость, а большая грудь выпирала из бирюзовой майки огромными тугими сосками, как у ботичелливской Паллады. Я с трудом сдерживал себя, чтобы немедленно не наброситься на нее необузданным еврейским Кентавром и не загрызть до смерти. Но все-таки сдержался и, следуя бегу ее карих зрачков, мысленно следил за текстом…
«Я не помню, чтобы кто-нибудь из нас повернулся к иллюминатору бросить прощальный взгляд на занесенные снегом ельники вокруг Шереметьевского аэропорта. Двадцать семь эмигрантов-беженцев, мы, буквально замерши, сидели во втором салоне самолета и не верили ни реву турбин, ни тряске нашего ТУ-124, бегущего по взлетной полосе. Неужели? Неужели это произошло? Неужели нас выпустили?
В первом салоне летят четверо советских дипломатов – надменно отстраненные, в одинаковых серых костюмах и с глазами, глядевшими сквозь нас, как сквозь пустое место, еще там, в зале ожидания аэровокзала. А в третьем салоне сидят немецкие и австрийские туристы. Их тоже привезли к самолету и посадили отдельно от нас, как от прокаженных, а нас подвезли к трапу буквально за минуту до отлета – в обшарпанном автобусе, промороженном до инея на заклепках. Впрочем, вру – кроме эмигрантов, был в этом автобусе еще один человек; сначала мы даже приняли его за своего, но уже через минуту стало ясно, кто это. Высокий, широкоплечий, рыбьи глаза на бетонном лице, шляпа горшком, узенький засаленный галстук на несвежей рубашке, а потертый пиджак распирают мощная грудная клетка и пистолет под мышкой…
Когда, продержав нас у выхода из аэровокзала на продуваемом морозным ветром летном поле так долго, что у моей шестилетней племяшки Аси забелели щечки, и я, бросив свою пишмашинку, у которой несколько минут назад таможенники выломали буквы ”ф”, “ы” и ”в“, подхватил Асю на руки и сунул под пальто, – когда, повторяю, все-таки подали этот гребаный автобус, бетоннолицый сфинкс был уже внутри него, он стоял возле шофера и молча смотрел, как мы входим и рассаживаемся. Ася по праву ребенка привычно пошла к первому ряду кресел, но жесткой рукой гэбэшника этот сфинкс тут же отстранил ее, как котенка, и так и стоял во главе пустых кресел, молча, как пень, все четыреста метров от вокзала до самолета. Зато в самолете он прошел через весь наш второй салон и сел в конце его, в последнем ряду, чтобы обозревать нас всех, как конвой.
Но нам уже было наплевать на него!
Как только самолет взлетел – да, как только мы ощутили, что колеса оторвались – оторвались ! – вы понимаете –
– Не понимаю, они что? Боятся, что мы угоним самолет обратно в СССР?
Жена тут же одернула его:
– Тише! Не дразни его, черт с ним!
– Но ведь я уже на свободе!
– Не знаю… – осторожно ответила она.
Да, мы уже были на свободе, нас уже выменяли на техасские бурильные станки, пшеницу и кукурузу, но мы еще не простились с советской властью. И это было почти символично: в полупустом салоне советского самолета двадцать семь евреев – потных, усталых, возбужденных и немытых после двухсуточных мытарств в шереметьевской таможне, с детьми, с парализованной старухой, которая только что сотворила чудо (когда двое провожатых вынесли ее на руках из автобуса, она вдруг оттолкнула их: ”Опустите меня! Пустите! Я сама уйду с этой земли!”, встала на ноги и, шатаясь, действительно сама взошла по трапу!), и с двадцатичетырехлетним гигантом-сварщиком из Одессы, умирающим от лейкемии на двух разложенных креслах (весь рейс он лежал с кислородной маской на лице, а его отец и я каждые десять минут трогали его босые желтые ноги – не остывают ли?), – так вот, мы, двадцать семь эмигрантов, и немцы-австрийцы, тут же после взлета прибежавшие из третьего салона на помощь больному (среди них оказался врач, он дежурил возле умирающего весь рейс), – и все это был один полюс, человеческий и естественный. А рядом, всего в нескольких метрах от нас, был полюс другой – четверо кремлевских дипломатов, безучастно засевших в первом салоне, и наш бесстрастный конвой, торчавший в конце салона и наблюдавший за нами с каменно-пустым лицом…
Те четверо дипломатов уже отстранились от нас, «предателей Родины», для них мы перестали существовать как люди, но их представитель с пистолетом под мышкой еще смотрел нам в затылки холодными дулами своих гэбэшных глаз. Больной лейкемией сварщик мог умереть – этот гэбэшник и с места бы не сдвинулся, парализованная старуха могла явить новое чудо, скажем, взлететь под потолок на своих высушенных старческих косточках, – он бы и бровью не повел. Но в таком случае на хрена он летел с нами и на кой черт грел под мышкой табельный пистолет Макарова и семь маленьких кусочков свинца калибра 9 мм? Неужели они боялись, что мы – парализованная старуха, умирающий сварщик и моя шестилетняя племяшка-скрипачка – ринемся в пилотскую кабину, чтобы угнать самолет в Израиль?
Да, боялись!
Они нас
Кто-нибудь из тех австрийцев, американцев и англичан, которые без всякого таможенного досмотра проходили мимо нас на посадку в самолет и с отчужденным изумлением смотрели, как таможенники потрошат наши узлы и чемоданы, прощупывая каждый шов на нижнем белье, изымая серебряные вилки и семейные фотографии, вспарывая пакеты с манной крупой и лекарствами, ломая затворы фотоаппаратов и клавиши пишущих машинок (“А вдруг они золотые?” – с издевкой сказал мне таможенник), – кто-нибудь из них может себе представить, что это такое – жить в стране, где правительство, КГБ, МВД и мудрая правящая партия постоянно боятся своих граждан, держат их под прицелом своих Первых отделов и Пятого управления и греют под мышкой девять граммов свинца персонально для каждого? Греют и с высоты своей власти смотрят на тебя пустыми глазами, ожидая команды, чтобы нажать курок, или бросить тебя в ГУЛАГ, или лишить работы, прописки…»
Блин! думаю я сегодня, почему в той России, которую нынче зовут демократической, никто уже не помнит о том времени? Почему нет в печати голой правды о подсоветской жизни? Почему нет мемуаров про обыденную совковую жизнь в партийных и профсоюзных собраниях и очередях за сахаром и мукой, маслом и мясом по талонам? Почему в школах нет сочинений на тему «проклятое время коммунизма», как мы писали о «проклятом царизме», и почему даже совковый гимн возрожден новодемократическим строем? Право, кто-то мудро сказал, что у народов нет памяти…
Но в то утро я, конечно, ни о чем таком не думал. Я смотрел на эту рыжую фею, упавшую на меня с американского неба, на ее голые плечи в золотых веснушках, говорящих о буйном темпераменте, на ее грудь, темными сосками распирающую линялую майку, и с плохо сдерживаемым нетерпеним ждал, когда же она закончит читать мое великое творение. Так дрессированный бульдог, сдерживаемый строгим взглядом хозяина, роняя слюни, сидит перед куском свежего мяса, и только мелко дрожащий обрубок хвоста выдает его истинные чувства. Что ей осталось прочесть? Про то, как отцу умирающего от лейкемии сварщика – ветерану войны и боевому орденоносцу начальник шереметьевской таможни не разрешил взять в самолет двадцать пилюль, нужных, чтоб его сын живым долетел до Вены… А теперь про питерскую актрису Лину Строеву, у которой таможенники уже во время посадки в самолет сняли с руки последнее – обручальное – кольцо и отняли даже те сто десять долларов, которые мы имеем право вывезти… А теперь про то, как мою шестилетнюю племяшку Асю не выпустили на балкончик второго этажа аэровокзала, чтобы она махнула рукой своему отцу, оставшемуся в СССР, и как она, ученица школы для одаренных детей при Московской консерватории, достала из футляра свою окованную свинцовыми пломбами скрипку-четвертушку и смычок и стала играть Шестую сонату Генделя, а Белла, ее мать и моя сестра, лихорадочно говорила ей: «Громче! Твой папа услышит! Громче!» – пока не пришла, цокая подковами сапог, суровая таможенница и не прервала этот концерт…
Дочитав, Элианна подняла на меня глаза. Крупные слезы текли по ее щекам и даже по носу. Я подошел к ней, двумя ладонями взял в руки ее лицо и жадными губами выпил эти слезы, как свой самый большой гонорар. Но не остановился на этом, а поцеловал ее в губы, которые покорно открылись навстречу моим губам. Минуту спустя мы уже были на полу, на моем матраце, и…Ее упругая грудь пахла крыжовником, молоком и медом, ее теплое, с золотой опушкой лоно манило жадной и жаркой лощиной, ее сильные ноги аркой выгибали ее тело навстречу моему напору.
Когда-то в Москве, где я работал в кино, я знал одного композитора-песенника, маленького, как Шаинский, но оч-ч-чень большого бабника, успешно покорявшего чуть ли не двухметроворостых красавиц. «Слушай, как тебе это удается?» – спросил я у него. «Дорогой мой! – улыбнулся он. – Мне самое главное – подвести их к роялю…»
Теперь, как сказано у Бодлера, «с еврейкой бешеной, простертой на постели», упиваясь крыжовником ее сосков и медом сами знаете откуда, я мысленно возопил к небесам: Господи, даже если за каждую главу моего романа Ты будешь награждать меня только таким гонораром, я готов всю жизнь оставаться нищим…
Будущее показало, что Господь услышал мою молитву.
Однако, как говорят в Одессе, «недолго музыка играла» – резкий, громкий и безостановочный звонок в дверь разбудил нас, грешных и абсолютно голых. Утомленные уж не знаю каким раундом любви, мы уснули в обнимку, не укрывшись даже простыней. С трудом выпрастывая себя из полуобморочного бессилия, я сел на матраце и тупо глянул на часы – всего три часа дня! Сквозь открытые окна лупит солнце и гудит близкий мост Джорджа Вашингтона.
А звонок продолжал надрываться.
Кто это может быть? Миша на работе, да у него и ключи есть…
– Who is it? – не открывая глаз, произнесла Эли, даже ее упругие сиси сонно расплылись.
– Не знаю… – Я встал и, завернув бедра в смятую простыню, босиком пошел через гостиную к входной двери. – Иду! Кто там?
– Open the door! (Откройте дверь!) – послышался резкий мужской голос.
Неужели полиция? Какого хрена?
Я остановился перед дверью, в ее замочной скважине ключ торчал дужкой вверх – приведя Эли, я, оказывается, так спешил, что даже не запер квартиру!
– Who is there? (Кто там?) – спросил я снова.
– Open the door! – еще громче и злей приказал голос.
– Oh, my God! – тихо охнула за моей спиной Элианна.
Я оглянулся. Она, голая, стояла на пороге моей комнаты, и ужас застыл в ее глазах.
– It’s my father…
Ее отец?! Каким образом?
Тут, отпустив звонок, он двумя кулаками загремел по двери.
– Open immediately! (Откройте немедленно!)
– Just a second… (Одну секунду…) – потянул я время, наблюдая, как Эли скачет на одной ноге, пытаясь второй попасть в свои джинсовые шорты. Ее рыже-солнечный лобок смешно скакал вместе с ней.
– Open right away! (Откройте сейчас же!) – гремел между тем голос из-за двери.
– One moment, please…
Наконец, Эли натянула тесные шорты на свои роскошные бедра, метнулась за майкой в комнату и тут же выскочила обратно, снова прыгая на одной ноге и обувая на ходу босоножки.
Удары его кулаков уже сотрясали хлипкую дверь.
Я шагнул к этой двери и распахнул ее настежь.
Передо мной стоял высокий, метр девяносто, не меньше, штандартенфюрер Штирлиц в строгом сером костюме, белой рубашке и бордовом галстуке. Он был моим ровесником, ну, или чуть старше.
– It’s open (Она открыта), – произнес я невинно.
Он не обратил внимания на эту иронию, его ледяные глаза посмотрели на меня сверху вниз презрительно, как на вошь.
– Elian, go home! (Элиан, домой!), – сказал он поверх моей головы. – Now! (Сейчас же!)
Это now прозвучало, как удар хлыстом, и Эли, съежившись, тут же нырнула мимо меня в щель между фигурой отца и дверным косяком.
А он повернулся и, не дожидаясь лифта и не сказав мне ни слова, пошел за ней вниз по лестнице.
И это потрясло меня больше всего. Я, который только что любил или, говоря по-русски, имел его дочь, был для него никто и даже – ничто.
Раздавленный, я подошел к окну, выходящему на 189-ю стрит. Где-то сбоку, справа, по-прежнему гудел мост Джорджа Вашингтона, и внизу, в узком просвете улицы, широкое зеркало Гудзона отражало заходящее солнце. А прямо подо мной, через дорогу, Элианна, газуя сверх всякой меры, нервно, рывками выводила с парковки своего синего торпедообразного монстра по имени Shevrolet Corwette Stingrey 1976 года. И рядом с ней, но чуть позади, не то пастухом, не то надзирателем нависал черный Mercedes-Benz 560 SEL. На его лобовом стекле ветер трепал прижатую «дворником» розовую квитанцию-штраф за нелегальную парковку посреди мостовой. Но хозяин «мерседеса» даже не счел нужным снять эту квитанцию. Дождавшись, когда «корвет» выехал на проезжую часть и рванул вверх по улице, он конвоиром покатил за своей дочерью.
Я проводил их взглядом и еще постоял у окна, слушая рев ее машины, все удаляющийся в сторону Квинса и Лонг-Айленда. А потом перевел взгляд на свой матрац, сдвинутый нашими страстями поперек комнаты. Рядом с ним, на полу, пеной этих страстей валялись скомканные простыни.
Н-да, – горько сказал я сам себе, – недолго музыка играла…10
В печку интереса эмигрантов к WWCS – первой русской радиостанции в США – нужно было постоянно подбрасывать информационные дрова, чтобы люди знали и видели, на что мы расходуем присланные ими деньги. Поэтому раз в неделю я публиковал в «Новом русском слове» репортажи и фотографии из нашей будущей студии на двенадцатом этаже офисного здания № 500 на Восьмой авеню. Здесь Карганов и Палмер сняли под нашу радиостанцию целую анфиладу комнат, и я подробно описывал, как Дмитрий Истратов и Арнольд Басов, бывшие звукорежиссеры Киевской киностудии, радиоинженер Михаил Каплан и инженер трансляционного центра WBIA Джей Гольберг монтируют новенькую звукотехнику и радиооборудование, как столяры обивают стены будущей студии пробковыми щитами для полной звукоизоляции от шумов Восьмой авеню и расположившейся по соседству, на нашем же этаже, редакции газеты «Новый американец» во главе с Сергеем Довлатовым, Виктором Меттером и Евгением Рубиным, а мебельщики заполняют новыми канцелярскими столами, креслами и шкафами мой кабинет, фонотеку и комнату редакторов и синхронных переводчиков.
В ответ на эти репортажи приходили новые чеки и посылки для нашей фонотеки – грампластинки и кассеты с классической музыкой, песнями Вертинского, Утесова, Козина, Шульженко и других звезд российской эстрады, а также передачами «Радионяни». Хотя грабители шереметьевской и брестской таможен отнимали у эмигрантов ковры, серебряные ложки, обручальные кольца и даже семейные фотографии, принуждая нас всех становиться ярыми антисоветчиками, мы не расстались с Россией, а увезли ее с собой тоннами книг и грампластинок…
А еще я занимался составлением будущих радиопрограмм, подбором синхронных переводчиков и пиарил наше будущее радио не только в русской колонии, но и в высоких американских кругах. И, конечно, в этом моей первой помощницей стала Элианна Давидзон – как же без этого!
Ах да, я забыл рассказать, как она вернулась. Впрочем, сами понимаете, не мог же отец запереть ее дома и не пускать даже на занятия в Columbia University – Колумбийском университете. Тем более, что за летний курс в High Business school, Высшей бизнес-школе этого университета, он заплатил 2200 долларов! А кампус этого университета находится как раз на западе 116-й стрит, то есть всего-то в семидесяти трех кварталах от меня по Риверсайд-драйв. И вышло, что я, оказывается, очень удачно поселился – что такое семьдесят кварталов для «шевроле-корвет» мощностью 270 лошадиных сил?! Ровно через четыре дня после позорного бегства Эли из моей квартиры, рано утром и буквально через минуту вслед за тем, как Миша ушел на работу, раздался телефонный звонок. Продирая глаза, я сонно подошел к телефону:
– Алло…
– It’s me, – робко сказала она. – Can I come over? (Это я. Могу я зайти?)
– Sure…
Я выглянул в окно. На улице Миша отъезжал с парковки на своем трижды латаном-перелатаном «понтиаке», а на его место, всхрапывая мотором, уже парковался ее синий монстр. Эли, я понял, стояла тут давно и, как только увидела, что Миша вышел из дома, позвонила с угла, из уличного телефона-автомата.
Но теперь мы уже не теряли время на чтение следующих глав моего нетленного «романа века». Как сказано у непревзойденного Исаака Бабеля: «Я не знаю, когда она успевала снять перчатки». Едва я закрыл за Эли входную дверь (на этот раз двумя поворотами ключа), как она, опередив меня, уже лежала абсолютно голая на моем еще теплом матраце и, простирая ко мне руки и высокую грудь с призывно торчащими сосками, виновато смотрела на меня снизу вверх своими лукаво-карими глазами.
Я вспомнил, что Элианна на иврите
– I have only twenty six minutes to my lessons in my University, – шепнула она. (У меня только двадцать шесть минут до занятий в университете.)
Так началась эта игра в «кошки-мышки» с ее по-немецки настырным еврейским отцом. Очень скоро он просек сексуальные эскапады своей распутной дочери и стал выслеживать ее у меня до и после занятий в Business school Колумбийского университета. И первый раз ему это удалось довольно легко – по ее синему «шевроле-корвету». Обнаружив его на 189-й улице, мистер Давидзон уже наверняка знал, где его дочь, и вновь ломился в мою дверь. Но на этот раз я нашел противоядие. Подтянув телефон на всю длину провода поближе к входной двери, я, не снимая трубку, набрал на скрипучем диске «011» и закричал нарочито испуганно:
– Police! Help! Somebody is breaking my door! My name? I am Vadim Dvorkin! My address? It’s 350 West 189 Street, apartment 4K… (Полиция! Помогите! Кто-то ломится в мою дверь! Как меня звать? Я Вадим Дворкин! Мой адрес? 350 Вест 189 стрит, квартира 4К…)
В ту же минуту мистера Давидзона как ветром сдуло.
Мы с Эли осторожно выглянули в окно.
Мигая аварийными огнями, черный «мерседес-бенц 560 SEL» упрямо стоял напротив парадной двери моего дома.
– I have to go, – горестно сказала Эли. – Я должна идти.
– Откуда он знает мой адрес?
– Я дура, – призналась она. – Когда ты позвонил и продиктовал свой адрес – помнишь? – я так спешила к тебе, что оставила эту записку на столе.
– Как же ты меня нашла?
– Ну, я же в бизнес-скул, у меня хорошая память…11
Это был очередной вечер нашего Культурного центра в синагоге на 72-й стрит. Поскольку сарафанное радио и «Новое русское слово» разнесли по кругам русской эмиграции восторги о нашем первом вечере, зал был не просто переполнен – люди стояли даже вдоль стен! Но я приготовил им совсем другую программу.
Арнольд Басов, в прошлом звукорежиссер Киевской киностудии, включил «Хава Нагилу». Прослушав первые такты, я жестом дал ему знак смикшировать звук и сказал в микрофон:
– Добрый вечер, друзья! Сегодня у нас необычный вечер. Сегодня в зале сидят Дэвид Харрис, которого вы все знаете по Вене и Риму… Подождите аплодировать. Рядом с ним Людмила Торн из «Дома Свободы», Эстер Рутберг из «Юнайтед Джуиш Апил» и Грета Шитакес, моя и ваша ведущая из НАЙАНЫ. И здесь же ребе Кугел, директор этой синагоги, который не понимает по-русски, но я посадил к нему Элианну Давидзон, она ему все переведет. А теперь можете им поаплодировать, потому что это они боролись за то, чтобы нас выпустили из СССР, ходили на демонстрации, доставали своих конгрессменов и собирали деньги на нашу дорогу и наши пособия в Америке.
Зал охотно зааплодировал, гости принужденно встали и поклонились залу.
– А сейчас, – сказал я со сцены, – как президент Культурного центра, которого вы сами выбрали, я хочу открыто и честно сказать нашим гостям, что все, что вы рассказывали им в ХИАСе, в Американском посольстве и в НАЙАНЕ о бедственном положении евреев в СССР, – чистая ложь!
Зал возмущенно загудел, послышались голоса:
– Как ты смеешь? Негодяй! Предатель! Вон со сцены!
Я поднял руку:
– Одну минуту! Сейчас я вам докажу, что быть евреем здесь, в Америке, куда труднее, чем в СССР. Здесь, чтобы быть евреем, нужно ходить в синагогу, соблюдать еврейские праздники и, конечно, сделать себе обрезание. Иначе кто будет считать вас евреем? А в Советском Союзе? Если у вас папа или мама евреи – всё, вы уже еврей на всю жизнь, даже обрезание делать необязательно! Есть у вас обрезание или нет, знаете вы идиш или не знаете, соблюдаете субботу или не соблюдаете – неважно, всё равно вы еврей, и всё тут!..
Зал успокоился – понял, что я их развел.
– Правда, – сказал я, – некоторые пытаются уйти от своего еврейства, меняют фамилии, имена и отчества, и в паспорте, в графе «национальность», им за большую взятку пишут в милиции, что они русские, украинцы или даже узбеки. Но это не помогает. Потому что есть у нас такая поговорка: бьют не по паспорту, бьют по морде. А поговорки, как вы знаете, это выражение народного опыта. Представьте, какой опыт мордобоя нужно было схлопотать, чтобы родилась такая поговорка!
Тут Басов, сидя у магнитофона, включил «Эх, дубинушка, ухнем!».
Зал засмеялся.
Переждав первый куплет, я снова дал Арику знак смикшировать звук и продолжил:
– Я вам больше скажу! Однажды моя сестра ехала автобусом с работы. Это было в центре Москвы, на Ленинградском проспекте, в пять часов дня. Сидя в автобусе, моя сестра достала из сумки книжку Баха Jonathan Livingston Seagull, «Чайка по имени Левингстон», и стала читать. И вдруг сидевший рядом хмельной мужик толкнул ее локтем в бок и сказал на весь автобус: «Видали, бля! Жидовские книжки тут читает! Ты вали в свой Израи́ль жидовские книжки читать! А у нас тут нехер ваши жидовские книжки читать, тут вам не библио́тека!»
Сестра пересела на другое место, но мужик двинулся за ней и стал толкать ее в спину, крича на весь автобус: «Вот жидовье! Пошла отсюда! Там будешь свои жидовские книжки читать!»
Был полный автобус пассажиров, но никто не заметил, что у нее в руках не еврейская книжка, а английская. Так он и вытолкал ее из автобуса. Так что, как видите, даже англичанин может в СССР стать евреем, если будет на людях английские книжки читать…
Басов включил советскую эстрадную песню: «Не повторяется такое никогда…», и зал опять засмеялся.
– Нет! Это неправда! – прокомментировал я. – Еще как повторяется! В Киеве мой приятель ехал в трамвае, и на остановке в трамвай вошла женщина с собачкой. А собачка, извините, вдруг взяла и пописала. Пассажиры стали возмущаться – безобразие, почему разрешают в трамвае с собаками ездить? И тут поднимается один мужик и говорит: «Та шо вы шумите? Якшо мы жiдов терпiм, шо воны з нами iздят, так собак тiм бiлше можно терпеть!»
А теперь подумайте, кто в такой обстановке может не только жить, но стать победителем и народным любимцем?..
Тут Басов включил песню Эдуарда Хиля: «А нам не страшен ни вал девятый, ни холод вечной мерзлоты! Ведь мы ребята, ведь мы ребята…» – и зал со смехом зааплодировал.
– Вот именно, – сказал я внахлест. – Мы еще те ребята! В Советском Союзе никто не может испытывать такой радости быть победителем, как евреи! С помощью процентных норм и запретов там на каждом шагу создают условия, чтобы ты был вынужден стать самым талантливым, самым знающим и, вообще, самым лучшим!
Музыка – «Вся жизнь впереди, надейся и жди…»
А я продолжал:
– И до того в СССР дошла забота о евреях, что никого там не отпускают жить за границей… Если какой-нибудь украинец или узбек напишет заявление в ОВИР, что хочет уехать из СССР, то его за это или в тюрьму, или в психушку сажают. А евреям – нет, нам опять привилегии, тысячи евреев каждый год уезжают теперь кто в Америку, а кто – даже в Израиль! Представляете, во враждебную страну, с которой у СССР никаких нет отношений! Ну разве это не проявление заботы партии о евреях? Ведь ни одна нация не имеет таких возможностей!
Музыка – украинский хор с песней «Я славлю партию!..» и – хохот в зале.
Прослушав часть этой кантаты, я снова дал Арику знак смикшировать звук и сказал:
– А теперь я скажу вам главное: быть евреем в СССР не только почетно, но и выгодно! Да, не удивляйтесь! Сегодня в Баку еврейская невеста стоит десять тысяч рублей! За что платят такие деньги? Только за то, чтобы еврейка согласилась на фиктивный брак с азербайджанцем и вывезла его из СССР! И вот я хочу, чтобы с помощью нашего радио WWCS весь мир узнал о том, что сейчас в России наступил исторический период обращения азербайджанцев, грузин, русских и даже украинцев в евреев! Русские, армяне, литовцы и даже калмыки дают взятки, чтобы в архивах паспортных столов «нашлись» данные, будто их родители евреи. А один мой знакомый художник по имени Сергей Иванов пришел в ОВИР и потребовал, чтобы его выпустили в Израиль, потому что он еврей. «Как так? – сказали там. – Какой ты еврей? Ты же Иванов Сергей Иванович!» – «А я чувствую, что я еврей!» – «Но у тебя папа чистокровный Иван Сергеевич Иванов! И мама русская, вот же документы!» – «А я чувствую, что я еврей!» И, представьте, его отпустили из СССР как еврея! Разве это не исторический период? Веками нас крестили, убивали, мазали губы салом, называли жидовскими мордами, уничтожили синагоги, еврейские школы, газеты и театры, и вдруг – дожили! Русские записываются евреями! Полтавские антисемиты платят взятки, чтобы им прислали вызовы из Израиля! Грузины мечтают выдать своих дочерей не за грузин, а за евреев! Латыши мечтают жениться не на латышках, а на еврейках! А вы говорите, плохо быть евреем в СССР! Путем особой конкуренции советская власть постоянно поддерживает в нас дух борьбы и азарт быть победителем. Даже если ты не хочешь принимать участие в этой борьбе и записываешься русским, рано или поздно тебя все равно разоблачат и – бац по морде! А ну-ка, жидовская морда, хотел скрыть, что ты еврей? Не выйдет! Давай становись самым лучшим, самым умным и самым талантливым! Как Чухрай! Как Ландау! Как Утесов! Как Ботвинник! Как Барто! Как Бернес! Как Эфрос! Как Инбер! Как Левитан! Как Каверин! Как Маршак! Как Галич! Как Корчной! Как Тухманов! Как Драгунский! Как Светлов! Как Гроссман! Как Полевой! Как Высоцкий! Как Митта! Как Быстрицкая!..
Зал не выдержал и начал аплодисментами вторить моему речитативу. А я продолжал:
– Как Раневская! Как Дунаевский! Как Райкин! Как Володин! Как Крамаров! Как Ромм! Как Юлиан Семенов! Как Горин! Как Кунин! Как Гердт! Как Брагинский! Как Кобзон! Как Долина! Как Броневой! Как Бродский!..
Тут зал встал и, стоя, стал аплодировать в ритме моего списка. Но я поднял руку:
– Минутку! Сейчас вы сядете! Как Троцкий! Как Свердлов! Как Каганович! Как Шварцман, пытавший еврейских врачей…
Зал возмущенно загудел и сел.
А я сказал:
– Ладно, давайте и дальше начистоту! Советская пресса называет нас «колбасной» эмиграцией. Мол, мы с вами уехали в Америку за жратвой. И здесь кое-кто тоже так считает и относится к нам презрительно, видят в нас только швейцаров и полотеров. Так вот, я прошу встать всех, у кого в Союзе не было колбасы. Не стесняйтесь! Пожалуйста, режиссеры, артисты, художники, врачи, журналисты, адвокаты! Если у вас в России не было в холодильнике колбасы, масла, сыра, мяса – что там еще? Встаньте, пожалуйста!
Никто не встал, ни один человек. Зато все с любопытством крутили головами по сторонам.
Я сказал:
– Тогда я тоже сяду. Для полноты картины. Даже при тотальном дефиците на продукты, одежду и все остальное мы там были и сыты, и одеты, и даже имели автомобили. Ведь мы были самые талантливые и, вообще, самые-самые. А в Америку я приехал – тут все наоборот. Тут даже евреи меня евреем не считают. Они говорят: «Ду ю спик идиш? Ду ю релиджиус? Дид ю хэв брит-мила?». Нет, говорю, откуда мне знать идиш, если в СССР нет ни одной еврейской школы? И как я могу быть религиозным, если еще в детском саду меня сделали атеистом? И как я мог иметь бармицву, если в тот год, когда мне исполнилось четырнадцать, в Полтаве разбили последнюю синагогу? А они говорят: ах так? Значит, ты не еврей! Постойте, говорю. А как же моя еврейская мама? А как же все мои дедушки и бабушки, до восьмого колена чистокровные евреи? Разве это не в счет? Нет, говорят, это не в счет. Вот у нас, говорят, в синагоге есть один японец, у него мама и папа японцы, а дедушки и прадедушки – вообще, самураи, но он ходит в синагогу, соблюдает кошер и субботу, сделал себе обрезание и выучил иврит – вот он настоящий еврей. А ты, говорят, гой [4] .
Мама моя Сарра! Бабушка Стерна! Прабабушка Хая! Вы видите, что происходит? Сначала они тут боролись, чтобы меня выпустили из СССР, ходили на демонстрации, атаковали ООН и Советское посольство, а когда я, наконец, согласился на их уговоры, покинул такую замечательную страну, как СССР, где меня на каждом шагу считали евреем, и приехал к ним в Америку – так теперь они не хотят признавать меня евреем! Ну вы только подумайте! Никаких льгот за то, что я еврей, тут нет. Никому не надо доказывать, что я самый талантливый, всем на это плевать, даже в НАЙАНЕ! И никто не хочет выйти за меня замуж, чтобы иметь возможность уехать со мной в Израиль! Но это ужасно! Даже в сабвее, когда я пытаюсь читать английскую книжку, никто не кричит мне «жидовская морда». И даже когда совершенно нагло держу в руках еврейский «Форвард» или израильский «Моарив» – все равно никто на меня не обращает внимания! Это выводит меня из себя. Я не умею жить, чтобы все вокруг делали вид, будто не видят, что я – еврей! И вот я предлагаю две вещи. Первое: от имени нашего Культурного центра призвать всех советских евреев выйти на демонстрацию против нашей дискриминации в США. И второе: раз уж мы, русские евреи, с детства приучены побеждать в любой конкуренции, то на фига нам учить английский язык? Неужели мы Америку не научим говорить по-русски? Ведь первое русское слово – «водка» – Америка уже выучила. Осталось совсем немного – научить ее кричать «жид» и «жидовская морда». После этого все американские евреи сразу поймут, как прекрасно быть евреем в СССР.
И Арик Басов снова включил «Хава Нагилу».
А Грета Шитакес, моя бывшая ведущая из НАЙАНЫ, сказала мне, выходя из зала:
– I knew from the beginning that you were a son of a bitch! (Я с самого начала знала, что ты сукин сын!)
12
Конечно, в следующий раз Элианна поставила свою машину в трех кварталах от меня, на South Pinehurst Drive. Но и мистер Давидзон был не лыком шит, он с немецкой дотошностью объехал с десяток кварталов вокруг, нашел-таки ее синий «шевроле-корвет», но не стал, конечно, ломиться в нашу дверь, а начал названивать нам по телефону. Не зная поначалу, что это он, я после десятого, наверное, звонка, все-таки отжался от разгоряченной Эли, вышел в гостиную и снял трубку: «Алло!» Но ответом было молчание. «Алло, говорите! – нетерпеливо повторил я, еще храня и нянча свое возбуждение. – Чурайс, это ты?» Снова тишина. Я бросил трубку и пошел в свою комнату к «еврейке бешеной», простертой на матраце. Но не успел и нагнуться к ней, как новый телефонный звонок заставил меня вернуться в гостиную. «Fuck!» – выругался я не столько по поводу этого телефона, сколько по поводу падения сами знаете чего. И снял трубку:
– Алло!
Никто не ответил.
– Алло! Да говорите же, блин!
– It’s him… – сказала Эли за моей спиной.
Я повернулся. Она стояла у окна и кивком головы показывала на улицу. Там, через дорогу, мигая габаритными огнями, снова торчал черный «мерседес» ее отца. А его высокая фигура маячила поодаль в телефонной будке на углу.
Не давая отбоя, я положил трубку рядом с телефоном, обнял Эли за талию и потащил обратно на матрац.
Но вы смогли бы заниматься любовью под непрерывное пиканье телефонной трубки?
– I need to go… (Мне нужно идти…) – сказала Эли, когда я бессильно откинулся на спину.
И так это продолжалось неделями. А потом мы все-таки придумали, как прятать от него ее машину, – Эли ставила ее на платный паркинг в ближайший подземный гараж на Бродвее угол 186-й стрит. Но, во-первых, это стоило шесть долларов за полчаса. Во-вторых, пока она бежала оттуда ко мне, а от меня туда, мы из этого получаса теряли от восьми до десяти минут. А в-третьих, когда она, опаздывая, конечно, на занятия, приезжала в университет, ее отец уже стоял у входа в шестиэтажное здание Business School. Не знаю, получала ли она оплеуху, Эли никогда не говорила мне, как он ее встречал. Будь я на его месте, я бы наверняка врезал ей так, как это положено в России. Но он был американским адвокатом, компания Kroll & Davidzon Park Avenue Law Consulting Ltd., и не мог поднять руку даже на дочь, в Америке любой публичный скандал чреват потерей клиентуры и бизнеса.
Но больше всего меня бесило то, как он игнорировал меня – напрочь и категорически. Словно я ничто и имя мое никто. Словно я кусок дерьма, плевок или жвачка, которую нужно просто стряхнуть с его единственной дочери. Да если бы он пришел ко мне с бутылкой или – черт с ним, даже без бутылки, а просто как мужчина к мужчине и поговорил со мной по-мужски, даже набил бы мне морду – при его росте и весе это было вполне возможно, – я, быть может, если и не отстал бы от Эли, то хотя бы объяснил ему, кто я и что, – уже президент Культурного центра и главный редактор первой русской радиостанции в США! Уже лауреат премии имени Бориса Смоляра, а в будущем…
Но ему было совершенно наплевать на мое настоящее и будущее.
И потому в те двадцать минут, на которые прибегала ко мне его дочь, я любил ее с таким мстительным напором, что она задыхалась от своих непрерывных оргазмов, отползала от меня к стене и кричала: «Все! Хватит! Все! Я не могу больше!»
Но, как я уже цитировал великого русского философа и антисемита, женщина испытывает чувство благодарности мужчине за каждый акт соития. И если я еще не знал, относится ли это к китаянкам, то к американской еврейке Элианне это относилось целиком и полностью, иначе она бы не летала ко мне каждые два дня на своем «шевроле-корвете».
А потом, в начале августа, мистер Давидзон, как все нью-йоркские миллионеры, вообще улетел с женой на Martha\'s Vineyard, элитный остров вашингтонских политиков возле Кейп Кода, и Эли стала работать со мной в WWCS. С ее помощью я на прекрасном английском языке стал рассылать сотни писем во все правительственные организации и фонды с подробным описанием значимости нашей будущей радиостанции и получать в ответ поздравления и Good luck! от конгрессменов и даже от губернатора штата Нью-Йорк, которые я тоже публиковал в «Новом русском слове». Таким образом, престиж нашей будущей радиостанции поднялся так высоко, что когда я привез Элианну на экскурсию по Брайтону (ну, или она привезла меня туда на своем реактивном «Шевроле-Корвете»), Марик «Гром», хозяин магазина International Food, огромного, как «Елисеевский» в Москве, но с полным американо-украинско-кавказским ассортиментом продуктов и собственными кондитерским и коптильным цехами, тут же повел нас наверх, в свой кабинет на втором этаже, налил по рюмке какой-то уникальной настойки собственного приготовления и сказал с укором:
– Вадик, ну зачем ты написал в газете, что у меня есть рыболовный флот?
– Марик, я же делаю из тебя легенду Брайтона!
– Пока ты делаешь из меня легенду, ко мне приходят крутые ребята и требуют бабки за протекшн не только магазина и ресторана, но и флота.
– А разве у тебя еще нет флота? – делано удивился я.
– Конечно нет.
– Так будет, поверь мне! – и я повернулся к Элианне: – Эли, посмотри на него. В этом маленьком еврее вся энергия нашей нации. Когда-нибудь я напишу роман «Легенды Брайтона», и он будет главным персонажем! Потому что этот маленький одессит приехал сюда всего шесть лет назад, когда тут только начинали селиться первые эмигранты. Тогда – скажи ей, Марик, – здесь был сплошной гармидер [5] , грязь и террор черных бандитов и наркоманов.
– Это правда, – подтвердил Марик. – Давай выпьем.
– Подожди, – попросил я. – Дай мне представить тебя настоящей американке! Марик с женой поселился тут, потому что рядом море, как в Одессе, и пошел работать таксистом. А когда наших тут стало прибывать, он арендовал в местном «гроссери стор» кусочек прилавка, поставил за него свою жену и на своем такси стал возить ей из «Астории», где живут украинцы, полтавскую колбасу, пельмени, вареники с вишнями и что еще, Марик?
– Ну, всякое… – сказал Марик. – Давай вже выпьем!
– И ты видишь, что из этого вышло? – я обвел рукой вокруг. – Сейчас у него двухэтажный магазин и ресторан со своими кондитерским и коптильным цехами.
– Но флота нет, – сказал Марик.
– Так будет! – снова сказал я. – За это и выпьем!
Мы выпили, и я спросил:
– Марик, как мне найти Якова Майора?
– А зачем тебе Яша? – спросил Марик.
– У нас же скоро открытие станции. Я сделаю цикл передач про самых легендарных людей нашей эмиграции. Майор будет второй легендой после тебя.
Марик польщенно улыбнулся и снял телефонную трубку:
– Сема, найди мне Яшу Майора. И еще. Сейчас к тебе придет Дворкин с настоящей американской красавицей. Накорми их по-нашему.
– Марик, – удивился я. – Ты что, был в Тарасовке в «Кооператоре»?
– Никогда не был, а что там? – спросил он.
– О, это целая история. Когда-нибудь я опишу ее в своем романе, а сейчас, если хочешь, расскажу вам двоим.
– Тогда еще выпьем, – Марик снова наполнил рюмки какой-то рубиновой ежевично-райской настойкой.
И я рассказал им «за Тарасовку», что в сорока километрах от Москвы по Ярославскому шоссе. Три года назад я заехал туда на своем «жигуленке» и обнаружил на бывшей рабочей столовой новую гордую вывеску «Ресторан “Кооператор”» – первый знак косыгинской экономической реформы. Но внутри все было почти как раньше, только шашлыки были настоящие, не из свинины, а из баранины, и даже соус подали настоящий – гранатовый «Наршараб». Пораженный этой революцией, я через месяц привез сюда Александра Борисовича Столпера, классика советского кино, постановщика эпохального фильма «Живые и мертвые», а еще раньше – «Парень из нашего города», «Жди меня» и «Повесть о настоящем человеке». То был короткий период нашего творческого союза, когда Столпер уговаривал меня написать для него сценарий о летчиках, а я его – снять фильм о правозащитниках и диссидентах. Но на этот раз шашлыки тут были отвратительные и даже соус не гранатовый, а томатный. Разозлившись, что я так опростоволосился перед классиком, я в ответ на двадцатирублевый счет швырнул на стол двадцатипятирублевку, буркнул официанту: «Сдачи не надо!» и вслед за Столпером вышел из ресторана.
И тут случилось неожиданное – официант побежал за нами до машины и умолял, буквально умолял приехать еще раз, обещая, что «все будет иначе». «Да ладно!» – отмахнулся я, и мы уехали. А месяца через два, уже зимой, я снова оказался в тех краях – голодный и с юной русской дивой. Мы свернули к «Кооператору» и вошли в ресторан. В предбаннике (поскольку фойе или вестибюлем этот коридорчик назвать язык не поворачивается) сидели, бездельничая, все официанты, человек пять или шесть. Но, увидев нас, один из них буквально взвился в воздух и кинулся ко мне со словами: «Ой, спасибо, что пришли! Я так рад! Сюда, сюда, пожалуйста!» – и через весь зал провел нас куда-то вглубь, мимо кухни, где за плитой стоял толстый грузин в белом халате и белом колпаке. Держа у губ маленький микрофон, этот грузин говорил довольно громко: «Зелень падними! Свежий памидоры тоже падними! И свежий редиску…» Я поразился – откуда в декабре свежие помидоры? – и вслед за услужливым официантом прошел в пустую заднюю комнату, которая тоже оказалась залом, только для VIP-гостей, как сказали бы в Америке. Мы сели за стол, официант тут же принес тяжелое меню и спросил: «Вас как кормить? По-вашему или по-нашему?» «А в чем разница?» – поинтересовался я. «Ну, – сказал официант, – по-вашему, это когда вы сами выбираете себе блюда в меню. А по-нашему, это когда я приношу вам все меню, потому что у нас все вкусно!»
И он оказался настолько прав, что с тех пор мы чуть ли не каждую неделю приезжали туда большой киношной компанией, и Боря Бланк, известный кино– и театральный художник, написал большую, в стиле Пиросмани, картину «Ужин в Тарасовке». На этой картине четыре сценариста – автор «Белого солнца пустыни» Рустам Ибрагимбеков, автор «Мертвого сезона» Саша Шлепянов, автор «Москва слезам не верит» Валя Черных, а также ваш покорный слуга плюс сам Боря Бланк с женой – сидим за столом, а рядом, с подносом в руках, стоит Амиран Ильич, хозяин «Кооператора», он же бывший шеф-повар знаменитого московского ресторана «Арагви».
– А как нас будут кормить в твоем ресторане? – спросил я у Марика. – По-нашему или по-вашему?
– Идите! – сказал он. – Там уже все готово.
Мы вышли из магазина «Интернэшнл фуд» и по шумному Брайтон-Бич-авеню пешком прошли полтора квартала до ресторана «Националь». По дороге Элианна ошарашенно озиралась по сторонам, читая бесчисленные русские вывески: «РЕСТОРАН “САДКО”», «АПТЕКА», «МАГАЗИН “ЗОЛОТОЙ КЛЮЧИК”», «РЕСТОРАН “БАКУ”», «СОВЕТСКАЯ ХИНКАЛЬНАЯ», «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН “ЧЕРНОЕ МОРЕ”», «МЕБЕЛЬ», «СВЕЖАЯ РЫБА», «КАФЕ “БЕЛАЯ АКАЦИЯ”». Витрины пестрели русскими объявлениями: «СЕЙЛ» и «СКИДКА – 70 %!!!». Вдоль тротуара тянулись лотки с надписями: «ЧЕБУРЕКИ», «ЖАРЕНЫЕ КАШТАНЫ» и «МОРОЖЕНОЕ АЙС КРИМ». Стоявшие за этими лотками пенсионеры и пенсионерки кричали громко, как, наверное, в двадцатые годы кричали на Привозе:
– Гарячи чебуреки!.. Жарены каштаны!.. Мороженое Айс-крим!..
А выставленный из магазина «ВСЕ ДЛЯ ДОМА» динамик гремел голосом Владимира Высоцкого: «Протопи! Протопи ты мне баньку по-белому! Я от белого света отвык…»
В витрине этого магазина висел плакат: «ФИНСКИЕ САУНЫ – СКИДКА 50 %!»
– Where I am? – изумлялась Эли. – In Russia? (Где я? В России?)
– В
Еще через десять минут мы с Элианной сидели совершенно одни в огромном, роскошном, с видом на море, но закрытом еще для публики ресторане «Националь», принадлежащем Марику «Грому», и два расторопных официанта во фраках, белых манишках и бабочках обслуживали нас так, как даже в Монако обслуживают, наверное, только королевских персон. А кормили, конечно, еще лучше – с шампанским и черной икрой.
За окном, внизу, на улице, было многолюдно, несмотря на будний день. Шумные и небрежно одетые мужчины, матерком перекликающиеся друг с другом через мостовую, молодые, но налитые жирком телки с торпедными сиськами, голыми животами и в таких тесных шортах, что ягодицы, казалось, вот-вот выкатятся из них упитанными колобками, пожилые хасидки в париках и наши молодящиеся старухи на высоких каблуках, с жирной косметикой на лицах…
– So, – сказала Эли, практикуя мой английский. – It’s your people, right? (Итак, это и есть твои люди. Да?)
– Да, – усмехнулся я, практикуя ее русский. – Как сказал бы старик Башевис-Зингер, если завтра придет Мессия, он придет к ним, больше не к кому.
– Who is that major you wanna meet? – спросила Эли. (Кто этот майор, которого ты ищешь?)
– Майор – это его фамилия, – сказал я. – Наверное, его деда звали Меир, а в паспорте записали Майор. А вообще он кинооператор, во время войны прошел с кинокамерой до Берлина. А здесь он президент Ассоциации ветеранов Второй мировой войны. Советские таможенники не дали им вывезти их боевые ордена и медали, но они вывезли свои орденские книжки и справки о боевых ранениях. И каждое Девятое мая устраивают тут, на бордвоке, свои парады и борются за право получать такие же пенсии, как ваши ветераны войны. Разве они меньше пролили крови за победу, чем американские солдаты? Ты меня слышишь?
– Нет, – честно призналась Эли, ложкой уплетая черную икру.
Как всем двадцатилетним, ей была до лампочки Отечественная война. Всего три часа назад она встала с моего нищенского матраца на 189-й улице и теперь смотрела на меня такими глазами, что впору было все бросить и лететь на ее ревущем «корвете» в ближайший мотель.13
Сегодня 42-я улица в Нью-Йорке выглядит совсем не так, как тридцать лет назад. Сегодня это парадная вывеска Америки с роскошными зелено-стеклянными небоскребами, построенными лучшими архитекторами по самой последней архитектурной моде. Но летом 1980-го тут, между Шестой и Десятой авеню, были старые доходные дома с борделями, грязными забегаловками и лавчонками, здесь, как рыбы в нерест, шныряли толпы сутенеров и наркоторговцев, которые каждому прохожему шептали в лицо: Smoke… Girls… Smoke…
И вот как-то днем, часа в четыре, выйдя на углу 42-й и Пятой авеню из русского отдела на втором этаже Публичной библиотеки, где для наших будущих детских радиопередач я копировал полное варшавское издание «Агады», я увидел у стенных библиотечных каталогов Аркадия Львова, одесского писателя, автора романа «Двор». Мы были знакомы по «Новому русскому слову», и я пошел к нему с протянутой для рукопожатия рукой. Но вдруг, не отрываясь от выдвинутого ящика с библиотечными карточками, он сказал:
– Не мешай. Мне некогда с тобой здороваться, я подписал два договора с американскими издательствами и должен написать два бестселлера…
Чувствуя себя оплеванным, я вышел из библиотеки, пересек Пятую авеню и в потоке прохожих на солнечной стороне 42-й стрит направился к станции сабвея на Восьмой авеню.
И тут ко мне подошел высокий черный парень лет двадцати пяти, пристроился справа к моему плечу и негромко сказал:
– Give me three dollars, man! (Дай мне три доллара, мужик!)
Я молчал. Поскольку никакой зарплаты ни в Культурном центре, ни на радио я еще не получал, а работал буквально на голом энтузиазме, то у меня в кармане было всего семь долларов – весь мой с Эли бюджет. А сабвейный токен стоил тогда один доллар, и я не собирался расставаться с половиной всего нашего состояния.
– Give me three dollars, man! – снова сказал черный и толкнул меня плечом с тротуара под колеса машин, летящих по 42-й.
Но я уже был взбешен Аркадием Львовым и устоял, сказав:
– I don’t speak English (Я не говорю по-английски.)
– You speak! – уверенно ответил черный и снова толкнул меня плечом с тротуара. – У меня в кармане бритва, дай мне три доллара или я попишу тебе лицо!
Я не ответил, ведь я делал вид, что не понимаю по-английски.
А он сказал:
– Слушай, мен, я не шучу. У меня бритва в кармане! Дай мне три доллара! Сейчас же!
Я продолжал молчать, и так мы, словно два приятеля, шли по солнечной 42-й улице – я молчал, а он продолжал сталкивать меня на мостовую, говоря мне на ухо:
– Неужели ты хочешь, чтобы я пописал тебе лицо? За три бакса?! Давай три доллара, мен!
Был, повторяю, 1980 год, Нью-Йорк кишел наркоманами, и газеты каждый день писали об очередном ограблении банков и магазинов. И тут один из них, nigger моложе меня почти вдвое и ростом выше на голову, пинал меня мускулистым плечом и, угрожая бритвой, требовал три доллара. А за каких-нибудь пять минут до этого свой русско-еврейский писатель просто вытер о меня ноги!
Так мы прошли с этим негром весь квартал от Пятой до Шестой авеню, когда по его тону я понял, что он уже теряет терпение, и сейчас, на Шестой, это случится – он или столкнет меня под машину, или достанет бритву. Тут я вспомнил Линкольна, который, по слухам, освобождал этих негров от рабства с единственной целью выслать обратно в Африку [6] . Не потому ли его убили? И дикое бакинское бешенство вдруг ударило мне в голову с такой силой, что неожиданно даже для самого себя я заступил этому бандиту дорогу и сказал прямо в глаза:
– What do you want? Fight? Let’s fight! (Чо ты хочешь? Драться? Давай!)
И, наверное, столько решимости умереть за свои последние доллары было в моих глазах, что он вдруг обогнул меня и рванул через Шестую авеню.
И вот, хотите верьте, хотите нет, я побежал за ним! Да-да, столько адреналина прыснуло мне в голову и в ноги, что, как бакинский пацан в уличной драке, я кинулся за ним через Шестую авеню, собираясь догнать его и врезать кулаком по спине!
Поделиться книгой: