Помоги проекту - поделись книгой:
– Живо! Живо!.. По схеме микер-бикицер, – срывал горло Войткевич, подхватив самодельные носилки со стонущим беззубым «старичком» лет двадцати с копейками. – Времени в обрез!..
Хоть и не ждал лейтенант от татар «безумства храбрых», – измельчали, по его наблюдениям, потомки Чингисхана или слишком привыкли к роли карателей. – Но понимал, что даже если не хватит у них храбрости попереть против партизан и двух стволов крупнокалиберной «спарки» «Ли-2», то огонь, вдруг он каким-то чудом и впрямь в пять минут охватит завалы древесного намыва, выкурит. Полезут. И тогда неизвестно ещё, кому эта его затея выйдет боком. И так уже, после расчётливо коротких, пулемёт Хачариди зачастил длинными очередями – и в ответ, хоть и вразнобой, но густо захлопали винтовочные выстрелы, затрещал сорочьей скороговоркой «шмайссер». А надо ещё второй самолет принимать с минуты на…
«Чёрт!» – скрипнул зубами Яша, увидев ещё пару оранжевых огней, вспыхнувших в горном сумраке. – Живо! Примите этот баклажан! – Он почти вбросил носилки поверх трапа в утробу транспортного отсека. – Прости, друг, – это уже взвывшему от боли «старичку». И хотел было похлопать утешительно парнишку по руке, вцепившейся в жердь носилок, как…
– Пленных вперёд! – оттолкнули его сзади. – Пленных в первую очередь!
Впрочем, несмотря на свою озабоченность «ценным грузом», комиссар Портнов первым вскочил на трап, бесцеремонно протоптавшись по ногам раненого. Пленных же – ошалевшего от ужаса СС-штурмана Стефана Толлера и вслед за ним бывшую радистку-разведчицу Асю, как выяснилось, агента абвера, – выругавшись вполголоса, втолкал в трюм уже сам Яша, оттеснив спиной отчаянное столпотворение эвакуирующихся. «Груз» этот был действительно ценным. Им бы уже с весны в разведштабе флота какую-нибудь «радиоигру» с немцами затеять, а они тут последние крохи со стола сметают.
– Эх, своими руками, – успел ввернуть неугомонный Арсений Малахов, огорчённо глядя на свои ладони, которыми только что подбросил задок радистки в мешковатых штанах в тёмный провал двери. Но, заметив хмуро-вопросительный взгляд Войткевича, тут же оттёр ладони о неизменную рваную тельняшку: – Своими руками бы придушил. Всё. Я что? Я уже на позиции, – закончил он лирические «страдания», перехватил из-за спины «шмайссер» и хлёстко звякнул рукояткой затвора.
– Держите их, как чёрта кадилом! – напутствовал морпеха Яков.
– Куда они на хрен денутся… – нырнул под латаное крыло с красной звездой Арсений.
Но, похоже, что куда-то, да делись. Как-то просочились. Чёрное многоточие пулевых отверстий повторило ряд клёпок на стальном листе фюзеляжа возле самой двери.
Яков обернулся, глянул – но разве поймёшь чего в этом содоме? Рёв моторов и шелест пропеллеров на холостом ходу, гвалт, стоны больных и раненых, командный рокот начштаба и деловитая матерщина, бабьи всхлипы… Непонятно даже, откуда начали появляться на закамуфлированном борту вмятины и дыры от пуль.
Лейтенант начал продираться обратно сквозь пропахшую дымом, потом и, казалось, самым ужасом толпу – и наткнулся на товарища своего по майским событиям, сержанта Каверзева.
– Немцы! – коротко пояснил Антон.
И то ли расслышал кто в толпе его слова, то ли сам увидел… как на другом конце поля показались, разворачиваясь один за другим, с полдюжины трескучих мотоциклетов «полевой жандармерии», а за ними высунулось приплюснутое рыло полугусеничного бронеавтомобиля с встопорщенными «жаберными щелями» радиатора. И тогда более или менее организованная эвакуация окончательно перешла грань панического бегства.
– Усім, хто із зброєю, на правий борт! – направил на толпу дырчатое дуло «ППШ» начштаба Руденко, вообще-то человек по-штатскому мягкий и увалень с виду.
– За мной! – продублировал его команду Войткевич. Продублировал и действием, демонстративно передёрнув затвор новенького трофейного «MP-42».
Отрезвлённые их решимостью, партизаны, кто на ногах, начали также выдираться из толпы, но уже с винтовками и автоматами в руках. Хотел было спуститься к ним и Руденко, но вдруг пошатнулся, будто его кто врасплох ударил по плечу и, косо заваливаясь грузным телом, пропал в проёме дверей. Вместо него на вершине трапа показался пилот в потёртом кожаном шлеме и вполне гражданском свитере.
– Всё! Всё, мать вашу, товарищи! – внушительно рыкнул он на толпу с лицом, раскрасневшимся до пота, но вполне флегматичным. Привык к таким авралам, наверное. – Остальные на второй! – ткнул он большим пальцем через плечо, и, подхватив под мышки Руденко, попятился вглубь салона.
Там, за его спиной, вспыхнул молочным светом круг иллюминатора на противоположном борту, и под днищем самолёта загорелась чищеной медью стерня. Второй «Ли-2», с точностью фанерной тренировочной модели, добежал до первого, встал крылом к крылу и грузно опал на хвостовое оперение.
– Назад! – едва удержал Яша толпу, вповалку попадавшую под днище заполненного самолета, чтобы хлынуть к следующему. – Сначала со мной, кто жив. В оцепление!
Он оглянулся, кого б оставить вместо себя. Подбитые автомобильной резиной сапоги начштаба – последнего представителя комсостава, не считая взводных, – уже втянулись вовнутрь.
– От холера! – рванул вслед за ними Войткевич, мгновенно сообразив, что если это и не конец почти обезглавленного отряда Беседина, то невольное назначение его на новую должность. Да ещё, как бы не само… В этой полусотне почти отчаявшихся, измотанных людей старше его армейским званием и нет никого.
– Портнов! – крикнул Яков в грузовой трюм, битком набитый живым и полуживым человеческим мясом. – Я дико звиняюсь, комиссар! Руденко ранен! Принимай командование! Слышишь… Да слышишь ты, поц?! – наполовину всунулся в трюм Войткевич. – Пленных Смерш встречает, куда они на хрен денутся!
Комиссар «услышал», только когда всё тот же «старичок» двадцати с небольшим лет нашёл в себе силы повторить слова лейтенанта ему чуть ли не на ухо. Только тогда.
– У меня приказ! – нервически взвизгнул Портнов, откровенно забиваясь в угол. – Не имею права!
– Говорит, «сволочь я», – кротко передал «старичок», впадая обратно в забытье. – «Не могу…», говорит…
– Ну, лети, гусь, – скрипнул зубами Войткевич, грохнув кулаком по борту самолета. – На юга…
Как-то сразу и вполне естественно отношения его с Портновым не заладились. С первого, можно сказать, взгляда. Ещё две недели назад.
В отряд Беседина флотские диверсанты разведотдела штаба КЧФ, лейтенант Войткевич и старший сержант корректировщик Антон Каверзев, прибыли не далее как вчера. Явились, как легендарные герои, слава которых, как говорится, бежала впереди них самих. Хотя никто толком и не знал, что там такого флотские натворили в Гурзуфе весной этого года, что из-за них пришлось полностью отказаться от эвакуации и снабжения морем. Немецкая береговая охрана, опасаясь повторной высадки диверсантов, каждую гальку на пляже переворачивала, в каждую ракушку заглядывала.
Как бы там ни было, шороху герои навели изрядно, что твой архангел Михаил в Египте, да и в отряд заявились, как небожители.
Повезло. Завернув по дороге в ущелье, где – как знали разведчики! – на крутой каменной стене повис один из грузовых парашютов, сброшенных для них флотским «ТБ-3Ф», обнаружили «гондолу». Да какую! Не разграбленную, в целости и сохранности. Почти. Так и не рискнув лезть на утёс, «добровольцы-оборонцы» расстреляли контейнер из винтовок, выпотрошив несколько бесценных килограммов муки.
Ещё больше разору навёл сам Войткевич, когда, рассудив: «Сгорел сарай, гори и хата…», взобрался на вершину утёса в обход – и выкорчевал изогнутую сосенку, за которую зацепилась «гондола», удивительно точно рассчитанным по времени взрывом гранаты. Даже булыжники кидал, сходные по весу с «Ф-1», глядя на секундную стрелку, чтобы рвануло не на самом контейнере, а с недолётом. Так что кое-что, что в жестянках было запаяно да и в мешочках холщовых непростреленных, уцелело и после того, как гондола грохнулась в щебень осыпи. И явились разведчики в отряд со спиртом, давно не нюханным, сгущёнкой, давно не виданной, мукой для лепёшек, давно не печённых, и с аккумуляторами для рации, давно умолкшей, вызвав закономерную радость у партизан. Как немалую, так, впрочем, и недолгую.
Услышав распоряжение особиста сдать весь имеющийся провиант в Особый отдел под опись, лейтенант Войткевич подобострастно козырнул: «Есть». И тут же демонстративно раздал всё до последнего сухаря в санчасть и мальчишкам, которых к разведгруппе отряда приписано было немало. Чем сразу вызвал расположение их командира Сергея Хачариди, вроде бы рядового партизана из красноармейцев, но державшегося с таким достоинством и ироническим превосходством, что Войткевич сразу заметил:
– А это что у вас за контрреволюция такая?
Хотя, в общем-то, именно этой своей независимостью, той насмешливой «покладистостью», с которой они подчинялись «порядку вещей», «покладистостью», за которой чувствовалась готовность в любой момент и «положить» на все правила, если только они разойдутся с теми, что сам себе положил, Сергей и Яков и были так схожи. Это сразу почувствовал отрядный оракул дед Михась, и посочувствовал особисту:
– Прикладывай, Спиридоныч, к жопе подорожник.
– Чего ты? – опешил капитан госбезопасности Портнов.
– Была у тебя одна геморройная шишка…
В этот так называемый «нижний» лагерь отряда (до «верхнего, как бы основного, где размещались часть бойцов и гражданских, походная мастерская, хозслужбы и санчасть, они так и не добрались) флотские разведчики прибыли не вдвоём. Пригнали впереди себя длинного, измождённого, тощего немца в ободранной и пыльной форме СС-штурмана, с очками, превращёнными в монокль, скорее всего, вопросом: «Гитлер капут?» и, вызвав минутное онемение партизан, смазливую веснушчатую деваху в красноармейской форме.
Онемение было настолько полным, что даже неугомонный Арсений Малахов, собравшийся было вкусно чмокнуть, провожая девичьи формы, – и мешковатые штаны не могли укрыть их от его беспардонного взгляда… – поперхнулся.
Не у немца, а именно у барышни руки были связаны за спиной солдатским ремнем.
На невольный Малахова вопрос: «Что, честь не тому отдала?..» – Войткевич только хмыкнул:
– Отчего же, кто просил, тому и отдала. Комсомольскую.
– Хрен с ней, с комсомольской, – вздохнул Арсений. – Негордые…
Деваха, хоть и не была похожа на пышную «Сюзанну» с одноимённой коробочки пудры, – в лесу особо не зажиреешь, да и фигурка была слишком «точёной», будто токарь со стружкой переборщил, – но всё равно была хороша. Даже отрядный особист Портнов проворчал, хмурясь:
– Что это у вас – девка связана, а фриц…
– А фриц как-то не хочет с ней вместе идти, – перебил его Яков. – Если не свяжем. Люта она с немцами. Сам не знаю чего. Принимай.
Портнов хотел было настоять на объяснениях, но, натолкнувшись на иронически-внимательный взгляд лейтенанта, понял, что не стоит. Не хватало ещё, чтобы ему при всём отряде рубанули:
– Не твоей компетенции дело, мол…
Портнов знал, что по распоряжению Крымского штаба партизанского движения, того же Булатова, Якову следовало отправить пленных, которых, скрепя сердце и отрывая последний кусок, третий месяц таскали за собой партизаны отряда Калугина по горам и по долам, на Большую землю, вместе с больными и ранеными отряда Беседина. Собственно, из-за этой несладкой парочки и «потянул на себя одеяло» Булатов. Сочинский главный партизан не хотел, просто не мог допустить, чтобы пленные через его голову попали в штаб КЧФ. Этак, глядишь, без него будет доложена в Ставку ценная разведывательная информация и, чего доброго, выяснится, что Крымский штаб партизанского движения к столь удачной операции – ну никаким боком…
Поэтому и доставить пленных должен был не кто иной, как сам Портнов, представитель обкома и республиканского НКВД. Один из тех немногих страдальцев, кому довелось по-настоящему хлебнуть из партизанского котелка отвару на дубовой коре. Комиссар и особист отряда Беседина. А Войткевичу – «спасибо за службу» и до свидания. И не сильно попрёшь.
Придя в отряд Беседина, помалкивали и Каверзев, и сам Яков, что к флотской разведке бывший командир разведгруппы отряда Калугина, бывший командир разведроты 156‑й стрелковой дивизии и ещё много чего «бывший», лейтенант (опять) Я.О. Войткевич относится по факту больше, чем по штату. Можно сказать, примкнувший…– Давай, сынок… – удивительно спокойное бормотание расслышал вдруг в этом бедламе Яков у себя под локтем. – Ступай. Воюй. Я тут присмотрю.
Под рукой его оказался партизанский «дух предков» дед Михась. Тощий, как обветшалое пугало, припавшее от старческой сутулости почти до земли. Ему б в самый раз вместе с больными и ранеными.
– Спасибо, отец, – с чувством пожал сухую ладошку лейтенант. – Ты настоящий дед. А этот поц… – Он снова грохнул кулаком по борту самолёта, матерно помянув комиссара. – Чтоб он в Сочи испёкся.
Пророчество Якова сбылось раньше, чем он перекатился под брюхом самолёта на другую сторону, навстречу зондеркоманде «Geheimefeldpolizei» штурмбаннфюрера Габе.
Первый транспортный самолёт загорелся, не успев даже как следует разогнаться.
А на втором, против воли самого Якова, ему пришлось отправиться в Туапсе. В распоряжение разведотдела штаба КВЧФ, где полностью ему доверял только командир 2-й разведгруппы 2-го разведотряда Новик. Тот самый Александр Новик, к отряду которого и примкнул весной 42‑го Яков. Волей-неволей, а надолго.
Правда, чуть позже, когда прорвались в расположение «своего» отряда, кто там к кому примкнул – определялось уже с трудом. Врагов били вместе. И друзей хоронили, – если удавалось похоронить павшего в бою, – тоже вместе.
На этот раз никто не позволил застать себя врасплох.
Почти за сутки агент в штабе КЧФ предупредил, что два первоклассных корабля русских, крейсер «Молотов» и лидер эсминцев, или лёгкий крейсер «Харьков», противники серьёзные, быстроходные и с мощным вооружением, выйдут в ночь на 3‑е августа обстреливать позиции в Судаке и Феодосии.
С учётом дальнобойности их бортовой артиллерии все три батареи береговой обороны пристреляли «квадраты», которые, скорее всего, выберут русские. Авиация и катерники (включая итальянцев) перешли в режим полной боевой готовности, а две субмарины заняли позиции на вероятном курсе подхода к цели. К вечеру над кавказским побережьем, перекрывая сектора обзора друг дружки, барражировали два «хейнкеля» и два «фокке-вульфа» воздушной разведки.
Около девятнадцати часов с «хейнкеля» заметили крейсерское соединение. Но заметили и его (на «Молотове» не только стояла, но и успешно работала первая на ЧФ РЛС), и сразу же начали играть в прятки. Прибавили ход и погнали на запад, то ли к проливу, то ли к болгарским берегам. Разведчик «поверил», проводил крейсера с полсотни миль и отвернул – не по пути, мол. Его сменщик зашел с юго-востока и убедился, что вскоре крейсеры заложили правый поворот и ринулись к Крыму. Но вскоре, хоть и подступили сумерки, обнаружили и этого разведчика, – и тогда «Молотов» и «Харьков» довернули ещё больше и направились точнёхонько к Новороссийску.
«Фокке-вульф» провёл их почти до самой базы, покружил немного карусели с «ЛАГГами», которые прикрывали Новороссийск, и улетел на базу. Темнело быстро и воздушное наблюдение становилось неэффективным.
Через час РЛС дальнего обнаружения на Меганоме засекла на пределе дальности скоростные цели, которые шли по дуге на северо-запад, по мере приближения к Феодосии всё круче заворачивая на север. А тут ещё выкатилась луна, и в её свете за несколько минут до полуночи появился именно там, где его ждали, длинный тёмный силуэт…Спектакль без аплодисментов
«Так страшно, что даже сейчас страшно!..» – поморщился лейтенант Войткевич, глядя в открытую дверь грузового отсека, как вслед за полуторкой с красным крестом в белёном круге на рыжую взлетную полосу заруливает тяжёлый «ЗИС» с парочкой автоматчиков у заднего борта.
Их малиновые погоны предвещали мало хорошего, ещё меньше, чем чёрная, по-штабному холёная эмка, спешившая с другой стороны, – наверняка обкомовская. А тут ещё ленд-лизовский раздолбанный виллис проскакал рытвинами неухоженных складских задворок. А уж от ревности и резвости, не ускользнувших от внимания Якова, ревности и резвости, с которыми «делегация встречающих» чуть ли не наперегонки рванула в сторону самолёта, несло вообще скверно, как из адского котла. Так и представлялось, как минут десять-пятнадцать тому, когда НП противовоздушной обороны только сообщили о прохождении в радиусе прослушки вернувшегося «Ли-2», расплевались горячечной слюной штабные аппараты: «Сразу по приземлении, сюда!»
Куда именно – гадать не приходилось.
Не успели полностью угомониться лопасти пропеллеров, не уселась вздыбленная пыль, и только лишь в сердцах сплюнул механик, разглядывая лохмотья дюралюминия на пробитом крыле, как началось:
– Штаб партизанского движения… – торопливо, не успев окончательно выгрузить свою рыхлую тушу из приземистой эмки, просипел с одышкой. – Майор Достанян… – козырнул короткими пальцами кто-то из замов начштаба Булатова. И только потом, спохватившись, напялил на раскрасневшуюся лысину фуражку, забытую под задницей на сиденье. – Пленных ко мне в машину!
– Смерш! – загородил ему дорогу звонкий отутюженный лейтенант, с которого, кажется, ещё и складскую стружку полностью не обмели, и представился с величественным хладнокровием: – Лейтенант Столбов, отдел фильтрации! Всех в кузов.
– Майор Тихомиров, – с иронической ухмылкой в усы подал наконец голос и третий «делегат» от встречающих, развернувшись на сиденье джипа без дверок. – Контрразведка флота. Вообще-то, пленные взяты моими ребятами по заданию разведштаба флота.
И почему-то кивнул при этом через плечо на двух молодцев, с флотской вальяжностью развалившихся на заднем сиденье «виллиса», будто это именно они умудрились взять в далёком оккупированном Крыму только что доставленных «языков». Молодцы в тельняшках под армейскими гимнастерками тотчас же подскочили с сиденья и с конвойным дружелюбием перебрали «шпагиных» из-за спины под локоть.
– У меня распоряжение Центрального штаба! – то ли воинственно, то ли с перепугу, – одним словом, «по-индюшачьи» заклокотал горлом Достанян.
– Смерш НКВД! – с вдохновением заклятья повторно прозвенел лейтенант Столбов, несколько удивлённый, что с первого раза магическая формула не подействовала.
– Да иди ты?.. – вполголоса хмыкнул Тихомиров. – Ну и что? Мы тоже Смерш, так кому «корешки», кому «вершки»?
– Вы мне просто начинаете нравиться. Хрен вам всем… – устало, но членораздельно ответил за всех Войткевич, ещё более выразительно переложив «шмайссер» на колени. – Первая она, – кивнул он в сторону «сестрёнки», только что выпорхнувшей из фанерной кабинки госпитальной полуторки.
Девчонка, на ходу заправляя рыжий непослушный локон под косынку не первой свежести, деловито подвинула плечиком лейтенанта Смерша.
– Тяжелораненые есть?
– Для вас, мадам, всё, что угодно… – подмигнул Войткевич, спрыгивая с трапа. – Я, например, контуженый… С первого взгляда…
– И сразу на всю голову, – отодвинула хрупкая «сестрёнка» его коренастую фигуру и нырнула в сумрак грузового трюма.
– Петрович, носилки! – выглянула она уже через секунду наружу и скептически сморщила веснушчатый носик, глядя на офицеров, оцепеневших в немом, но оттого не менее напряжённом «противостоянии». – Мы вам не помешаем, товарищи офицеры?
– Ребята… – коротко скомандовал Тихомиров, и оба его бойца, забросив автоматы обратно за спину, живо сиганули из джипа наперехват пожилому «Петровичу», волокущему сразу двое носилок.
– Ну, что остолбенели? Грузить раненых!.. – отчего-то удушливо краснея, тут же раскричался на своих «краснопогонников» Столбов. – Бегом!
И первым, придерживая планшет, заспешил к самолёту сдержанной плац-парадной трусцой.
Беспомощно оглянувшись, майор из Крымского партизанского штаба открыл было рот, – но поскольку распорядиться, кроме водителя, сержанта, ещё более грузной комплекции, чем он сам, было некем, угрюмо проворчал:
– Говорил же, надо было конвой взять…
– И в чьи надёжные и нежные руки я передаю свой бесценный груз?.. – успел между делом, подхватив под колени очередного доходягу, поинтересоваться Яков Осипович у «сестрёнки», озабоченной «пироговским» первичным разбором. – А то у вас тут все представлялись, как воспитанные люди, а вы…
– А я не воспитанная, – мгновенно брызнула девчонка синей искоркой из-под насупленного на белёсые бровки платка. – Как и вы.
– Чем же заслужил столь незаслуженное обвинение? – вынырнул Яша с другой стороны и тоже не без дела, а с резиновым водительским шлангом, позаимствованным с бензобака полуторки.
– Спасибо, держите здесь, – затянула «сестрёнка» жгут маленькими, но крепкими ручонками и продолжила с тою же интонацией: – А тем, что у вас все раненые и больные стонут через раз, а вы треплетесь, как куплетист на эстраде. Поди тушёнку под одеялом жрать, – она, поморщившись, скрипнула резиновым узлом, – …изволили.
– Что вы, – криво усмехнулся Яша, вовсе не желая объяснять, что «треплется» он, выигрывая время, чтобы хоть чуть-чуть разобраться, в чьи руки и в чьё распоряжение придётся попасть и какую линию поведения при этом выбрать. Сейчас, когда он вроде как ещё владеет инициативой, пока идёт разгрузка и сортировка, он остаётся своим, и с каждой минутой зарабатывает если не «индульгенцию», то хотя бы человеческое к себе отношение. – Какая тушёнка, это всё от жестокого одиночества. Что там в лесу? Зайца поймаешь, погладишь промеж ушей – и всех тебе нежностей. А вас увидел…
– Страшно представить, – прыснула девчонка, едва не выпустив узел, – ваши партизанские нежности с зайцами.
– А уж зайцам-то?! – горячо подхватил Яша. – Им-то как страшно. Но вы за них не бойтесь. Мы держим себя в руках, – показал он мосластый кулак.
– Ну так и ещё подержите, – с лукавой серьёзностью посоветовала «сестрёнка». – В кулаке. Пока.
– А потом есть надежда? – оживился Войткевич.
– Потом найдёте в Первом госпитале ефрейтора медицинской службы Желткову, может, и поможет чем.
– Очень… – прижал к груди бледную руку (впрочем, не свою, а очередного раненого) Яша. – Очень надеюсь на помощь вашего ефрейтора.
– Петрович! – задавив в пухлых губах улыбку, не ответила ему ефрейтор Желткова. – Здесь лежачих полно! Спроси, может, аэродром ещё машину даст, хоть на одну ходку!
– А у меня тут баба… – невпопад отозвался Петрович, высунув немало удивлённую, стариковски морщинистую физиономию из дверного проёма в фюзеляже «Ли-2». – Связанная?!
– Ага, докопались, – спохватился Войткевич, вспомнив наконец о своём «бесценном грузе», оставленном привязанным к кронштейну, в самом конце грузового отсека. – Это не баба. Не в первую очередь. Военнопленная. Вынужден вас покинуть… – галантно раскланялся он, всучив перевязочный пакет самому раненому.
– В кулаке он держит, – фыркнула ефрейтор Желткова, провожая его взглядом из-под пушистых ресниц. – А в плен только баб берёт…
Но в правильный на первый взгляд расчёт Якова, да ещё предвещающий приятное знакомство, вмешался досадный, но, увы, очень даже реалистичный фактор. Очередное «шерше ля фам» весьма ограничило Войткевичу возможности выбора.
– Кто сопровождает пленных? – опомнился лейтенант НКВД Столбов, окончательно убедившись, что к рыжему симпатичному ефрейтору медслужбы никак не подступиться.
Нахальный небритый партизан, явно из фронтовиков – судя по манере обходиться без манер, – «окучивал» медсестру, демонстрируя при этом такую распорядительность в погрузке и ловкость в перевязках, что лейтенанту и подле крутиться не стоило. Только позориться. Но, поэтому же, и обрадовался он, когда на его вопрос, в этой суматохе почти риторический, откликнулся тот же «нахал».
Как оказалось:
– Лейтенант Войткевич! – небрежно отмахнул от козырька румынского утеплённого кепи «нахал». – Не пленных сопровождаю, а пленную. Одну. Унтер СС Толлер убит шпионом абвера, бывшим сержантом Приваловой.
– Каким сержантом?! Какой лейтенант?! Комиссар Портнов! – вклинился представитель Крымского штаба партизанского движения, размахивая предписанием. – Комиссар Портнов сопровождает пленных! Вот у меня приказ за подписью начштаба КШПД Булатова!
– Комиссар Портнов, с вашего позволения, почил, убит, – хладнокровно оборвал его Яков, даже не обернувшись в сторону гипертонически-румяного армянина. – Во время боя на посадочной площадке с немцами и татарскими «оборонцами». Есть начштаба Руденко, но он ранен, без сознания. Так что, – повёл он плечами, – поскольку мне было приказано доставить пленных в отряд Беседина, пришлось доставить их и до конечного пункта назначения.
– Пришлось, значит… – со зловещим пониманием протянул лейтенант фильтрационного отдела. – Но прямого приказа командования у вас не было?.. – уточнил он, выразительной «украдкой» покосившись в сторону «рыженькой»: «Так что, барышня, кто тут настоящий герой – это ещё выяснить надо».
– Руденко приказал, – невольно напрягаясь, но пока ещё миролюбиво, пояснил Войткевич. – Лично.
– Ага… – криво ухмыльнулся Столбов. – Будучи без сознания?
– Что вы меня беременеете? – уже мрачнея, процедил Войткевич. – Есть что сказать?
– Я хочу сказать, – с плакатной суровостью отчеканил лейтенант НКВД, – что оставление в военное время расположения воинской части, равно и партизанского отряда, без приказа является дезертирством. И до выяснения всех обстоятельств вы задержаны.
Взгляд, брошенный им в сторону рыженькой медсестры, был почти торжествующим.
– И вообще, странно вы их сопровождаете, что они у вас друг друга убивают по дороге. Прошу следовать за мной! – сделал он окончательный вывод-приговор, то ли её фантазиям по поводу лейтенанта, то ли ему самому, пренебрежительно оставленному за спиной. Оставленному на попечение автоматчиков, тут же отобравших у Войткевича «шмайссер».
Впрочем, и для «рыженькой» нашлась пара слов, чтобы заметила в конце концов кто тут «в бою» днём и ночью без продыху, а кто неизвестно чем занимается. «Ох, как неизвестно…»
– Все легкораненые отправляются в фильтрационный лагерь, – глядя сверху вниз в красный крест белой косынки, оправил он гимнастёрку под портупеей. – Там им окажут необходимую помощь, так что, будьте добры, отфильтровать. То есть отобрать…
– Здесь нет легкораненых, – не поднимая головы, но довольно внятно буркнула «рыженькая».
– А я видел, что есть вообще нераненые, – с заговорщицкой интимностью пробормотал лейтенант, мол, «и так одолжение делаю, мог бы и за сарай отвести. По законам сурового времени…»
– Нераненые, – нехотя согласилась медсестра и подняла на него недобрый прищур глубоких синих глаз. – Но почти у всех ultimam animam agere… [19]
– Прямо-таки у всех… – сглотнул комок чекист.
– Рискнёте? – простодушно распахнула синюю глубь глаз Желткова.
– В госпитале, – снова отдёрнул новенькую гимнастёрку Столбов. – На учёт поставим.
– Так, а что я?.. – растерянно помахал, словно веером, предписанием трагически, до бордового, раскрасневшийся комиссар Достанян. – Кого я?
Хроники «осиного гнезда»
…Больше всех злился и нервничал Гельмут Тёнигес. Причина для негодования у него была, в сущности, точно такая же, как у всех остальных катерников, но сказывался, видимо, темперамент.
Понять любого из командиров, да и моряков из экипажей шнельботов, и самого корветтен-капитана Кристиансена было нетрудно. Всё ведь совпало. И лучший из черноморских противников, новёхонький, перед самой войной построенный советский крейсер, который по всем статьям превосходил свой прототип, «итальянца» [20] , оказался и в непосредственной близости, в доступности, в считаных милях от базы катеров. И произошло это лунной ночью, при минимальном волнении, когда ничто не препятствовало торпедным атакам и преследованию. И три, а потом четыре катера участвовали в атаках, что давало возможность ударов изо всех секторов одновременно, чтобы сократить до минимума возможность «Молотова» уклоняться от торпед. Восемь «угрей», коротко сверкнув гладкими боками в лунном свете, врезались в солёную воду и мчались наперерез и вдогон двухтрубному красавцу, озарённому вспышками выстрелов его двадцати четырех орудий и четырёх крупнокалиберных пулемётов. И всё напрасно.
Поделиться книгой: